Тепло левой стороны (и камуфляж Pro-Hero Динамита)

В свои двадцать пять лет Бакуго Кацуки, Pro-Hero Динамит и по совместительству самый нетипичный преподаватель боевой тактики в академии Юэй, свято верил в три вещи: в абсолютную дисциплину, в точечные направленные взрывы и в то, что Тодороки Шото был создан вселенной исключительно ради того, чтобы испытывать его нервную систему на прочность. Никаких отношений между ними не было — по крайней мере, официальных. Они оставались «просто коллегами» и «вечными соперниками», тщательно, до скрежета зубов скрывая друг от друга тот факт, что оба уже несколько лет были по уши и абсолютно безнадежно влюблены. Тайные взгляды на общих собраниях, ревность к случайным репортерам и глухое молчание вдвоем в лифте — это был их максимум. До сегодняшнего дня. Кацуки стоял посреди залитого утренним солнцем полигона Гамма, скрестив на мощной груди руки. С годами он заметно раздался вширь — свободная геройская черная футболка едва скрывала литой рельеф тяжелых мышц и массивные плечи. Блондинистые пряди лениво трепал майский ветер, а в алых глазах застыло то самое монолитное, пугающее спокойствие, которое пришло на смену подростковой истеричности. — Эй, стадо, — негромко, но так, что эхо прокатилось по бетонным плитам, произнес Бакуго, глядя на замерший перед ним первый курс. — Если еще хоть один дебил промахнется мимо захватного маневра, я лично заставлю его сдавать нормативы в костюме Всемогущего. Вопросы? Первокурсники дружно сглотнули. Вопросов у них не было. Договорить Кацуки не успел — воздух за его затылком резко потеплел, и на плиту полигона бесшумно ступил Шото. Тодороки выглядел ровно так, как Бакуго... ладно, как Бакуго привык тайно рассматривать, пока никто не видит. Длинные красно-белые волосы были перехвачены на затылке небрежной черной резинкой, пара прядей падала на левую сторону лица, частично скрывая рельефный силиконовый шрам. На носу Шото покоились те самые очки в тонкой серебряной оправе. Бакуго считал, что очки Тодороки носит исключительно для того, чтобы издеваться над его силой воли. — Бакуго, — спокойно, с той самой упрямой иронией в голосе произнес Шото, поправляя дужку очков длинным пальцем. — Айзава просил передать, что твоя лекция по синергии стихий слишком... деструктивна. Директор Незу жалуется, что от твоих «точечных примеров» в его кабинете дребезжит сервиз. — Пусть твой директор купит себе пластиковые стаканы, половинчатый, — даже не повернувшись, отрезал Кацуки, чувствуя, как внутри привычно вспыхивает глухой, тщательно подавляемый жар. — Какого хрена ты забыл на моем полигоне? — Мне стало скучно, — Шото подошел ближе, вплотную равняясь с Бакуго плечом к плечу. Кацуки повернул голову, и его алые глаза встретились с разноцветным взглядом Шото за стеклами очков. Между ними мгновенно натянулась та самая плотная, скрытая струна, от которой у обоих перехватило дыхание. Но не успел Бакуго выдать какую-нибудь колкость, как земля под их ногами резко ушла вниз. Это не был взрыв. Это была странная, липкая волна фиолетово-розовой энергии — дистанционная причуда-ловушка, оставленная кем-то из задержанных накануне безумных ученых-генетиков. Она сработала на полную мощность, мгновенно среагировав на их общие ДНК в воздухе и ту самую бешеную, скрытую ментальную химию, которую они так долго прятали друг от друга. — В укрытие, живо! — рявкнул Бакуго, на чистом инстинкте хватая Шото за воротник плаща и дергая на себя, заслоняя своим массивным корпусом. Шото отреагировал синхронно, выбросив колоссальную стену льда и намертво вцепившись в широкое плечо Бакуго. Воздух взорвался неестественным неоновым сиянием. Когда дым рассеялся, Бакуго Кацуки сидел на коленях посреди выжженного круга бетона, тяжело дыша. Рядом, поправляя съехавшие серебряные очки, сидел Тодороки. Оба завороженно смотрели строго вниз — в пространство между ними. Там, прямо на обрывках обгоревшего геройского плаща Шото, лежал маленький, пухлый комочек. Это был младенец. Настоящий, живой грудной ребенок примерно шести месяцев от роду. Малыш лежал на спине, дрыгая крошечными ножками, а на его голове красовались удивительные, мягкие волнистые блондинистые волосы, среди которых яркими огоньками вились сочные красные завитки. Он захлопал огромными алыми глазами, в которых тускло переливался гетерохромный сине-серый отсвет, посмотрел на застывших в шоке парней и издал тихое, довольное: «Агу». — Какого... — выдохнул Бакуго, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Этот мелкий пузан с красными завитками в светлых волосах выглядел так, словно их тайные, самые запретные мысли материализовались прямо на этом бетоне. Шото медленно, дрожащими пальцами потянулся к младенцу, и его обычно холодное лицо вдруг отразило такую дозу растерянной, скрытой нежности, что Бакуго сглотнул. — Папа... Кач... — попробовал выговорить малыш, пуская слюни, но Шото вовремя сориентировался и аккуратно прикрыл ему рот ладонью, пока первокурсники Юэй не начали падать в обморок от масштаба компромата. Кабинет директора Юэй пах дорогим чаем и полной капитуляцией. Незу, лениво помешивая сахар в чашке, читал данные медицинского сканирования, пока шестимесячный малыш на коленях у Шото увлеченно пытался сжевать дужку его серебряных очков. — Итак, господа, — пропищал Незу. — Это биологический синтез. Причуда генетика взяла ваши данные, смешала их на основе той колоссальной скрытой эмоциональной энергии, которую вы так усердно подавляете. Мальчик абсолютно настоящий. Он не исчезнет. Он ваш сын на всю оставшуюся жизнь. — Что?! — Бакуго подскочил, его широкие плечи напряглись. — Этот шестимесячный пакет со слюнями останется со мной навсегда?! Да я даже держать его не умею! Кацуки искренне запаниковал, а из-за его резкого тона и вспышки раздражения между ним и Шото мгновенно проскочила искра привычного отчуждения. И реакция последовала незамедлительно. Малыш на коленях Шото резко замер, его алые глазки наполнились слезами, и он жалобно всхлипнул. В ту же секунду Бакуго попытался возмущенно вскинуть руку, но вместо привычного треска пороха из его ладони с жалким пшиком вывалился кусок грязного, подтаявшего льда. Шото испуганно выдохнул, пытаясь активировать левую сторону, чтобы успокоить ребенка, но из его плеча повалил лишь густой, удушливый дым с запахом жженой карамели. Причуды обоих Pro-героев начали сбоить и умирать на глазах. — Оу, — Незу поднял палец. — Самое главное. Его причуда — «Эмоциональный резонанс». Поскольку он создан из вашей общей энергии, любой разлад, холод или ложь между вами блокирует ваши собственные силы. Если вы будете ругаться или отдаляться друг от друга, вы превратитесь в беспричудных слабаков, а ребенок просто разнесет академию своей гибридной силой от стресса. Вам придется жить вместе. В одной комнате. И поддерживать абсолютную... гармонию. Бакуго медленно перевел взгляд на Шото. Тодороки сидел, прижимая плачущего малыша к своей груди, его длинные красно-белые волосы упали на лицо, скрывая шрам, а в глазах за стеклами очков читалась дикая, кричащая уязвимость. Он посмотрел на Кацуки так, словно умолял его не устраивать скандал. — Черт с тобой, — тише, с трудом подавляя бешеный стук сердца, произнес Бакуго. Он подошел ближе, заставляя себя расслабить массивные плечи. — Всё нормально. Слышишь, мелкий? Мы не ругаемся. Как только Кацуки сделал шаг навстречу и напряжение между парнями спало, малыш тут же притих, ухватившись крошечной ручкой за палец Шото, а по ладоням Бакуго снова побежали нормальные, горячие искры. Вечер в жилом блоке преподавателей превратился в испытание для их скрытых чувств. По приказу Незу их вещи уже объединили в комнате Бакуго. Шестимесячный Харо — так Шото назвал малыша из-за блондинистых волос с красными завитками — мирно лежал посреди огромной кровати, завернутый в одеяло. Бакуго стоял у окна в одной черной майке, демонстрируя мощный рельеф спины. Его алые глаза лихорадочно блестели в темноте. Они не встречаются. Они, черт возьми, просто коллеги, которые тайно хотят друг друга до безумия, а теперь они вынуждены делить одну постель из-за шестимесячного пеленгатора. Шото переоделся в свободную домашнюю футболку и сел на край кровати, распуская свои длинные двухцветные пряди. Без резинки они мягкой волной упали на его плечи. Он снял очки, положил их на тумбочку и посмотрел на Бакуго своими огромными, штормовыми глазами. — Кацуки, — тихо позвал Шото, и в его хриплом голосе проскользнула несвойственная ему мягкость. — Ложись. Харо начинает ворочаться. Если он почувствует, что ты стоишь там один и злишься, мы снова останемся без причуд к утреннему патрулю. Бакуго глухо чертыхнулся, но кровать все-таки залез. Ложиться втроем было тесно. Малыш Харо мгновенно почувствовал тепло с двух сторон, перевернулся на бок и уткнулся крошечным носом прямо в мощное плечо Бакуго. В комнате воцарилась глубокая тишина, из динамика телефона Бакуго на тумбочке едва слышно зазвучал Carpetman: She's smoking Cherry, looking so fine... Burning the bridges, crossing the line... Шото повернулся на бок, лицом к Кацуки. Расстояние между их лицами было от силы сантиметров десять. Бакуго отчетливо видел каждую черточку его лица, рельеф силиконового шрама и пухлые губы. Шото медленно, нерешительно протянул руку и положил свои прохладные пальцы на широкую, горячую грудь Бакуго, прямо над сердцем, которое сейчас готово было пробить ребра от нежности и паники. — Ты слишком громко думаешь, Кацуки, — прошептал Шото, глядя прямо в его алые глаза. — Расслабься. Нам нужно быть единым целым. Ради него. Бакуго посмотрел на руку Шото на своей груди, затем на спящего малыша с красными завитками, а затем его монолитное спокойствие окончательно рухнуло, уступая место чистой, собственнической и безумной романтике. Он протянул свою огромную, горячую ладонь, крепко переплетая свои пальцы с пальцами Тодороки, и аккуратно придвинулся ближе, почти касаясь своими губами его лба. — Спи уже, половинчатый, — приглушенно, с тяжелым вздохом бросил Бакуго, утыкаясь носом в его красно-белые волосы. — Завтра в супермаркет за коляской. И только попробуй отпустить мою руку хотя бы на метр — я лично проверю, как работает этот твой эмоциональный резонанс. Шото тихо, счастливо рассмеялся прямо в его шею, крепче сжимая его ладонь. Они заснули вместе, тайно влюбленные, связанные по рукам и ногам общим шестимесячным будущим, которое теперь навсегда заставит их быть счастливыми вместе. Шестимесячный Тодороки-Бакуго-кто-то-там Харо оказался не просто биологическим принтером двух сильнейших героев Японии, он оказался изощренным ментальным диктатором. Утро в преподавательском крыле Юэй началось не с кофе, а с того, что Бакуго Кацуки, Pro-Hero Динамит, сидел на полу посреди своей некогда суровой берлоги в окружении тридцати банок с гипоаллергенным кабачковым пюре. На его могучих плечах, которые могли выдержать прямой удар бетонной плиты, сейчас висела крошечная слюнявая простыня с принтом в виде взрывающихся подсолнухов. — Слушай меня сюда, мелкий кусок кривой генетики, — Бакуго сурово ткнул массивным пальцем в сторону детского стульчика, куда они с Шото общими усилиями упаковали пухлого Харо. — Повторяй за мной: Ка-цу-ки. Или Динамит. Если ты еще раз назовешь меня той дебильной херней, я... я заставлю Тодороки петь тебе колыбельные. Без наушников. Харо, чьи волнистые блондинистые волосы с сочными красными завитками после сна торчали во все стороны, как взрыв на кондитерской фабрике, увлеченно размазывал пюре по собственным щекам. Он посмотрел на суровое, монументальное лицо Бакуго своими огромными алыми глазами, выдал абсолютно кацуковскую, хищную улыбку и радостно заверещал на всю комнату: — Дада! Дада! Бабах! — Я тебе сейчас устрою «дада», — Бакуго в отчаянии закрыл лицо ладонями, чувствуя, как у него дергается правый глаз. — Почему «дада»?! Откуда это вообще взялось? Я топ-3 про-герой, я гроза преступности, а не «дада»! В этот момент из ванной, бесшумно ступая босыми ногами, вышел Шото. Он уже успел расчесать свои длинные красно-белые волосы, оставив их свободно лежать на плечах, и надел свои тонкие серебряные очки, которые в сочетании со свободной домашней футболкой делали его невыносимо, до скрежета зубов домашним. Увидев Тодороки, Харо мгновенно бросил банку с кабачком, вытянул пухлые ручки и закричал с чистейшим, хрустальным восторгом: — Папа! Папа Тото! Шото подошел к стульчику, ловко поймал летящую в стену ложку и мягко улыбнулся, вытирая салфеткой нос ребенка. Его разноцветные глаза за стеклами очков светились такой неприкрытой, глубокой нежностью, что у Бакуго внутри снова все перевернулось. — Доброе утро, Харо, — спокойно сказал Шото, а затем перевел взгляд на надувшегося Бакуго. В уголках его губ заиграла фирменная, упрямая ирония. — Не переживай так, Кацуки. «Дада» — это очень брутально. Почти как «Динамит», только с упором на то, что ты сегодня в четыре утра качал его на ручках, чтобы он не подорвал наш матрас. — Закрой рот, половинчатый, — буркнул Бакуго, поднимаясь с пола. Их тела предсказуемо оказались в опасной близости друг от друга, и скрытый жар, который они оба так тщательно пытались выдать за «производственную необходимость», мгновенно заставил ладони Кацуки покрыться мелкими, комфортными искрами. Эмоциональный резонанс работал идеально: пока они были рядом и не цапались всерьез, причуды пели от мощности. — Нам нужно заполнить эти чертовы бумаги для Незу. Юридический отдел требует имя и фамилию. Спустя час ковер в комнате был погребен под стопками официальных бланков из Министерства Юстиции. На середине кровати лежал Харо, который уже успел уснуть, ухватившись крошечными пальцами за прядь длинных красно-белых волос Шото — Тодороки пришлось лечь рядом, чтобы не будить мелкого террориста. Бакуго сидел за столом, сжимая в руке ручку с такой силой, что пластик жалобно трещал. — Итак, — процедил Кацуки, сверля взглядом графу «Фамилия ребенка». — Какие варианты? Тодороки-Бакуго? Слишком длинно, этот дебил сломает себе язык, когда пойдет в начальную школу. Бакуго-Тодороки? Звучит как название какого-то всратого гибридного агентства. Шото, лежа на боку и подперев голову рукой, задумчиво смотрел на спящего сына. Солнечный свет из окна падал на его серебряные очки, создавая блики на рельефном силиконовом шраме. — Никаких «Тодороки», — вдруг абсолютно ровно, но твердо произнес Шото. Бакуго замер и повернулся к нему. Его алые глаза сузились. — Ты это серьезно? — Абсолютно, — Шото поправил очки свободной рукой. — Если в документах этого ребенка появится фамилия Тодороки, Старатель узнает об этом примерно через три минуты. Мой отец уже скупил половину детских магазинов в Токио просто потому, что ему приснилось, будто у него родился внук с идеальной причудой. Если он узнает, что у Харо гибридный «Взрывной рассвет», он приедет сюда на своем горящем лимузине, объявит Юэй зоной личного интереса и попытается составить для шестимесячного младенца план тренировок по захвату мира. Бакуго представил себе Старателя, пытающегося учить Харо правильно взрывать кабачковое пюре, и его передернуло. — Конченая семейка, — резюмировал Кацуки. — Именно, — согласился Шото, и в его глазах промелькнула грустная, но острая ирония. — Моя семья — это ментальный Чернобыль. Я не хочу, чтобы Харо рос под этим давлением. Я хочу, чтобы у него была нормальная, приземленная... взрывоопасная жизнь. Пусть он будет Бакуго. Фамилия Бакуго Харо звучит... надежно. Твоя мать, по крайней мере, просто наорет на него, если он натворит глупостей, а не попытается сделать из него символ мира номер два. Кацуки смотрел на Тодороки долгие несколько секунд. Внутри него бушевал целый ураган: этот невыносимый, длинноволосый ублюдок сейчас так просто отказывался от своего наследия в пользу его фамилии. Это не было официальным признанием в любви, но для них, тайно сгорающих от чувств друг к другу, это было чертовски близко к предложению руки и сердца. Или, как минимум, к созданию их собственного клана. Бакуго резко выдохнул, скрывая смущение за привычной грубостью, и с размаху вписал в бланк: Б А К У Г О Х А Р О. — Ладно, половинчатый, — Кацуки поднялся, подошел к кровати и тяжело опустился на край, нависая над Шото своей массивной, широкой фигурой. Его рука легла на матрас в каких-то миллиметрах от бедра Тодороки. — Бакуго Харо. Но если этот мелкий ублюдок унаследует твою привычку жрать холодную собу посреди ночи и тайно издеваться над людьми — ты сам будешь отдуваться перед моей старухой. — Договорились, дада, — тихо, со счастливо-дерзкой улыбкой ответил Шото, глядя на него снизу вверх через стекла очков. — Я сейчас тебе язык откушу, Тодороки, — прорычал Кацуки, но его пальцы на чистом инстинкте скользнули по покрывалу, переплетаясь с прохладными пальцами Шото. Эмоциональный резонанс в комнате достиг такого пика, что воздух вокруг кровати заискрился чистым, теплым золотом, а спящий Харо на секунду приоткрыл один алый глаз, сыто вздохнул и покрепче прижался к своим двум абсолютно, безнадежно влюбленным папам. Официальный бланк Министерства Юстиции с размашистой надписью «БАКУГО ХАРО» еще даже не успел высохнуть, как комната Динамита превратилась в филиал тактического штаба. Бакуго Кацуки стоял посреди разгромленного помещения, уперев руки в бока. Его широкие, массивные плечи тяжело вздымались, а на блондинистом затылке отросшие пряди буквально стояли дыбом от ярости. На полу перед ним валялся перевернутый пластиковый таз, а на люстре, лениво раскачиваясь, висел мокрый детский чепчик с ушками. — Половинчатый, я убью тебя, — негромко, но с такой леденящей душу вибрацией произнес Кацуки, что даже стекла в его массивных колонках жалобно звякнули. — Я вырву твои дурацкие очки и заставлю тебя сожрать эти бланки. Шото, сидевший на краю кровати, даже не вздрогнул. Его длинные красно-белые волосы были собраны в идеально небрежный пучок, а серебряная оправа очков тускло поблескивала в полумраке комнаты. Он лениво перевернул страницу методички по уходу за младенцами и, не поднимая взгляда своих разноцветных глаз, ответил с чисто аристократическим, упрямым спокойствием: — Ты не сделаешь этого, Кацуки. Во-первых, без очков я не смогу заполнить налоговый вычет на подгузники. Во-вторых, ты сейчас злишься, а значит... Договорить Тодороки не успел. Шестимесячный Харо, лежавший между ними в гнезде из подушек, внезапно уловил эту тяжелую волну бакуговского раздражения. Малыш резко открыл свои огромные алые глаза, его пухлые щеки надулись, а волнистые блондинистые волосы с яркими красными завитками встали торчком. Хлопок. Из крошечных кулачков Харо во все стороны брызнули сине-золотые искры вперемешку с ледяной крошкой. Бакуго попытался на чистом инстинкте выставить блок, но вместо мощного направленного взрыва из его ладони вылетело облачко серого пара, которое с тихим звуком «пшик» растаяло в воздухе. Правое плечо Кацуки мгновенно сковал легкий, обидный мороз. Шото, попытавшийся создать защитный ледяной барьер вокруг ребенка, вместо этого выдал струю густого, удушливого дыма с отчетливым запахом жженой карамели, который тут же заставил его закашляться и поправить съехавшие на нос очки. — Твою мать! — рявкнул Бакуго, падая на колени перед кроватью и хватая Харо за пухлые подмышки. — Слышишь, мелкий? Всё! Я спокоен! Я абсолютно, сука, в дзене! Посмотри на меня, я люблю твоего второго тупого папашу, мы обожаем друг друга, мы единое целое, твою налево! Харо посмотрел на искаженное судорогой «дружелюбия» лицо Бакуго, перевел взгляд на кашляющего Шото, который уже тянулся к ним обоим, и удовлетворенно пустил слюну. Силовое поле эмоционального резонанса тут же стабилизировалось: по венам Кацуки снова разлился привычный нитроглицериновый жар, а левая сторона Тодороки перестала дымить. — Нам нужно в магазин, — Шото поднялся, поправляя домашнюю футболку, которая из-за близости Бакуго слегка пропахла порохом. — У нас закончилась молочная смесь, а Незу ясно дал понять, что если Харо проголодается, его причуда перейдет в режим автономного уничтожения Юэй. И нам нельзя отдаляться друг от друга больше, чем на два метра. Иначе мы не сможем даже расплатиться на кассе. — Я пойду впереди, — Кацуки резко поднялся, натягивая чистую черную толстовку, которая плотно облегала его раскачанный торс. — Ты прикрываешь тыл с этой личинкой. И если я увижу хоть одного репортера с камерой — я взорву торговый центр к чертям собачьим. Круглосуточный гипермаркет «Мусутафу-Молл» в восемь вечера напоминал поле боя, но Pro-Hero Динамит и Pro-Hero Шото превратили обычную покупку детских вещей в войсковую операцию. Они двигались по рядам с детским питанием в режиме абсолютной, пугающей синхронности. Бакуго, массивный, широкий, в глубоком капюшоне, толкал перед собой огромную тележку с таким видом, будто это был бронетранспортер. Шото шел строго по правую руку от него — их плечи то и дело сталкивались, высекая невидимые искры из-за бешеной ментальной химии, которую они оба так отчаянно пытались скрыть. На груди у Тодороки в специальном черном слинге-кенгуру сидел Харо, увлеченно грызя завязки от отцовской толстовки. — Ряд номер четыре, — монотонно произнес Шото, глядя в список через свои серебряные очки. — Нужны гипоаллергенные салфетки и крем под подгузник. С экстрактом ромашки. — С какой еще ромашкой, половинчатый?! — прошипел Бакуго, хватая с полки первую попавшуюся банку с суровым логотипом противоожогового геля. — Наш ребенок сделан из тротила и жидкого азота! Ему нужен крем со свинцовыми присадками, а не твоя травяная херня! — Кацуки, если у него начнется сыпь, ты сам будешь объяснять твоей маме, почему у ее внука задница горит в буквальном смысле, — резонно и невероятно язвительно парировал Тодороки, даже не повернув головы. Бакуго замер, его алые глаза недобро сузились. Он резко развернулся, прижимая Шото спиной к стеллажу с детскими бутылочками. Тележка с грохотом остановилась. Расстояние между их лицами сократилось до критических нескольких сантиметров. Бакуго дышал тяжело, его массивный корпус полностью блокировал Шото от редких прохожих. — Ты слишком много разговариваешь в последнее время, Тодороки, — тихо, с глухой угрозой прорычал Кацуки, глядя прямо в разноцветные глаза за стеклами очков. Внутри него все горело от этой вынужденной близости, от запаха мяты и льда, который исходил от Шото. — Ты думаешь, если мы тайно... если мы торчим в одной комнате, ты можешь мной командовать? Шото приподнял подбородок. Его длинные красно-белые волосы скользнули по плечу. На его губах заиграла та самая легкая, упрямая улыбка, которая сводила Кацуки с ума еще со времен академии. — Я думаю, Кацуки, что если ты сейчас не отпустишь стеллаж, Харо решит, что мы деремся. И тогда вся эта секция с детским питанием взлетит на воздух. Бакуго скосил глаза вниз. Малыш Харо в слинге уже подозрительно притих, а его блондинистые кудри с красными завитками начали мелко вибрировать. Из крошечного носа вылетел маленький пузырь из карамельного дыма. — Черт с тобой, — Кацуки резко отпрянул, хватая с полки пачку салфеток с ромашкой и с размаху швыряя ее в тележку. Его сердце колотилось как сумасшедшее. Он был тайно влюблен в этого ледяного ублюдка столько лет, а сейчас они стояли посреди магазина, выбирая присыпку для их общего шестимесячного сына, и Бакуго больше всего на свете хотелось просто заткнуть этот язвительный рот долгим, собственническим поцелуем. На кассе их ждал неизбежный кошмар. Две школьницы, стоявшие в очереди позади них, внезапно замерли, во все глаза уставившись на двух топ-героев. — О боже... это же Динамит и Шото? — шепотом, но на весь магазин пискнула одна из них. — А что это у Шото на груди? Это... это ребенок?! С блондинистыми и красными волосами?! Бакуго медленно повернул голову. Его лицо в этот момент могло напугать даже Все за одного в его лучшие годы. Вокруг его пальцев затрещали опасные, тяжелые искры. — Если этот дерьмовый слух появится в сети... — начал было Кацуки, но Шото мягко, но уверенно сделал шаг вперед, перекрывая его своей фигурой. Его прохладная ладонь как бы невзначай легла на широкое, горячее запястье Бакуго, намертво переплетая их пальцы прямо на глазах у онемевших свидетелей. Эмоциональный резонанс сработал мгновенно — искры Бакуго превратились в мягкое, теплое свечение, а Харо на груди Шото сыто и громко икнул, пуская слюни на чековую ленту. — Это Бакуго Харо, — спокойно, с леденящим душу достоинством произнес Шото, поправляя серебряные очки свободной рукой. — И он очень не любит, когда его пап... когда Pro-Hero Динамит не высыпается. Мы берем эти подгузники. Пакет не нужен. Кацуки молча потащил тележку к выходу, крепко, до хруста сжимая ладонь Тодороки в своей руке. Они вышли на ночную, залитую неоном улицу Мусутафу, ведя за собой свое маленькое, абсолютно незаконное и такое правильное будущее. Кацуки знал, что впереди их ждет ад из бессонных ночей, отчетов Незу и визитов его бешеной мамаши, но пока рука Шото была в его руке, его причуда работала на пределе своей мощности. Академия Юэй повидала многое: нашествия суперзлодеев, крушения полигонов, гигантских роботов и даже ментальные эксперименты директора Незу. Но к тому, что расписание занятий первого курса теперь будет зависеть от настроения шестимесячного Бакуго Харо, жизнь престижную академию не готовила. Вторник начался с экстренного совещания в учительской. Бакуго Кацуки стоял у панорамного окна, скрестив массивные руки на груди. На его суровом лице залегли тени от хронического недосыпа, а свободная черная футболка с длинными рукавами едва скрывала то, как сильно напряжены его широкие плечи. На его груди, в специальном тактическом слинге цвета хаки, мирно спал Харо, утыкаясь носом в рельефные грудные мышцы отца. Мягкие волнистые блондинистые волосы малыша с сочными красными завитками смешно топорщились в разные стороны. — Это абсурд, — процедил Кацуки, переводя убийственный алый взгляд на Айзаву Шоту, который лениво выползал из своего спального мешка. — Какого хрена учебный отдел поставил мои занятия по боевой тактике у 1-А в то же самое время, когда у половинчатого лекция по спасательным операциям у 1-Б? Шото сидел за соседним столом, небрежно перелистывая журнал посещаемости. Его длинные красно-белые волосы были перехвачены на затылке простой резинкой, а серебряные очки для чтения съехали на самый кончик носа. — Кацуки, расписание составляется за месяц, — спокойно, с той самой упрямой и сводящей с ума иронией произнес Шото, поправляя дужку очков длинным пальцем. — К тому же, директор Незу хочет проверить границы нашего... эмоционального резонанса в полевых условиях. Поводок составляет ровно два метра. Мой класс находится на втором этаже, твой — на полигоне Бета. Расстояние между ними — примерно четыреста метров бетона и стали. — Вы оба — профессиональные герои, — подал голос Айзава, прихлебывая желе из пакетика. — Вот и покажите класс. Если жилой корпус взлетит на воздух из-за того, что вы не смогли поделить младенца, я лично заставлю вас обоих сдавать отчеты вручную. До конца года. Харо на груди Кацуки шевельнулся, почувствовав, как у отца от злости мгновенно потяжелело дыхание. Малыш приоткрыл один алый глаз, недовольно надул пухлые щеки и выдал тихое, предупреждающее: — Дада... бабах? — Никаких «бабах», спи давай, — моментально перестроил тон Бакуго, бережно прижимая огромную ладонь к крошечной спине ребенка. Вокруг его пальцев пробежала серия мягких, успокаивающих искр. Напряжение спало, и Харо снова засопел, пуская слюну прямо на геройскую лицензию Динамита, торчащую из кармана. Кацуки перевел взгляд на Шото. Они не встречались. Они были «просто коллегами», которые каждую ночь делили одну кровать, тайно сгорали от любви друг к другу и переплетали пальцы под одеялом, чтобы их общий ребенок спал спокойно. И сейчас мысль о том, что им придется разделиться и уйти в разные концы академии, вызывала внутри Кацуки глухую, почти осязаемую панику. План провалился примерно через четыре минуты после начала занятий. Бакуго Кацуки стоял посреди полигона Бета перед замершим в ужасе классом 1-А. Харо пришлось оставить на попечение Шото, так как на полигоне было слишком пыльно для шестимесячного ребенка. Кацуки чувствовал себя так, словно от него заживо отрезали половину тела. Расстояние между ним и Шото стремительно увеличивалось с каждым шагом. — Так, дебилы, — рявкнул Бакуго, пытаясь активировать свою причуду, чтобы продемонстрировать первокурсникам идеальный направленный взрыв для разрушения препятствий. — Смотрите сюда. Берете угол атаки, концентрируете пот в ладонях и... Кацуки резко выкинул правую руку вперед и нажал на воображаемый спуск. Пшик. Вместо оглушительного взрыва, способного снести трехэтажное здание, из его ладони с жалким свистом вылетела струя абсолютно прозрачной, ледяной воды, которая с тихим шлепком пролилась на ботинки стоящего в первом ряду студента. Полигон погрузился в мертвую, звенящую тишину. Первокурсники испуганно переглянулись. — С-сенсей?.. — заикаясь, произнес староста класса. — Это... новая тактика скрытного тушения пожаров? Лицо Бакуго Кацуки стало багровым. Его широкие плечи задрожали от сдерживаемой ярости. Эмоциональный резонанс разорвался. Из-за того, что Шото был слишком далеко, причуда Динамита мутировала в жалкий садовый шланг. В ту же самую секунду на втором этаже главного корпуса академии Тодороки Шото стоял перед классом 1-Б, держа на руках проснувшегося Харо. Малыш, не обнаружив в зоне видимости своего «Даду», начал подозрительно кривить рот. На его блондинистых волосах красные завитки вспыхнули ярким, опасным светом. — Итак, при спасении пострадавших из-под завалов вы должны использовать правый борт для фиксации... — Шото попытался выпустить тонкую струю льда, чтобы показать, как укреплять несущие конструкции стены. Но вместо идеального, чистого льда из его руки с глухим хлопком вырвался колоссальный столб густого, черного дыма, который за секунду заполнил всю аудиторию. Запахло жженой карамелью и пережаренным попкорном. Включилась пожарная сигнализация. С потолка хлынула вода. Харо, испугавшись громкого звука сирены, закричал на ультразвуке. И в этот момент его собственная гибридная причуда «Взрывной рассвет» сдетонировала от стресса. Окна в кабинете 1-Б покрылись толстой коркой льда, которая тут же начала взрываться мелкими, неоновыми искрами. — Всем эвакуироваться! — спокойно, но с явным налетом обреченности скомандовал Шото, поправляя залитые водой серебряные очки. Его длинные двухцветные волосы намокли и облепили лицо. Тодороки крепко прижал плачущего Харо к себе, выскочил из задымленного класса и на полной скорости рванул по коридору в сторону лестницы. Он знал, что есть только один способ остановить этот апокалипсис. Бакуго летел по коридорам главного корпуса Юэй, снося двери с петель. Его ботинки оставляли на линолеуме мокрые водяные следы — причуда все еще сбоила. Они столкнулись на центральной лестнице между первым и вторым этажами. Шото, мокрый, взъерошенный, в съехавших очках, тяжело дышал, прижимая к груди ревущего Харо. Кацуки, массивный и злой, как тысяча чертей, затормозил в двух шагах от него. — Половинчатый! — заорал Бакуго, но тут же осекся, увидев, как сильно дрожат руки Шото. Разделение причиняло им обоим почти физическую боль. Их тайные, глубокие чувства, которые они так усердно прятали за масками безразличия, сейчас буквально кричали через этот эмоциональный резонанс. Им нельзя было расходиться. Никогда. Бакуго сделал два стремительных шага вперед, преодолевая последнее расстояние. Его огромные, горячие ладони легли на талию Шото, резко притягивая его к себе вместе с ребенком. Кацуки буквально вжался своим широким корпусом в Тодороки, блокируя его у стены лестничного пролета. Он уткнулся носом в мокрые красно-белые волосы Шото, шумно и тяжело вдыхая его запах. — Всё, — хрипло выдохнул Бакуго, и его ладонь переместилась на затылок Шото, крепко фиксируя его. — Я здесь. Спокойно. Харо, оказавшись зажатым между двумя горячими, надежными телами своих отцов, мгновенно перестал орать. Он всхлипнул последний раз, ухватился пухлой ручкой за воротник толстовки Кацуки, а второй — за мокрую футболку Шото. В ту же секунду пожарная тревога в корпусе отключилась. По венам обоих героев ударила колоссальная, чистая мощь их вернувшихся причуд. Воздух вокруг них заискрился теплым, золотистым неоном. Шото медленно поднял голову. Его разноцветные глаза за стеклами очков смотрели на Бакуго с такой пронзительной, кричащей влюбленностью, что у Кацуки перехватило дыхание. Они стояли на виду у всей академии, прижавшись друг к другу так плотно, словно были соулмейтами, хотя не имели на это никаких юридических прав — кроме одного маленького Бакуго Харо, который сейчас довольно сосал палец. — Нам придется объединить классы, Кацуки, — тихо, с хриплой улыбкой прошептал Шото, не пытаясь отстраниться из объятий. — Будем вести совместные уроки боевой тактики и спасения. Прямо на полигоне. Вместе. — Плевать, — буркнул Бакуго, но его пальцы на затылке Шото нежно погладили двухцветные пряди. — Пусть эти дебилы из первого курса смотрят и учатся, как работает идеальная синергия. И если Незу еще раз попробует разделить наше расписание — я взорву его кабинет нормальным, качественным взрывом. Шото тихо рассмеялся, утыкаясь лбом в плечо Бакуго. Коллапс был предотвращен, но их тайная вселенная только что стала еще немного ближе к тому, чтобы стать явной для всех. Часы на стене преподавательского крыла беззвучно отсчитывали два часа ночи. В Юэй наконец воцарилась та редкая, звенящая тишина, которая наступает только после тяжелого дня. За окном шелестел мягкий майский дождь, а неоновый свет от уличных фонарей академии пробивался сквозь плотные шторы, расчерчивая темную комнату Кацуки длинными синеватыми полосами. На огромной кровати, прямо посередине, укутанный в мягкое фланелевое одеяло, спал шестимесячный Харо. Его волнистые блондинистые волосы с яркими красными завитками разметались по подушке, а пухлые губы забавно причмокивали во сне. Малыш спал глубоко и сыто, полностью восстановив свои силы после дневного взрыва на лестнице. Бакуго сидел на полу, прислонившись спиной к каркасу кровати. На нем были только свободные серые спортивные штаны; его мощный, раскачанный торс и широкие, монолитные плечи были открыты. Кацуки рассеянно крутил в руке пустую детскую бутылочку, глядя в одну точку. Его алые глаза, обычно полные контролируемой агрессии или убийственного спокойствия, сейчас казались непривычно уставшими и какими-то... оголенными. Позади него раздался тихий шорох. Шото, который до этого сидел на широком подоконнике, бесшумно поднялся и подошел ближе. Его длинные двухцветные волосы были полностью распущены — мягкие красно-белые пряди падали на грудь и плечи, делая его силуэт в полумраке удивительно хрупким, несмотря на крепкое геройское телосложение. Шото уже снял свои серебряные очки, и без них его разноцветные глаза казались огромными и беззащитными. Тодороки не сел на кровать. Он медленно опустился на пол рядом с Бакуго, близко, так что их плечи соприкоснулись. Кацуки не шелохнулся. Он лишь сильнее сжал пластик бутылочки, чувствуя, как от этого простого контакта по коже мгновенно пробежала волна привычного, лихорадочного жара. Эмоциональный резонанс их причуд сейчас не просто работал — он мягко вибрировал внутри них, заполняя комнату безопасным, убаюкивающим теплом. — Он больше не дымит, — тихо, почти шепотом произнес Шото, нарушая тишину. Его голос после тяжелого дня звучал низко и хрипло. — Незу был прав. Харо — как живой барометр. Он чувствует всё, что мы пытаемся закопать поглубже. Бакуго глухо усмехнулся, запрокинув голову назад и ударившись затылком о матрас. — Закопать? Половинчатый, мы не просто закапываем. Мы несколько лет строили чертов бункер над тем, что происходит между нами. А этот мелкий ублюдок пришел и подорвал фундамент в первый же день. Шото повернул голову, всматриваясь в резкий профиль Кацуки. Синеватый неоновый свет очерчивал упрямую линию челюсти блондина и его мощную шею. — А что происходит между нами, Кацуки? — спросил Тодороки. В его голосе не было иронии, не было той привычной, защитной стебной маски, которую он носил днем перед студентами. Это был прямой, чистый и до ужаса честный вопрос. Бакуго замер. Бутылочка в его руке наконец перестала крутиться. Он медленно повернул лицо к Шото, и их взгляды встретились. Расстояние было настолько малым, что Кацуки чувствовал прохладное дыхание Тодороки на своих губах. — Ты прекрасно знаешь, что, — хрипло, с трудом сдерживая клокочущее в груди чувство, ответил Бакуго. Его массивные плечи напряглись. — Ты думаешь, я железный? Думаешь, мне легко каждый день торчать с тобой на одном полигоне, видеть, как ты поправляешь свои дурацкие очки, слышать твой всратый голос и делать вид, что ты для меня просто «коллега»? Да я сдохнуть готов каждый раз, когда ты подходишь слишком близко, потому что внутри всё горит синим пламенем, Тодороки. Шото слушал его, и его левое, обжёванное шрамом веко едва заметно дрогнуло. Он не отвернулся. Напротив, в его штормовых глазах отразилась такая глубинная, кричащая уязвимость, от которой у Бакуго перехватило дыхание. — Мне тоже нелегко, — так же тихо, но поразительно твердо ответил Шото. Он медленно поднял свою левую руку — ту самую, горячую, — и нерешительно, едва касаясь, положил ладонь на широкую, шрамированную грудь Бакуго, прямо над сердцем Динамита. Сердце под его пальцами билось с частотой отбойного молотка. — Я помню каждый твой взгляд. Помню, как ты закрыл меня сегодня на полигоне. Как прижал к себе на лестнице. Ты думаешь, я не хотел, чтобы это продолжалось? Я... я задыхаюсь в этом одиночестве, Кацуки. Без тебя. Это было абсолютное, полное разоружение. Без причуд, без геройских званий, без упрямства. Только два безумно, тайно влюбленных парня посреди ночной комнаты, у постели их общего сына. Бакуго издал какой-то рваный, полузадушенный горловой звук. Его монолитное спокойствие, взращенное годами тренировок, разлетелось в труху. Его огромная, горячая правая ладонь поднялась и намертво накрыла пальцы Шото на своей груди, вдавливая их глубже, словно пытаясь впечь руку Тодороки в собственную кожу. Второй рукой Кацуки резко, но бережно обхватил Шото за затылок, запуская пальцы в его длинные двухцветные волосы, и потянул на себя. Они столкнулись губами в каком-то отчаянном, собственническом и одновременно невероятно нежном поцелуе. Это не было похоже на взрыв — это было похоже на слияние двух стихий, которые наконец нашли свою гавань. Бакуго целовал Шото жадно, глубоко, забирая его дыхание, сминая его губы с той страстью, которую копил годами, а Тодороки отвечал ему с неожиданным, горячим упорством, крепко вцепляясь свободной рукой в мощное плечо блондина. Длинные красно-белые волосы Шото рассыпались по груди Кацуки, смешиваясь с его жесткими светлыми прядями. Пространство вокруг них на секунду вспыхнуло мягким, золотисто-синим неоновым сиянием — их причуды, синхронизированные абсолютной, чистой искренностью, выдали идеальный температурный баланс. Когда Бакуго наконец неохотно отстранился, чтобы дать им обоим глотнуть воздуха, он не выпустил Шото из объятий. Он прижал его к своему широкому корпусу, утыкаясь носом в двухцветную макушку. Шото уткнулся лицом в изгиб шеи Кацуки, тяжело и часто дыша, его пальцы всё еще крепко сжимали плечо блондина. — Больше никаких бункеров, слышишь, половинчатый? — глухо, с тяжелым вздохом произнес Бакуго в темноту, бережно поглаживая Шото по спине. — Раз уж мы ввязались в это... раз уж этот мелкий Бакуго Харо выбрал нас, мы будем идти до конца. Вместе. Шото тихо, счастливо рассмеялся прямо в его шею, и это был самый искренний звук, который Кацуки слышал от него за всю жизнь. — Вместе, дада, — прошептал Шото, крепче сжимая объятия. — Теперь у нас точно нет другого выбора. На кровати Харо сонно вздохнул, перевернулся на другой бок и еще глубже зарылся в одеяло. Малыш улыбался во сне: ментальное поле комнаты было абсолютно чистым, теплым и надежным. Утреннее солнце Юэй лениво выползало из-за горизонта, наполняя комнату мягким розоватым светом. В преподавательском крыле впервые за неделю царило абсолютное, звенящее спокойствие. Не было ни резких запахов, ни перепадов температуры — только глубокое, размеренное дыхание. Бакуго Кацуки открыл глаза и пару секунд просто лежал, прислушиваясь к этой новой тишине. На его широкой, рельефной груди умиротворенно спал шестимесячный Харо. Малыш уткнулся крошечным носом в черную ткань домашней майки Кацуки, а его волнистые блондинистые волосы с яркими красными завитками смешно топорщились в разные стороны. Рядом, положив голову на плечо Бакуго, спал Шото. Его длинные красно-белые пряди мягкой волной разметались по подушке, а ладонь по-прежнему спокойно и надежно покоилась на запястье Кацуки. После ночного разговора ментальное состояние в комнате полностью стабилизировалось. Харо, будучи живым барометром чувств своих родителей, мгновенно уловил, что между его отцами больше нет глухой стены из недомолвок и скрытого напряжения. Как только взрослые нашли в себе силы открыться и принять свои чувства, тревожность малыша испарилась, а вместе с ней ушли и хаотичные вспышки его гибридной причуды. Харо сонно зашевелился, открыл огромные алые глаза и, переводя взгляд с Кацуки на просыпающегося Шото, тихо и сыто произнес: — Дада... Папа... Агу. — Доброе утро, мелкий, — негромко проворчал Бакуго, но в его обычно суровом взгляде читалась мягкая, глубокая родительская нежность. Он аккуратно пересадил Харо на кровать и повернулся к Шото, который уже привычным движением надевал свои серебряные очки. — Как ты? — спросил Шото, всматриваясь в лицо Кацуки своими штормовыми глазами. Его улыбка теперь была открытой, лишенной прежней защитной иронии. — Непривычно, — честно ответил Бакуго, прислушиваясь к внутреннему состоянию. Эмоциональный резонанс Харо выдал удивительную, глубокую метаморфозу. Причуда ребенка больше не блокировала силы родителей из-за стресса. Напротив, войдя в состояние абсолютной гармонии со взрослыми, Харо мягко погрузил пространство вокруг себя в безопасную, «беспричудную» зону. В радиусе пятисот метров от него силы Кацуки и Шото словно ушли на заслуженный отдых. Это была наглядная демонстрация того, как родительское спокойствие напрямую формирует внутренний мир ребенка. — Незу будет доволен, — Шото аккуратно собрал свои длинные волосы в низкий хвост и взял Харо на руки, внимательно проверяя, тепло ли малышу. — Сегодня у нас по расписанию раздельные занятия. Придется показать студентам, что авторитет преподавателя строится на знаниях и опыте, а не только на демонстрации разрушительной силы. На полигоне Гамма первый курс замер по стойке «смирно». Бакуго Кацуки стоял перед строем, и его массивный, широкий силуэт излучал абсолютную, монолитную уверенность. Сегодня на нем не было геройской экипировки — только тактические брюки и футболка, плотно облегающая плечи. На поясе, в надежной эргономичной переноске, устроился Харо, с интересом разглядывая студентов своими большими гетерохромными глазами. — Итак, — спокойно, но так, что каждое слово веско впечатывалось в тишину, произнес Бакуго. — Сегодня мы разбираем базовую биомеханику движений и координацию в ближнем бою. Без использования причуд. Вообще. — Но сенсей! — подал голос один из первокурсников. — Разве тактика не должна строиться вокруг наших причуд? — Инструмент без базы — это пустышка, — жестко, но по-педагогически глубоко отрезал Кацуки, делая шаг вперед. — Если вы не умеете распределять центр тяжести, контролировать собственное дыхание и читать движения противника по мышечному тонусу, грош вам цена как будущим профессионалам. Причуду можно заблокировать, истощить или украсть. Ваше тело, ваши знания и ваша выдержка — это то, что останется с вами всегда. Бакуго медленно подошел к тренировочному манекену. Без единого треска пороха или искры, на чистой, выверенной технике и идеальном расчете силы он нанес точечный удар, заставив пластиковый корпус манекена согнуться пополам. Студенты завороженно зашептались. Кацуки вел урок с глубоким пониманием процесса, терпеливо исправляя ошибки в стойках первокурсников и при этом плавно покачивая корпус, чтобы убаюкать притихшего Харо. В это же время в главном корпусе аудитория 1-Б погрузилась в интеллектуальный штурм. Тодороки Шото стоял у доски, и его длинные красно-белые пряди лениво покачивались в такт движениям руки с маркером. Серебряные очки строго поблескивали, пока он вычерчивал сложные тепловые карты зданий при спасательных операциях. Здесь тоже не было магии стихий. Лишенный возможности использовать лед и пламя, Шото демонстрировал совершенно иной, познавательный уровень лидерства. Это был триумф чистой аналитики, логики и педагогического терпения. — При эвакуации людей из замкнутого пространства, — Шото плавно повернулся к классу, поправляя дужку очков длинным пальцем, — вы обязаны учитывать не только направление ветра, но и психологическое состояние пострадавших. Паника распространяется быстрее огня. Ваша задача — стать для них точкой абсолютного спокойствия. Говорите четко, двигайтесь уверенно. Люди пойдут за тем, кто контролирует себя. Студенты конспектировали каждое слово, ловя этот глубокий, осознанный взгляд. Без ярких спецэффектов Шото держал внимание аудитории исключительно за счет своей эрудиции и внутренней силы. Это был наглядный урок для будущих героев: истинная сила заключается в умении оставаться надежной опорой в любых обстоятельствах. Однако практическая сторона совместного отцовства требовала от молодых преподавателей четкой логистики. Беспричудная зона, создаваемая спокойным Харо, распространялась на пятьсот метров, но только вокруг самого ребенка. И когда Кацуки и Шото расходились по разным корпусам академии, малыш физически мог находиться только с кем-то одним. В этот четверг очередь была за Бакуго, и это стало серьезным экзаменом на родительскую бдительность. Полигон Бета обдувал сухой майский ветер. Кацуки неторопливо прохаживался вдоль тренировочных зон, внимательно наблюдая за тем, как первокурсники отрабатывают спасательные маневры на ландшафте. Харо, надежно зафиксированный в слинге на его широкой груди, увлеченно рассматривал свои крошечные пальцы. Благодаря полному внутреннему штилю между родителями, причуда малыша вела себя тихо, позволяя Бакуго полностью сосредоточиться на обучении подростков базовой дисциплине и выносливости. В это же время на другом конце академии, в теоретическом блоке, Шото вел семинар. Поскольку Харо был далеко, причуда Тодороки вернулась к своему привычному состоянию. Шото аккуратно вычерчивал тонкие ледяные конструкции на демонстрационном столе, показывая студентам, как правильно укреплять ветхие перекрытия. Его левая рука действовала безупречно, выпуская ровное, контролируемое тепло для плавки материалов. Между ним и Кацуки царило полное согласие, их силы работали идеально и слаженно. Но Шото ловил себя на мысли, что каждые пятнадцать минут проверяет телефон, мысленно координируя свои действия с графиком кормления Харо. Сбой в системе произошел по самой банальной причине, с которой сталкивается любой родитель. Примерно в середине занятия у Харо, сидевшего на груди у Бакуго, выпала из рук и укатилась под бетонную плиту полигона его любимая погремушка. Для шестимесячного ребенка потеря привычного предмета стала сигналом к мгновенному дискомфорту. Малыш замер, его алые глазки округлились, а кудри с красными завитками начали мелко подрагивать. — Так, тихо, маленький, — Кацуки моментально опустился на одно колено, бережно придерживая Харо огромной ладонью и пытаясь дотянуться до игрушки свободной рукой. — Сейчас Дада всё достанет. Не паникуй. Но Харо, уставший от долгого сидения, расплакался. Громкий, требовательный детский крик эхом пронесся по полигону. И ментальное поле эмоционального резонанса, чутко реагирующее на любой детский стресс, мгновенно перестроилось. Защитная беспричудная зона снялась, и гибридная сила малыша выдала спонтанный выплеск энергии. Хлопок. Вокруг слинга закружились сине-золотые искры. Бакуго, у которого резко вернулась его собственная причуда, из-за внезапного смещения баланса случайно выпустил из ладоней струю холодного воздуха, которая тут же превратилась в лед, прочно приморозив его тактические ботинки к плите полигона. — Черт, — процедил Бакуго, не пытаясь вырваться силой, чтобы случайно не испугать Харо еще больше. Вместо этого он сосредоточился на том, чтобы успокоить ребенка, плавно покачивая его на руках и глубоко, размеренно дыша, демонстрируя малышу пример самообладания. — Тихо, Харо. Спокойно. Папа уже идет. Шото в теоретическом корпусе как раз объяснял классу физику плавления льда, когда его левая рука вместо ровного тепла внезапно выпустила легкое облако карамельного дыма. Окна в аудитории мгновенно покрылись тонким узором инея. Тодороки замер, поправляя серебряные очки. Внутренний компас, настроенный на их общий с Кацуки эмоциональный фон, сработал безошибочно. Он почувствовал всплеск детской тревоги на полигоне Бета. — Самостоятельная работа по схемам, — спокойно объявил Шото, собирая журналы. — Староста, за главного. Шото не стал поддаваться панике. Он спокойно, но стремительно вышел из корпуса, создавая под своими ногами ровную, безопасную ледяную дорожку для быстрого перемещения. Его длинные двухцветные волосы красиво развевались на ветру, пока он целенаправленно и плавно скользил через всю территорию академии, рассчитывая траекторию движения до секунды. Родительский опыт подсказывал ему: главное в такой ситуации — принести с собой спокойствие, а не суету. Спустя минуту Шото ровным шагом поднялся на полигон Бета. Бакуго, сохраняя монолитное спокойствие, продолжал баюкать плачущего Харо, плавно переговариваясь с ним низким, успокаивающим голосом. Ледяная корка вокруг его ботинок уже начала подтаивать под действием его собственного тепла. — Я здесь, — негромко сказал Шото, подходя ближе. Его серебряные очки мягко отражали солнечный свет, а длинные пальцы аккуратно опустились в щель между плитами, доставая чистую, запасную игрушку из кармана куртки. Увидев Шото и услышав его ровный, уверенный голос, Харо мгновенно притих. Его алые глаза перестали светиться синевой, он ухватился крошечной ручкой за предложенную игрушку и удовлетворенно вздохнул, утыкаясь носом в плечо Бакуго. В ту же секунду лед вокруг ног Кацуки окончательно растаял, а вернувшаяся беспричудная зона мягко погасила все остаточные искры. Вокруг снова воцарился идеальный температурный баланс. Бакуго сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его огромная, горячая ладонь поднялась и легла на затылок Шото, мягко, с молчаливой благодарностью притягивая его ближе к своему массивному корпусу. Кацуки прижался своим лбом ко лбу Тодороки, закрывая глаза и чувствуя, как их общее дыхание выравнивается. — Нам нужно пересмотреть график, половинчатый, — тихо, с уважением к их новому опыту произнес Бакуго. — Когда один ведет практику, второй должен быть в зоне прямой видимости. Чтобы Харо видел, что мы оба контролируем ситуацию. Это и есть нормальный учебный процесс. — Согласен, Кацуки, — ответил Шото, открыто улыбаясь ему своими штормовыми глазами сквозь стекла очков. — Объединим наши методические планы. Будем вести лекции вместе, прямо здесь, на свежем воздухе. Так Харо будет спокойнее, а студенты научатся работать в команде, глядя на нас. Кацуки негромко хмыкнул, но его пальцы при этом надежно и тепло переплелись с пальцами Шото за спиной засыпающего ребенка. Они стояли посреди полигона — два сильных профессионала, которые только что усвоили главный урок отцовства: для спокойствия ребенка важна не суперсила, а взаимная поддержка, слаженность действий и абсолютная внутренняя гармония.

***

Август накрыл академию Юэй тягучим, медовым зноем. В преподавательском крыле окна были распахнуты настежь, впуская в комнату ленивый стрекот цикад и тяжелый, сладкий аромат цветущих вечерних садов. Солнце уже опустилось за горизонт, оставив после себя густые, персиково-золотые сумерки, которые мягкими волнами ложились на деревянный пол просторной гостиной. За прошедшие три месяца вселенная Бакуго и Шото окончательно обрела свои незыблемые оси. Харо рос удивительно спокойным и смышленым ребенком, чей «беспричудный дзен» стал для молодых отцов привычным, уютным фоном их будней. Их тайная связь, выжженная ночными признаниями, превратилась в прочный, монолитный фундамент, где больше не было места сомнениям. Девятимесячный Харо сидел посреди ковра, увлеченно разглядывая свои пухлые ладошки. За лето он заметно окреп: его волнистые светлые волосы отросли, и яркие красные завитки теперь непослушно спадали на лоб, точь-в-точь как у Кацуки. Малыш был одет в легкий песочный комбинезон, из-под которого виднелись круглые, загорелые коленки. Шото сидел на полу у противоположной стены, опершись спиной о диван. Его длинные красно-белые волосы были свободным каскадом рассыпаны по плечам, а серебряные очки уютно поблескивали в теплом полумраке. В руках он держал новенькую цифровую камеру. Шото мягко настроил фокус, поймав в объектив сначала увлеченного Харо, а затем — Бакуго, который замер на противоположном конце ковра. Кацуки стоял на коленях, его широкая, шрамированная спина и рельефные плечи казались высеченными из темного золота в угасающем свете заката. На нем были только свободные домашние шорты. Он сосредоточенно смотрел на сына, полностью игнорируя направленный на него объектив — за эти месяцы он привык к тихому увлечению Шото документировать их семейную жизнь. — Ну давай, мелкий, — тихо, непривычно мягко позвал Кацуки, протягивая вперед свои огромные, мозолистые ладони. — К папе. Двигай давай. Шото слегка прижмурил левый глаз, глядя на экран камеры. Цифровая рамка мягко очерчивала эту невероятную картину. Он нажал кнопку записи, и едва заметный тихий щелчок утонул в стрекоте цикад. Харо поднял голову на голос. Его огромные алые глаза встретились со взглядом отца. Малыш забавно надул щеки, причмокнул и вдруг уверенно перевалился на живот. Его маленькие ручки уперлись в мягкий ворс ковра. На экране камеры Шото видел каждое мимолетное движение: то, как Харо сначала неуклюже, а затем всё более осознанно начал перебирать коленками, ползя прямо к Кацуки. Шото затаил дыхание, удерживая камеру идеально ровно. Его пальцы на корпусе устройства чуть подрагивали от переполнявшего его кристального счастья. На его губах играла тихая, благоговейная улыбка. Через объектив он видел не только ползущего сына, но и Кацуки — то, с какой трепетной, почти осязаемой осторожностью этот грозный Pro-Hero Динамит держал свои руки, готовый поймать их общее сокровище в любую долю секунды. Но Харо не собирался просто ползти. Достигнув крепкого бедра Кацуки, малыш ухватился крошечными пальчиками за плотную ткань его шорт. На видео четко запечатлелось, как его маленькие ножки напряглись и он, покачиваясь, медленно начал подтягивать свое тело вверх. Комната погрузилась в абсолютную, звенящую тишину. Харо выпрямил колени. Его стопы встали вплотную к полу. Он покачнулся, теряя равновесие, но огромная, горячая ладонь Кацуки мгновенно легла ему на поясницу, не поднимая, а лишь создавая невидимую, монолитную опору. В кадре это выглядело потрясающе: контраст крошечной детской спины и огромной, защищающей руки сильнейшего героя. — Стой, — хрипло, едва дыша, прошептал Бакуго. Его алые глаза горели диким, первобытным триумфом и бесконечной нежностью. — Держи баланс, мелкий. Папа смотрит. Харо замер на двух ногах, балансируя всем телом. Он на секунду повернул голову прямо к камере, словно хвастаясь перед Шото, выдал победное, заливистое «Агу!» и сделал свой первый, самостоятельный, качающийся шаг вперед — прямо в раскрытые ладони Кацуки. Бакуго мгновенно подхватил его, сгребая в свои мощные объятия, и прижал к своей широкой груди. Малыш счастливо рассмеялся, зарываясь пальцами в жесткие светлые волосы отца. Кацуки обернулся к Шото. На его лице цвела такая открытая, сияющая улыбка, какую Шото не видел со времен их юности. Она была зафиксирована на видео навсегда — чистая, неподдельная гордость отца. Шото аккуратно опустил камеру на диван, даже не выключая запись, и плавно поднялся с пола. Он сделал несколько быстрых шагов и опустился на колени прямо рядом с ними. Его длинные пальцы легли на плечо Бакуго, и Кацуки тут же перехватил его руку, притягивая Шото к себе. Шото уткнулся лбом в шею Кацуки, чувствуя, как между ними, прямо на стыке их бьющихся сердец, радостно лопочет Харо. В этот момент ментальное поле комнаты вспыхнуло невероятно мягким, золотисто-синим неоновым сиянием. Это не был выброс энергии от испуга — это был чистый, гармоничный резонанс их абсолютного, бескрайнего счастья. Их причуды сплелись в идеальном температурном балансе, создавая вокруг них едва заметный, искрящийся ореол, который продолжала молча снимать оставленная на диване камера. — Он пошел, Кацуки... — тихо, с благоговением прошептал Шото, и его голос чуть дрогнул от переполнявших чувств. Он поднял голову, глядя на Бакуго сквозь очки, и его разноцветные глаза блестели от подступивших слез радости. Кацуки посмотрел на него в ответ — глубоко, собственнически и с такой сокрушительной влюбленностью, от которой у Шото перехватило дыхание. Бакуго наклонился и нежно, тягуче поцеловал Шото в губы, делясь с ним этим триумфом. — Наш мелкий, — хрипло ответил Бакуго, отстранившись и крепче сжимая объятия, в которых покоились и Шото, и Харо. — И эту запись мы никому не покажем, половинчатый. Она только наша. Камера на диване продолжала беззвучно моргать зеленым индикатором, фиксируя, как золотисто-синие искры их общего резонанса медленно тают в сгущающихся сумерках. Харо, убаюканный мерным стуком двух родительских сердец, уже мирно посапывал, крепко держась крошечными пальцами за жесткую прядь светлых волос Кацуки. — Кацуки, пусти, я выключу технику, — тихо прошептал Шото, попытавшись слегка отстраниться. Его длинные двухцветные волосы мазнули по широкому плечу Бакуго. — Лежи уже, половинчатый, — приглушенно проворчал блондин, но хватку на талии Тодороки не ослабил. Вместо этого он аккуратно переложил спящего Харо поудобнее, устраивая его на изгибе своей мощной руки, и сам откинулся спиной на мягкий ковер. — Никуда твоя цифровая хрень не денется. Шото тихо вздохнул, послушно устраиваясь рядом. Его голова покоилась на плече Кацуки, а разноцветные глаза сквозь серебряные очки задумчиво провожали последние лучи августовского солнца, исчезающие за горизонтом. Свободной ладонью он мягко поглаживал круглую спящую коленку сына. В комнате установился тот самый идеальный температурный режим, который наступал только тогда, когда они были абсолютно честны друг с другом. Никаких сбоев, никаких случайных заморозков или дымных хлопков. Чистый, глубокий покой. — Ты ведь понимаешь, что завтра об этом будет знать весь первый курс? — негромко спросил Шото, прикрывая глаза. — Наша беспричудная зона сегодня во время его шагов накрыла половину тренировочного полигона. Студенты 1-А тридцать минут сидели без своих причуд и просто смотрели, как ты собираешь тренировочный инвентарь вручную. Бакуго глухо хмыкнул, и его грудная клетка мерно дрогнула под головой Шото. — Плевать. Пусть видят, что Динамит может размазать их даже без единого взрыва. К тому же... — Кацуки повернул голову, и его алые глаза в полумраке блеснули мягким, собственническим теплом. — Пусть привыкают. Мелкий растет. Скоро он начнет не просто ходить, он начнет бегать. И тогда радиус его дзена разрастется еще сильнее. Шото приподнялся на локте, аккуратно снял очки и положил их на пол. Без них его взгляд стал еще более беззащитным и нежным. Он посмотрел на Кацуки, затем на спящего Харо, чье личико сейчас выражало абсолютное детское счастье. — Нам нужно будет скорректировать наши патрули на осень, — Шото протянул руку и коснулся шрамированной щеки блондина, медленно ведя пальцами по линии его упрямой челюсти. — Незу выделил нам совместный сектор около жилого квартала академии. Мы сможем брать Харо с собой в закрытой коляске. Бакуго замер, перехватывая ладонь Шото у своего лица. Его пальцы — большие, горячие, привыкшие к грубой силе — невероятно бережно переплелись с тонкими пальцами Тодороки. Он прижал ладонь Шото к своим губам, оставляя короткий, невесомый поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где отчетливо бился пульс. — Будем патрулировать вместе, — согласился Кацуки, и его голос стал на порядок тише и глубже. — Никаких раздельных миссий, пока этот пеленгатор не научится контролировать свои выбросы. Я не собираюсь снова ловить твои ледяные сосульки посреди полигона только потому, что у него выпала погремушка. Шото негромко рассмеялся, утыкаясь носом в изгиб шеи Кацуки. Одиночество, которое когда-то казалось ему вечным и неизбежным, полностью растворилось в этом знойном августовском вечере. У них не было официальных титулов соулмейтов, не было громких заявлений для прессы, но у них был этот деревянный пол, общая фамилия в свидетельстве о рождении Харо и бесконечное, глубинное понимание того, что они — единое целое. На диване камера наконец тихо пискнула, сигнализируя о заполнении карты памяти, и отключилась. Но главный архив этой семьи — с первыми шагами, тихим смехом и переплетенными пальцами — уже был надежно сохранен внутри каждого из них. Сентябрь принес в Юэй долгожданную прохладу, золотые листья на аллеях и... новые тактические проблемы для топ-героев. Харо исполнилось десять месяцев, и он не просто пошел — он побежал. Причем передвигался малыш с поразительной скоростью, унаследованной от взрывных рефлексов Кацуки, и с абсолютным, ледяным упрямством Шото. Но главной проблемой оставался его «беспричудный дзен». Теперь, когда Харо на полной скорости шлепал маленькими ножками по коридорам преподавательского крыла, зона нулевой магии радиусом в пятьсот метров плавно перемещалась вместе с ним, сея легкий хаос среди персонала. Субботнее утро Pro-Hero Динамита началось не с кофе. Кацуки стоял у кухонного острова в одних домашних штанах, его широкие плечи были напряжены, а в руках он держал половник, которым помешивал овсянку для мелкого. Шото сидел рядом за столом в своих неизменных серебряных очках и свободной белой рубашке, лениво просматривая утренние отчеты в планшете. Его длинные красно-белые волосы были собраны в небрежный пучок. — Слышь, половинчатый, — Бакуго даже не повернулся, но его голос прозвучал подозрительно тихо. — А где мелкий? Шото оторвал взгляд от экрана и посмотрел на пустой коврик, где секунду назад Харо увлеченно грыз плюшевого Всемогущего. На коврике сидел только одинокий игрушечный герой. Самого Харо и след простыл. — Он был здесь две минуты назад, — Шото нахмурился, поправляя очки. — Наверное, уполз в спальню... В этот момент Шото попытался привычным движением левой руки подогреть свой остывший чай. Из его пальцев вместо аккуратного огонька вырвалось сухое, серое облачко жженой карамели, а чайник на плите испуганно звякнул. Кацуки резко обернулся, его алые глаза сузились. С его ладоней, которые секунду назад были готовы выдать микро-взрывы от раздражения, не слетело ни единой искры. Чистый ноль. — Он не в спальне, — процедил Бакуго, бросая половник. — Зона сдвинулась. Этот мелкий ублюдок выбрался в общий коридор. В это же самое время в главном офисе преподавателей Айзава Шота пытался активировать свою причуду «Стирание», чтобы успокоить расшумевшегося Сущего Мига. Айзава широко раскрыл глаза, его волосы приподнялись, но... ничего не произошло. Миг продолжал орать в свой встроенный спикер, оглушая всю комнату. — Что за... — Айзава потер переносицу, чувствуя, как его собственные глаза судорожно сохнут без всякого эффекта. — Моя причуда не работает. — Мой голос! Мой идеальный голос звучит как обычный крик! — в панике заверещал Сущий Миг, обнаружив, что его радио-причуда превратилась в тыкву. — Шота, нас атаковали злодеи?! Дверь в офис медленно, со скрипом приоткрылась. Из щели на уровне пола показалась маленькая, пухлая ручка, а затем в комнату уверенно зашагал Бакуго Харо. На нем был забавный комбинезон с капюшоном, украшенным маленькими геройскими рожками, как на маске Кацуки. Малыш держал в зубах пластиковую ложку, а его огромные алые глаза светились абсолютным, исследовательским восторгом. Он посмотрел на замерших преподавателей, выдал сытое «Абу!» и целенаправленно засеменил к рабочему столу директора Незу, который как раз пил чай. К слову, Незу, лишившись своей причуды «Высокий интеллект», в эту секунду просто тупо смотрел на чашку, пытаясь вспомнить, сколько ложек сахара он туда положил. — Объявляю план перехват, — раздался из коридора тяжелый, загробный голос Бакуго Кацуки. Спустя секунду в дверях показался сам Динамит. Без своей взрывной причуды, на чистой физической массе, он выглядел еще более устрашающе. Следом за ним, мягко ступая босыми ногами по линолеуму, шел Шото. Его длинные двухцветные волосы слегка растрепались, а в руках он держал запасной подгузник и бутылочку с водой, как самое важное тактическое оружие. — Харо, ко мне, — спокойно, но твердо скомандовал Шото, опускаясь на одно колено и протягивая к сыну руки. Малыш обернулся, увидел отцов, хитро прищурился и... рванул в противоположную сторону, под стол к Айзаве. — Ах ты мелкий партизан! — рявкнул Бакуго, совершая профессиональный бросок в сторону стола. Поскольку причуды ни у кого не работали, преподавательская комната Юэй на глазах превратилась в арену классического, беспричудного реслинга. Бакуго, используя всю свою выносливость и скорость, полез под стол, но Харо ловко проскочил между его массивными руками, оставив отца сокрушенно рычать в пол. Шото действовал стратегически. Он быстро просчитал траекторию движения ребенка, снял свои серебряные очки, чтобы они не разбились, и плавно перекрыл Харо путь к отступлению возле шкафа с документами. — Поймал, — тихо, со счастливо-упрямой улыбкой произнес Шото, подхватывая сына подмышки. Харо взлетел в воздух, весело болтая ножками и пытаясь дотянуться ладошками до двухцветных волос Шото. Как только ребенок оказался на руках у папы и почувствовал себя в полной безопасности, его внутренний радар успокоился. Ментальный баланс восстановился. Хлопок! Треск! В ту же секунду по комнате пронеслась мощная волна возвращенной энергии. Волосы Айзавы взметнулись вверх, его глаза зловеще загорелись красным, а Сущий Миг случайно выдал такой звуковой аккорд, от которого со стола Незу улетела скатерть. Ладони Кацуки, который все еще лежал под столом, с громким сухим треском выдали порцию нитроглицериновых искр, слегка подпалив ковролин. — Бакуго, Тодороки, — леденящим душу голосом произнес Айзава, медленно поворачивая голову к молодым родителям. — Уберите своего тактического разрушителя обратно в жилой блок. Живо. Спустя полчаса в их уютной гостиной снова царил идеальный порядок. Харо, уставший после своего утреннего побега, уснул прямо на животе у Шото. Тодороки лежал на диване, его длинные пальцы лениво перебирали мягкие светлые кудри спящего сына. Серебряные очки снова были на месте, отражая мягкий свет кухонной лампы. Кацуки сидел рядом на полу, опершись спиной о диван и положив свою массивную голову на бедро Шото. Его огромная ладонь покоилась на лодыжке Тодороки, медленно согревая ее своим естественным теплом. — Больше никакой овсянки с утра, — хрипло проворчал Бакуго, закрывая глаза. — У него от нее слишком много энергии. В следующий раз этот мелкий ублюдок заблокирует всю академию вместе с барьерами безопасности. — Зато мы сработали идеально, — тихо, с нежной улыбкой ответил Шото, наклоняясь и целуя Кацуки в висок. — Чистая тактика ближнего боя. Из нас двоих вышли отличные родители, Динамит. — Еще бы, половинчатый, — буркнул Бакуго, но сильнее прижался щекой к его бедру, чувствуя, как внутри разливается абсолютная, непоколебимая гармония их общего дома. К одиннадцати месяцам Бакуго Харо окончательно превратился в главное тактическое испытание академии Юэй. Он не просто уверенно бегал по преподавательскому крылу, заставляя причуды коллег гаснуть в радиусе полукилометра, — он начал активно осваивать человеческую речь. До этого момента его лексикон ограничивался короткими, емкими звуками. Бакуго он упорно звал «Дада» (что Кацуки до сих пор пытался выдать перед студентами за сокращение от «Динамит»), а Шото доставалось гордое «Папа Тото». Но в середине октября Харо открыл для себя магию сложных предложений и интонаций. И, к несчастью для Шото, первыми учителями мальчика по развитию речи стали не методички для молодых родителей, а сам Бакуго Кацуки и его специфическая манера общения с окружающим миром. Воскресный полдень пах свежезаваренным чаем и полным домашним уютом. Шото сидел на ковре в гостиной, оперевшись спиной о диван. Его длинные красно-белые волосы были собраны в небрежный пучок, а на носу привычно покоились серебряные очки. Он терпеливо собирал из деревянных кубиков высокую спасательную вышку, пока Харо в легком трикотажном ромпере увлеченно подавал ему строительные материалы. Бакуго в одних спортивных штанах возился у кухонного острова. Его широкие, массивные плечи были напряжены — он пытался одной рукой открыть тугую банку с детским яблочным пюре. Банка не поддавалась. Причуда из-за идеального дзена Харо не работала, поэтому рассчитывать приходилось только на физическую силу. — Да чтоб тебя... — вполголоса процедил Кацуки, когда крышка в очередной раз соскользнула, едва не отрубив ему палец. — Чертов тупой кусок дерьма, откройся уже! Шото даже не поднял взгляда от кубиков. — Кацуки, следи за языком. Рядом ребенок. — Да мелкий ни хрена не понимает, он занят твоими деревяшками, — огрызнулся Бакуго, наконец с диким треском срывая жесткую крышку. Харо в эту секунду как раз держал в ручке большой красный кубик. Услышав грохот с кухни, малыш замер. Его огромные алые глаза округлились, волнистые блондинистые волосы с яркими красными завитками смешно встали торчком. Он медленно повернул голову к Шото, затем посмотрел на кубик, который никак не желал вставать на вершину вышки, и с идеальной, чисто бакуговской хрипловатой интонацией отчетливо произнес: — Чё-о-орт. Тупой. В комнате мгновенно воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как на кухне капает вода из крана. Шото медленно замер с протянутой рукой. Он аккуратно снял очки, положил их на ковер и перевел свой разноцветный, штормовой взгляд на кухню. Бакуго застыл с ложкой пюре в руке. Его алые глаза округлились до размеров чайных блюдец. — Я... это не я, — моментально выдал топ-3 про-герой Японии, отступая на шаг назад. — Чёрт тупой! Бабах! — радостно заверещал Харо, вдохновленный произведенным эффектом. Малыш со всей силы хлопнул ладошкой по деревянной вышке, с грохотом разрушая ее до основания. Из его крошечных кулачков от избытка восторга брызнули маленькие, абсолютно безопасные золотистые искры — эмоциональный резонанс на секунду подскочил от чистой детской гордости за свой лингвистический прорыв. — Бакуго Кацуки, ты покойник, — абсолютно ровно, но с такой леденящей душу глубиной произнес Шото, поднимаясь с ковра. Его длинные двухцветные волосы слегка растрепались, а левая — горячая — сторона тела инстинктивно попыталась выдать порцию пламени, но беспричудный дзен Харо тут же мягко погасил тепло, оставив лишь легкий запах жженой карамели. — Слышь, половинчатый, я откуда знал, что этот попугай запомнит именно это?! — Кацуки бросил банку и выставил вперед свои огромные мозолистые ладони в защитном жесте. На его щеках проступил густой, редкий для него румянец смущения. — Я ему каждый день говорю «Кацуки сенсей», а он выбрал чертово дерьмо! Это твоя генетика виновата, у твоей семейки всегда были проблемы с восприятием нормальной речи! — Моя семейка говорит на старояпонском, Кацуки, — Шото подошел к нему вплотную, нависая над кухонным островом. Расстояние между их лицами сократилось до критического. Несмотря на то, что причуды не работали, их ментальная химия мгновенно превратила кухню в зону повышенного давления. Шото смотрел прямо в алые глаза блондина с упрямым, непреклонным вызовом. — И никто из нас не называл пюре «куском дерьма». Если Харо завтра скажет это на общем собрании у Незу, ты сам будешь объяснять Айзаве, почему наш сын оценивает его планы тренировок твоими цитатами. Бакуго тяжело задышал, глядя на пухлые, поджатые губы Шото и на то, как красиво падали красно-белые пряди на его плечи. Внутри Кацуки все привычно перевернулось от этой невыносимой, острой влюбленности, которая за эти три месяца стала только глубже и яростнее. — Ладно, — глухо проворчал Бакуго, резко протягивая руки вперед. Его мощные ладони легли на талию Шото, с силой притягивая его к своему раскачанному торсу через барную стойку. Кацуки уткнулся лбом в его лоб, тяжело выдыхая. — Переучим. С сегодняшнего дня в этом доме все говорят как чертовы монахи в монастыре. Никакого мата. Только «пожалуйста», «спасибо» и «будьте любезны, половинчатый ублюдок». — Без последнего слова, Кацуки, — тихо, со счастливо-дерзкой улыбкой прошептал Шото, послушно подаваясь навстречу его теплу и запуская пальцы в жесткие светлые волосы на затылке блондина. Они столкнулись губами в глубоком, тягучем поцелуе, полностью растворяясь друг в друге. Эмоциональный резонанс в комнате тут же выровнялся до идеального, теплого золотого свечения — Харо, сидевший на полу, почувствовал, что его папы снова пришли к полному согласию. Малыш подполз к кухонному острову, ухватился пухлыми ручками за домашние штаны Кацуки, подтянулся на ножках и, глядя на целующихся родителей, громко и отчетливо выдал свое второе выученное слово: — Люблю. Бакуго и Шото резко отстранились друг от друга, одновременно посмотрев вниз. Харо улыбался во весь свой беззубый рот, протягивая к ним ручки. Кацуки медленно опустился на корточки, подхватил сына на руки и крепко прижал к своей широкой груди. Шото сел рядом, обнимая их обоих со спины и утыкаясь носом в блондинистую макушку с красными завитками. — Ладно, — хрипло выдохнул Бакуго, чувствуя, как внутри разливается абсолютное, бескрайнее счастье, от которого щемило в груди. — Это слово мы оставляем. Понял, мелкий? Вот это повторяй каждый день. К первому дню рождения Бакуго Харо лингвистический кризис в Юэй достиг своего апогея. Словарь годовалого ребенка пополнялся со скоростью лесного пожара, а поскольку Харо унаследовал феноменальную память Шото и экспрессивную подачу Кацуки, его монологи стали главным скрытым феноменом академии. Существование Харо до сих пор держалось в строжайшем секрете от общественности и — особенно — от их бывшего класса 1-А. Кацуки и Шото, прочно закрепившиеся в топ-3 про-героев, прекрасно понимали, какая медийная и злодейская буря поднимется, если мир узнает о существовании ребенка с гибридной причудой двух сильнейших выпускников Юэй. Деку, Урарака, Каминари и остальные до сих пор думали, что Тодороки и Бакуго просто делят одну служебную квартиру ради «оптимизации геройских патрулей». Единственным человеком за пределами их закрытого крыла, кто знал всё от начала и до конца, был Айзава Шота. Более того, именно его бывшие студенты в атмосфере строжайшей секретности выбрали крестным отцом для своего сына. Понедельник начался с закрытого собрания преподавательского состава Юэй. В конференц-зале за длинным столом из лакированного дуба сидели только те, кто имел высший допуск секретности. Директор Незу лениво потягивал свой цейлонский чай, Сущий Миг листал новые методические отчеты, а Айзава Шота, лениво высунувшись из своего неизменного желтого спального мешка, сидел прямо во главе стола. Бакуго Кацуки занимал место в самом конце, скрестив на груди массивные руки. Его широкие плечи были обтянуты строгой черной водолазкой, а алые глаза утомленно буравили лежащие перед ним папки. Прямо рядом с ним на высоком детском стульчике восседал Харо. Малыш был одет в строгий темно-синий комбинезон, а его отросшие волнистые светлые кудри с сочными красными завитками были аккуратно зачесаны назад — Шото лично потратил утром двадцать минут, чтобы усмирить эту бакуговскую шевелюру. Сам Шото сидел по правую руку от сына, привычно поправляя серебряные очки длинными пальцами. Его длинные двухцветные волосы были перехвачены строгой черной лентой. Он сохранял абсолютное, аристократическое спокойствие, пока Харо увлеченно листал детский глянцевый журнал с картинками. — Итак, коллеги, — Незу постучал лапкой по чашке. — Нам необходимо утвердить бюджет на модернизацию тренировочных полигонов после последних разрушений. Сумма выходит внушительной. Бывший класс А, ныне действующие агентства Динамита и Шото, опять стерли в порошок половину полигона Гамма во время совместных учений. Мы не укладываемся в лимиты, а они до сих пор требуют отчетов о том, почему их так часто лишают причуд в этом секторе. Айзава тяжело вздохнул, подпирая голову рукой: — Эти придурки из агентств до сих пор не умеют рассчитывать радиус поражения. Скоро они начнут подозревать, что Юэй тестирует на них подавляющий газ. В этот момент Харо с грохотом захлопнул свой журнал, перевел огромные алые глаза прямо на Айзаву, забавно надул пухлые щеки и с безупречной, хрипловатой интонацией Кацуки отчетливо произнес на весь зал: — Опять дебилы всё сломали. Кошмар какой-то, дядя Шо. Конференц-зал Юэй мгновенно погрузился в мертвую, звенящую тишину. Сущий Миг подавился воздухом, а Бакуго Кацуки моментально густо, пунцово покраснел до самых ушей. Он судорожно ткнул пальцем в сторону Тодороки. — Это не я! — моментально рявкнул Кацуки. — Это половинчатый вчера вечером бубнил над отчетами, пока мелкий засыпал! — Шото вчера читал финансовую аналитику, Кацуки, — ровно, без единой эмоции на лице отозвался Тодороки, даже не повернув головы. Он аккуратно придвинул к Харо тарелочку с нарезанными яблоками. — А вот ты три дня назад, когда Деку случайно зашел в наше крыло и нам пришлось прятать Харо в шкафу, именно этими словами охарактеризовал его визит. Наш сын просто очень любит своего крестного и общается с ним на понятном им обоим языке. Айзава медленно перевел взгляд на годовалого Харо. На суровом, уставшем лице подпольного героя на секунду проступила едва заметная, теплая отцовская улыбка. Он протянул руку из спального мешка и аккуратно взъерошил блондинистые кудри малыша своими длинными пальцами. — Всё правильно сказал, Харо, — спокойно резюмировал Айзава. — Твой Дада в его возрасте выражался еще хуже. Главное, не скажи это Мидории, когда он снова притащится к вам на порог с коробкой пончиков. — Деку — зеленый хвостик, бабах! — радостно заверещал Харо, вдохновленный поддержкой крестного. Малыш со всей силы хлопнул ладошкой по столу. Из его крошечных кулачков от избытка восторга брызнули маленькие, абсолютно безопасные золотистые искры — беспричудный дзен на секунду подскочил от чистой детской гордости, но тут же мягко выровнялся обратно в безопасный ноль. По залу прокатился глухой смешок Сущего Мига. Директор Незу лишь довольно прищурился, делая глоток чая: — Что ж, вербальный прогресс Бакуго-младшего делает наши закрытые собрания куда более честными. После собрания они возвращались в свое крыло через центральную аллею академии. Октябрьский ветер кружил золотые листья, а солнце мягко пригревало сквозь кроны деревьев. Кацуки шел широким, размашистым шагом, толкая перед собой тактическую черную коляску, в которой сидел Харо, увлеченно комментирующий каждую пролетающую мимо птицу. Шото шел рядом, убрав руки в карманы длинного серого пальто. Его красно-белые пряди красиво выбивались из-под черной ленты. — Мы должны быть аккуратнее, — негромко произнес Шото, косясь на сына через стекла серебряных очков. — Если Харо выдаст что-то подобное в присутствии Урараки или Каминари, наш секрет разлетится за пять минут. Денки до сих пор уверен, что детские вещи в нашей прихожей — это «благотворительная помощь для приюта». Кацуки не выдержал и громко, хрипло расхохотался на всю аллею. Его широкие плечи наконец расслабились, а алые глаза наполнились тем самым искренним, горячим светом, который он больше не пытался прятать. — Каминари просто тупица, половинчатый! — Бакуго остановил коляску посреди пустой дорожки и повернулся к Шото, сокращая расстояние между ними до минимума. Его огромная, теплая рука легла на талию Тодороки, притягивая его ближе, прямо к своему массивному корпусу. — Но Айзава прав. Мелкий растет гением. Он знает, кому и что можно говорить. Весь в нас. — В нас, — мягко согласился Шото, и его ладонь легла на грудь Кацуки, чувствуя сильный, ровный стук его сердца. — Такой же проницательный, упрямый и... невыносимо любимый. Они стояли под сенью золотых кленов, полностью заблокированные беспричудным дзеном своего ребенка от всего остального мира. Расстояние между их лицами растаяло. Кацуки наклонился и глубоко, собственнически поцеловал Шото в губы, заставляя Тодороки тихо вздохнуть и крепче ухватиться за его плечи. Их двухцветные и блондинистые пряди смешались, а в воздухе вокруг них закружился едва заметный, теплый золотисто-синий неоновый ореол их идеального эмоционального баланса. Из коляски тут же раздался громкий, восторженный всплеск ладошек. Харо во все глаза смотрел на целующихся отцов, его маленькие рожки на капюшоне забавно покачивались. — Папа! Дада! Люблю! Красиво! — на всю аллею Юэй закричал маленький Бакуго Харо, окончательно утверждая свой лингвистический триумф. Кацуки отстранился от губ Шото, хрипло выдохнул прямо ему в подбородок и, не выпуская Тодороки из объятий, посмотрел вниз на сына. — Вот это правильные слова, мелкий, — улыбнулся Бакуго, и в этой улыбке было всё их общее, скрытое от чужих глаз, но такое бескрайнее счастье. — Вот за это сегодня дядя Шо разрешит тебе подольше поиграть в его кабинете. Ноябрь принес в Мусутафу затяжные холодные дожди и резкий пронизывающий ветер, из-за чего патрулирование перешло в режим повышенной готовности. Для агентств топ-3 про-героев Динамита и Шото это означало тонны бумажной работы. Держать Харо в секрете становилось всё сложнее, особенно когда бывшие одноклассники из 1-А повадились заходить в их общее служебное крыло без предупреждения. Рисковать было нельзя: если эта шумная компания пронюхает о ребенке, медийного взрыва и паломничества бывших одноклассников в их тихую гавань будет не избежать. Вторник начался с экстренной ситуации. Шото сидел за большим письменным столом в их гостиной. На нем были домашние серые брюки и уютный шерстяной свитер кремового цвета, а на носу привычно поблескивали серебряные очки. Он сосредоточенно выводил иероглифы в рапорте для Министерства Героев. Харо, которому недавно исполнился год, устроился прямо у его ног. Малыш в мягком фланелевом комбинезоне с увлечением возводил баррикады из папок с архивными делами, попутно пробуя на вкус пластиковые зажимы и комментируя процесс: «Бумажка — бах! Большой забор!» Кацуки на кухне заканчивал мыть посуду после обеда. Его мощная спина была напряжена, а жесткие светлые волосы забавно топорщились в разные стороны. Из-за присутствия Харо его ладони оставались абсолютно сухими — беспричудный дзен сына действовал безотказно, создавая в квартире зону идеального температурного покоя. Вдруг настенный интерком у входной двери издал резкий, заливистый сигнал, а затем из динамика раздался до боли знакомый, жизнерадостный голос Денки Каминари: — Эй, Бакуго, Тодороки! Вы там живы? Мы с Киришимой и Мидорией мимо проезжали после патруля, решили завезти вам те самые острые карри-булочки из центра! Открывайте, мы уже на лифте поднимаемся! В комнате мгновенно сработал профессиональный геройский рефлекс уровня топ-3. Секретность операции «Харо» была под угрозой. Кацуки в один прыжок преодолел расстояние от кухни до стола, его алые глаза горели паническим триумфом ближнего боя. — План «Абсолютная маскировка», половинчатый! — рявкнул он шепотом, подлетая к Харо. — Зеленый задрот и искрящийся дебил на подходе! Они не должны ничего узнать, иначе нам конец! Шото среагировал молниеносно, понимая, что если Мидория увидит хотя бы одну детскую вещь, его аналитический мозг мгновенно сложит два и два. Тодороки захлопнул планшет, снял очки и бросил их на стол. Одним плавным движением он подхватил Харо подмышки, прерывая его архитектурные изыскания. — Папа Тото? Куда летим? — удивленно округлил алые глаза малыш, крепко вцепляясь пальчиками в свитер Шото. — Тише, Харо. Игра в шпионов. Молчанка, — шепнул Тодороки, стремительно направляясь к массивному дубовому шкафу, где хранились запасные геройские плащи и теплое зимнее снаряжение Айзавы. Кацуки в это время на сверхзвуковой скорости сгребал с пола детские игрушки, погремушки и недоеденные яблочные дольки, запихивая всё это под диван и за шторы. На чистой физике, без единого взрыва, он двигался так, словно зачищал логово злодеев. Шото аккуратно усадил Харо на мягкую полку внутри шкафа, прямо на теплый меховой воротник зимней куртки крестного. — Сиди тихо, дядя Шо скоро придет, — прошептал Шото, целуя сына в блондинистую макушку с красными завитками. — Дядя Шо — спать, Харо — шпион, — заговорщически прошептал в ответ малыш, прижимая палец к пухлым губам с идеальной мимикой Кацуки. Шото прикрыл плотные створки шкафа и защелкнул скрытый замок ровно в ту секунду, когда входная дверь с грохотом распахнулась, и в прихожую ввалилась шумная троица. — Приве-е-ет! — Каминари с разбегу влетел в гостиную, сияя своей фирменной улыбкой. За ним, весело переговариваясь, шли Эйджиро Киришима и Изуку Мидория, у которого в руках была заветная коробка. — Ого, у вас тут как всегда... стерильно. Бакуго стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди и загораживая собой шкаф. Его лицо выражало крайнюю степень желания совершить убийство. — Вы какого хрена приперлись без стука, придурки?! — рявкнул он, и хотя искры с его ладоней не летели из-за дзена Харо, его голос заставил Каминари инстинктивно вжать голову в плечи. — Да ладно тебе, Каччан! Мы же с добрыми намерениями! — Мидория поставил коробку на кухонный остров и завертел головой, поправляя свой зеленый шарф. Он прислушался к своим внутренним ощущениям. — Кстати... А почему у вас причуды опять заблокированы? Я на подходе к вашей двери почувствовал, как Один За Всех внутри просто заснул. И на полигоне Гамма сегодня было то же самое. Кацуки сжал кулаки так, что затрещали суставы, судорожно придумывая отмазку, чтобы Деку не начал копать глубже. — Это... это защитный барьер академии, задрот! — на ходу сочинил блондин, буравя Мидорию яростным взглядом. — Незу проводит испытания против подпольных злодеев в этом крыле! Тестирует подавление зон! Так что захлопни пасть и не ищи скрытый смысл там, где его нет! Шото плавно обошел стол, возвращая очки на переносицу. Его лицо было бледным и абсолютно непроницаемым. — Привет. Спасибо за булочки. Мы как раз собирались сделать перерыв. — Да без проблем! — Киришима широко улыбнулся, проходя к дивану. — О, кстати, Бакуго, а что это у тебя под диваном блестит? Красное такое... У Кацуки внутри всё оборвалось — он вспомнил, что затолкнул туда любимую машинку Харо. Но в этот самый момент дверь в квартиру снова открылась, и на пороге, как ангел-спаситель в черном обличье, показался Айзава Шота. Он выглядел максимально утомленным, его длинные черные волосы привычно закрывали лицо, а в руках был пустой кошачий переносной контейнер. Он мгновенно оценил обстановку, заметил панику в глазах Кацуки и ледяной пот на виске Шото. — Мидория, Киришима, Каминари, — раздался загробный голос стерки. — Живо вышли из помещения. — О, Айзава-сенсей! — подпрыгнул Денки. — А вы что тут делаете? — Ищу кота директора Незу, который сбежал из главного корпуса и, судя по всему, залез где-то в этом крыле под мебель, — абсолютно ровно соврал Айзава, проходя мимо них и незаметно прижимаясь спиной к створкам шкафа, блокируя его своим телом. — Кот напуган, и директор включил систему глушения причуд на полную мощность, чтобы поймать его вручную. Так что забирайте свои булочки и марш на выход, пока я не заставил вас писать отчеты за нарушение субординации. Против авторитета бывшего классного руководителя у троицы аргументов не нашлось. Киришима тут же сдулся, Каминари схватил коробку обратно, а Мидория, хоть и посмотрел подозрительно на шкаф, послушно попятился к выходу под тяжелым, убийственным взглядом Бакуго. — Извините, Айзава-сенсей! Мы пойдем! Удачной охоты на кота! — пролепетал Деку, и спустя десять секунд входная дверь наконец захлопнулась. В гостиной повисла тишина. Бакуго шумно выдохнул и обессиленно опустился на стул, проводя ладонью по лицу. Шото снял очки и устало прислонился к кухонному острову. Айзава повернулся и спокойно открыл замок шкафа. Из темноты плащей тут же высунулась блондинистая голова Харо с красными завитками. Малыш победно сжимал в ручке пластиковую ложку. — Дядя Шо — бабах! Ушли придурки? — шепотом спросил годовалый шпион, оглядывая пустую комнату. — Ушли, Харо. Ты отлично справился, — спокойно произнес Айзава, бережно доставая крестника из шкафа и передавая его на руки подлетевшему Кацуки. Бакуго крепко прижал сына к своей широкой груди, утыкаясь носом в его мягкую макушку, пока Шото обнимал их обоих за плечи. Они снова защитили свою маленькую, тайную вселенную, и эта компания так ничего и не узнала.

***

Ноябрь снова раскрасил академию Юэй в строгие, холодные тона. За окнами преподавательского крыла кружил первый мокрый снег, мгновенно таявший на теплых стеклах. Прошел ровно год с того памятного дня, когда Харо пришлось изображать «дикого южноамериканского попугая» и «кота директора Незу» в массивном дубовом шкафу. Сейчас двухлетнему Бакуго Харо уже мало было просто шпионить. Он превратился в полноценного, гиперактивного и невероятно говорливого хозяина их закрытого семейного гнезда. Его волнистые светлые волосы отросли до плеч, и яркие красные кудри теперь точь-в-точь обрамляли лицо, на котором горели огромные, проницательные алые глаза Кацуки. Бывший класс 1-А до сих пор оставался в счастливом неведении. Про-герои Динамит и Шото совершили невозможное: они выстроили такую безупречную систему конспирации, которой позавидовали бы лучшие агенты разведки. Деку и остальные по-прежнему списывали внезапные отключения своих причуд в районе жилого блока на «секретные оборонные тесты директора Незу». Субботнее ноябрьское утро в квартире молодых отцов началось с кулинарных переговоров повышенной сложности. Кацуки стоял у плиты в одних серых домашних брюках. Его широкая, литая спина была напряжена. Из-за идеального, сытого дзена Харо его ладони оставались сухими, поэтому Динамит орудовал обычной деревянной лопаткой, переворачивая на сковороде пышные рисовые блины. У Харо в его два года сформировался уникальный, абсолютно полярный гастрономический вкус, который ежедневно проверял родительскую психику на прочность. — Ну и что этот мелкий террорист требует сегодня? — хрипло проворчал Бакуго, не поворачивая головы. Шото сидел за кухонным островом в своей неизменной белой рубашке и серебряных очки, аккуратно заплетая свои длинные двухцветные волосы в низкий хвост. Рядом с ним на высоком стуле сидел Харо, одетый в теплый шерстяной свитер горчичного цвета. Малыш увлеченно стучал пластиковой вилкой по столу и требовательно сопел. — Наш сын заявляет, что обычная каша — это, цитирую, «скука смертная», — спокойно, со своей фирменной аристократической интонацией ответил Шото, поправляя дужку очков. — Он требует компромисс. Острый соус карри от Дады и сладкую бобовую пасту анко от Папы Тото. Одновременно. На один блин. — Чего?! — Кацуки резко развернулся, вскинув брови. — Мелкий, у тебя желудок из титана, что ли? Ты как это вообще собираешься переваривать? Харо посмотрел на отца своими огромными алыми глазами, упрямо скрестил пухлые ручки на груди — точь-в-точь воссоздавая фирменную позу Динамита — и отчетливо, с легкой хрипотцой произнес: — Карри — бабах! Анко — вкусно! Дада, не ори, делай блин. Дядя Шо сказал, надо кушать хорошо. Шото едва заметно улыбнулся, пряча смешок за глотком зеленого чая. Бакуго заскрипел зубами, но против этого взгляда устоять не смог. Он шумно выдохнул, повернулся обратно к плите и шлепнул на тарелку идеальный, горячий блин, аккуратно разделив его топпинги на две половины: огненно-острую и приторно-сладкую. Харо тут же вооружился ложкой, за обе щеки уплетая это кулинарное безумие. Самое удивительное, что его гибридный организм переносил такие контрасты идеально: левая (тодорокинская) сторона требовала сладкого и охлажденного, а правая (бакуговская) — яростного и горячего. Ближе к полудню будни Юэй вошли в свою привычную, опасную фазу. Из окон жилого блока послышались громкие голоса: бывшие одноклассники, сдав утренние рапорты в главном корпусе, решили сократить дорогу через внутренний двор. — О, Мидория! Смотри, у Бакуго и Тодороки опять окна открыты! — донесся с улицы звонкий голос Каминари. — Пошли зайдем, у меня как раз пара вопросов по совместному патрулю! В квартире мгновенно сработал режим «Красный код». Кацуки, который как раз помогал Шото убирать со стола, замер. Его алые глаза сузились. — Задроты на горизонте, — процедил он шепотом. — Половинчатый, хватай мелкого. Я уберу его тарелку, пока Деку не начал анализировать остатки карри на молекулярном уровне. Шото действовал без лишних слов. За год тренировок его движения стали автоматическими. Он в один шаг оказался возле стульчика, подхватил двухлетнего Харо на руки и стремительно направился вглубь квартиры. — Папа Тото, опять шпионы? — весело прошептал Харо, обнимая Шото за шею и пряча лицо в его мягких красно-белых волосах. На этот раз они решили не использовать шкаф Айзавы — Харо стал слишком большим и разговорчивым для полок. Шото зашел в дальнюю спальню, где за тяжелыми портьерами был оборудован потайной детский уголок, полностью скрытый от глаз случайных посетителей. — Да, Харо. Режим полной тишины. Почитаешь со мной? — Шото достал из-под кровати красочную книгу про поезда, которую малыш обожал. — Шпион Харо — молчок, — серьезно кивнул двухлетний тактик, устраиваясь на коленях у Шото прямо на полу за кроватью. В этот самый момент входная дверь гостиной открылась. Кацуки как раз успел швырнуть тарелку Харо в раковину и теперь стоял посреди комнаты с максимально недовольным и агрессивным видом, который служил лучшей естественной маскировкой. — Каччан! Тодороки-кун! Вы тут? — Мидория робко заглянул в гостиную, поправляя свой геройский воротник. За ним весело семенил Каминари. — Ой, а где Тодороки-кун? — Половинчатый спит после ночной смены, дебилы! — рявкнул Бакуго, нависая над ними всей своей массивной фигурой и буквально выталкивая гостей обратно к прихожей. — И я тоже собирался лечь! Какого хрена вы приперлись без рапорта?! — Да мы быстро! — Каминари завертел головой, прислушиваясь. — Слушай, Бакуго... А что это у вас в коридоре опять причуды вырубились? У меня даже искра по пальцам не идет. Незу снова свои глушилки включил? — Да! Незу проводит чертовы испытания третьего уровня! — Бакуго практически выставил Каминари за дверь, упираясь ладонью в его плечо. — Так что валите отсюда, пока я вам обоим лица не начистил вручную! — Ладно, ладно, уходим! — примирительно поднял руки Мидория, но его цепкий взгляд на секунду задержался на полу, где сиротливо лежал крошечный, пушистый ноябрьский носок горчичного цвета. Изуку нахмурился. — Каччан... а это что? У Кацуки на долю секунды перехватило дыхание. Носок Харо. Прямо на ковре. — Это моя прихватка для горячих сковородок, задрот! — не моргнув глазом, соврал Динамит, подпихивая Деку к выходу. — Я сам ее связал из шерсти, вопросы есть?! Пошли вон! Дверь с грохотом захлопнулась, и щелкнул замок. Бакуго прислонился спиной к дубовой панели, тяжело и часто дыша. Пронесло. В очередной раз их маленькая, яростно оберегаемая тайна осталась нераскрытой. Из спальни плавно вышел Шото, держа на руках притихшего Харо. Тодороки вернул серебряные очки на переносицу, и его разноцветные глаза светились мягким, усталым облегчением. Длинные двухцветные пряди чуть растрепались, падая на плечи. — «Сам связал из шерсти», Кацуки? — тихо, с хрипловатой и нежной улыбкой переспросил Шото, подходя вплотную к блондину. — Не знал, что Pro-Hero Динамит увлекается рукоделием в свободное от взрывов время. — Заткнись, половинчатый, — буркнул Бакуго, но тут же протянул свои огромные, теплые руки, забирая Харо к себе и одновременно прижимая Шото к своему широкому корпусу. Они стояли в коридоре под тихий стук ноябрьского снега за окном. Харо довольно сопел, утыкаясь носом в шею Кацуки, а Шото доверчиво положил голову на плечо блондина. Их беспричудный дзен держался крепко и надежно, защищая их идеальный, скрытый от всего мира семейный покой Декабрь пролетел в череде бесконечных годовых отчетов и морозных патрулей, и вот наконец академию Юэй накрыли предновогодние сумерки. Тридцать первого декабря за окнами преподавательского корпуса кружили крупные, пушистые хлопья снега, мягко ложась на укрытые сугробами тренировочные полигоны. Внутри просторной гостиной Бакуго и Шото пахло живой хвоей, мандаринами и запеченной в меду уткой. Полноценно отпраздновать этот день в городе они не могли — бывший класс 1-А слишком активно звал их на общие посиделки в агентство Деку. Пришлось соврать про «экстренное дежурство по охране периметра Юэй». Зато здесь, в полной секретности, готовилось самое уютное и закрытое торжество года. Посреди комнаты высилась огромная пушистая ель. Шото, собрав свои длинные красно-белые волосы в аккуратный низкий хвост, стоял на стремянке в своих серебряных очках и теплом темно-синем свитере. Он бережно вешал на верхние ветки стеклянные шары. Двухлетний Харо крутился внизу, наряженный в умилительный флисовый комбинезончик красного цвета с белой меховой опушкой — точь-в-точь маленький Санта. Его блондинистые кудри с сочными красными завитками смешно топорщились, а алые глаза горели искренним детским восторгом. — Папа Тото, выше! Звезду — бабах туда! — командовал малыш, упрямо скрестив ручки на груди и активно топая мягкими домашними тапочками. — Сейчас, Харо, — мягко, со своей фирменной нежной улыбкой отвечал Шото, плавно закрепляя сверкающую верхушку. Кацуки на кухне заканчивал сервировку стола. Его мощная, широкая спина была обтянута облегающим черным джемпером. Ладони блондина были абсолютно сухими — идеальный новогодний дзен Харо погрузил всю квартиру в режим беспричудного нуля, создавая ощущение абсолютной безопасности. Кацуки ворчал, раскладывая приборы, но в его алых глазах читалось такое глубинное, монолитное счастье, какого он не чувствовал никогда в жизни. В районе восьми вечера раздался тихий, условный стук в дверь. На пороге показались гости — единственные люди в академии, которые разделяли их большую тайну. Директор Незу шествовал в крошечном праздничном смокинге с красной бабочкой. Сущий Миг с ходу попытался выдать свое фирменное «Yeaaah!», но из-за зоны Харо его голос прозвучал как обычный, среднестатистический крик, отчего он забавно надулся. Замыкал процессию Айзава Шота. Крестный отец Харо изменил своему спальному мешку и пришел в приличном черном костюме, правда, с неизменным шарфом-лентой на шее. Из его кармана подозрительно торчал завернутый в праздничную бумагу пакет с детским молоком класса премиум. — Дядя Шо! — радостно закричал Харо, мгновенно бросая кубики и на полной скорости устремляясь к дверям. Айзава, чей суровый вид обычно пугал злодеев до икоты, плавно опустился на одно колено. Его длинные черные волосы упали на лицо, но он бережно подхватил двухлетнего крестника на руки, позволяя малышу ухватиться пухлыми пальчиками за свой шарф. — Привет, шпион, — спокойно произнес Айзава, и на его уставшем лице проступила редкая, очень теплая улыбка. — Держи, это тебе от меня и Незу. Харо моментально выхватил праздничный пакет: — Молоко! Вкусно! Дядя Шо — лучший, Дада — опять ворчит! — Слышь, мелкий, я вообще-то всё слышу! — крикнул с кухни Бакуго, вынося огромное дымящееся блюдо с карри-уткой. — И вообще, садитесь за стол, пока всё не остыло. Половинчатый, налей директору чай. Праздничный ужин проходил в удивительно теплой, семейной атмосфере. Преподаватели Юэй, лишенные своих причуд благодаря присутствию Харо, чувствовали себя обычными людьми, уставшими после тяжелого рабочего года. Незу увлеченно обсуждал с Шото новые тактические схемы для учебных программ, Сущий Миг безуспешно пытался научить Харо рокерскому жесту «коза», а Айзава тихо переговаривался с Кацуки о графике патрулей на январь. Харо сидел между Бакуго и Шото на своем высоком стульчике, совмещая приятное с полезным: он макал сладкую бобовую пасту анко прямо в острый соус карри от Кацуки. Его уникальный гастрономический вкус заставил даже Незу уважительно качнуть головой. Когда часы на стене начали приближаться к полуночи, за окном послышались отдаленные залпы городских салютов. Небо над Мусутафу расцветилось тысячами ярких огней. — Харо, смотри, — Шото аккуратно пересадил сына к себе на руки, подходя к большому панорамному окну. Он вернул серебряные очки на переносицу, и в их стеклах отразились разноцветные вспышки фейерверков. Малыш прижался носом к стеклу, завороженно наблюдая за тем, как небо становится то изумрудным, то рубиновым. — Красиво... Папа Тото, смотри, там бабах! Кацуки подошел к ним со спины. Его огромные, теплые ладони легли на талию Шото, собственнически и надежно прижимая его к своему массивному, горячему корпусу. Бакуго положил подбородок на плечо Тодороки, вглядываясь в ночное небо. Его светлые жесткие пряди смешались с красно-белыми волосами Шото. В эту самую секунду, когда часы пробили двенадцать, ментальное поле комнаты вспыхнуло невероятным, ослепительным золотисто-синим неоновым ореолом. Это не был хаотичный выброс энергии. Харо, чувствуя абсолютную любовь, защиту и гармонию, исходящую от его родителей и близких, выдал чистый резонанс своего счастья. Вокруг елки и замерших в теплых объятиях отцов закружились маленькие, искрящиеся снежинки, которые мягко таяли, не оставляя влаги. — С Новым годом, Кацуки, — тихо, с хрипловатой и нежной улыбкой прошептал Шото, поворачивая голову и встречаясь взглядом с алыми глазами блондина. — С Новым годом, половинчатый, — хрипло ответил Бакуго. Он наклонился и глубоко, тягуче поцеловал Шото в губы, делясь с ним всем тем теплом, которое они так яростно оберегали от чужих глаз. Харо, сидевший между ними, весело захлопал в ладоши, зарываясь лицом в шерстяной свитер Шото: — С Новым годом! Папа, Дада, Дядя Шо — люблю! Позади них Айзава тихо пригубил свой чай, Сущий Миг утирал театральную слезу, а директор Незу довольно улыбался в свои усы. Бывший класс 1-А праздновал где-то в городе, шумно и открыто. Но здесь, в заснеженном крыле Юэй, в режиме полной секретности и беспричудного дзена, билось сердце самой сильной, настоящей и счастливой семьи. Глава 17. Свадебный ультиматум и тайный архив Январь укутал академию Юэй плотными пушистыми сугробами, превратив территорию в тихое белоснежное королевство. После бурных новогодних праздников будни топ-героев вернулись в привычное русло: отчеты, патрули и бесконечные попытки уследить за двухлетним Бакуго Харо, чья вербальная активность теперь напоминала непрекращающийся шквал. В воскресенье в преподавательском крыле стояла ленивая, сонная тишина. Шото сидел за большим дубовым столом, погрузившись в изучение новых директив от Министерства. Его длинные красно-белые волосы были свободным каскадом рассыпаны по плечам, а серебряные очки уютно поблескивали в мягком свете настольной лампы. Кацуки в одних темных тренировочных штанах лежал на дивании, закинув массивные руки за голову. Его широкая грудь мерно вздымалась — из-за стопроцентного дзена Харо причуда отдыхала, и блондин просто наслаждался редким часом тишины, пока сын увлеченно смотрел на планшете старый диснеевский мультфильм. Тишина взорвалась ровно в тот момент, когда на экране пошли финальные титры. В мультике прекрасный принц в белоснежном мундире вел под венец принцессу под торжественные звуки органа, а вокруг летали белые голуби. Харо замер. Его огромные алые глаза округлились, а блондинистые кудри с яркими красными завитками буквально встали торчком от колоссального ментального озарения. Малыш с грохотом отставил планшет, соскочил с ковра и на полной скорости рванул к дивану, упрямо скрестив пухлые ручки на груди. — Дада! Папа Тото! — требовательно и громко закричал двухлетний тактик, переводя горящий взгляд с Кацуки на обернувшегося Шото. — Срочно! Надо! Бабах! Кацуки приоткрыл один алый глаз, лениво косясь на сына. — Чего тебе надо срочно, мелкий? Опять карри с анко намешать? Папа сейчас сделает. — Нет! — Харо топнул мягким домашним тапочком по ковру, и на секунду из его кулачков брызнули маленькие, абсолютно безопасные золотисто-синие искры — его эмоциональный резонанс подскочил от предельной серьезности момента. — Не карри! Платье! Кольцо! Жениться! Дада и Папа Тото — быстро делать свадьбу! Как в телеке! В гостиной мгновенно воцарилась гробовая тишина. Шото медленно замер с ручкой в руке. Он аккуратно снял очки, положил их на рапорт и повернулся к сынy. Его разноцветные глаза выражали крайнюю степень искреннего, чисто тодорокинского недоумения. Бакуго резко сел на диване, едва не пробив головой журнальный столик. Его лицо в секунду залилось густой, яростной пунцовой краской до самых ушей. — Чего-о-о?! — рявкнул блондин, округлив глаза. — Какая еще свадьба, мелкий партизан?! Кто тебе эту чушь в башку вбил?! — Там! — Харо ткнул пухлым пальчиком в экран планшета, где принц как раз целовал принцессу. — Принц — красивый, любит. Кольцо — дзынь! И все плачут. Папа Тото любит Даду? Любит! Дада любит Папу? Любит! Почему нет кольца?! Где фата?! Дебилы, жениться надо! Шото прикрыл рот ладонью, чувствуя, как его собственные щеки начинает обжигать непривычное, смущенное тепло. Он перевел взгляд на Кацуки — Бакуго выглядел так, будто ему в лицо прилетел его собственный максимальный взрыв. Харо упрямо надул щеки, и в его алых глазах заблестели первые, совершенно крокодильи слезы зарождающегося каприза. — Нет! Надо! Я хочу кидать цветы! Хочу торт! Если нет свадьбы — Харо плачет! Причуда — бабах! Весь дом — лед! Это был прямой шантаж государственного уровня. Если двухлетний Харо сейчас устроит истерику, их беспричудный дзен слетит, и вся академия покроется километровыми ледяными глыбами вперемешку с нитроглицерином. Кацуки тяжело задышал, переводя взгляд с плачущего сына на Шото. Вдруг на его лице проступила странная, упрямая и решительная усмешка. Он резко поднялся с дивана. — Слышь, мелкий, а ну завали пасть и смотри сюда, — хрипло, но до безумия гордо скомандовал Бакуго. Он подошел к стене, где за одной из тяжелых дубовых панелей скрывался надежный геройский сейф. Быстро набрав секретный код, Кацуки запустил руку вглубь и достал оттуда небольшую бархатную коробочку глубокого черного цвета, а вместе с ней — плотную папку с тисненой золотой эмблемой Министерства Героев. Шото замер, удивленно приподняв брови. Он отлично знал, что лежало в этой папке, но не ожидал, что Кацуки достанет это прямо сейчас. Бакуго вернулся к ковру, грубовато, но невероятно бережно опустился на колени прямо напротив Харо, плечом к плечу с Шото. С сухим щелчком он открыл бархатную коробочку. На шелковой подложке, мягко поблескивая в свете лампы, лежали два тяжелых, идеально гладких кольца из белого золота. А следом Кацуки с глухим шуршанием развернул плотный официальный бланк. — Смотри, шпион, — Бакуго ткнул пальцем в верхнюю строчку документа, где строгими иероглифами были выведены их фамилии, а внизу красовалась круглая печать Министерства и размашистая подпись директора Незу, выступившего официальным свидетелем. — Это — свидетельство о браке. Мы с твоим Папой Тото официально женаты уже полтора года. Мы расписались в Министерстве в тот самый день, когда забрали тебя из роддома, чтобы у тебя была одна законная семья. Понял? Харо мгновенно перестал плакать. Его алые глазки округлились, он завороженно уставился на красивые блестящие кольца, а затем перевел взгляд на Шото. Шото тепло, открыто улыбнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком пронзительного, кристального счастья. Он взял из коробочки то кольцо, что было чуть шире, и взял левую руку Кацуки в свою ладонь. Их кольца они обычно не носили на патрулях из соображений безопасности и секретности, но сейчас был именно тот момент. Шото плавным, осознанным движением надел золото на массивный, мозолистый палец блондина. — Всё правильно, Харо, — тихо, с нежной хрипотцой прошептал Шото, глядя в алые глаза мужа. — Дада говорит правду. Мы поженились, чтобы всегда быть вместе. Чтобы защищать тебя. Бакуго перехватил второе кольцо и с силой, но невероятно трепетно натянул его на длинный палец Шото. Его алые глаза горели диким, первобытным триумфом и сокрушительной влюбленностью. Он резко подался вперед, обхватывая Шото за талию своей мощной рукой и притягивая его к своему горячему корпусу. — Я взял этого половинчатого ублюдка в мужья навсегда, мелкий, — выдохнул Кацуки прямо в губы Шото. — И никакие принцы из твоих мультиков со мной не сравнятся. Они столкнулись губами в глубоком, тягучем и невероятно горячем поцелуе прямо на полу гостиной. Эмоциональный резонанс в комнате мгновенно взорвался колоссальным, ослепительным золотисто-синим неоновым сиянием. Харо, завороженно смотревший на них, счастливо закричал и захлопал в ладоши, и вокруг них закружился целый вихрь из маленьких, сверкающих искр и теплых новогодних снежинок, празднуя их маленькую, самую настоящую и законную победу. — Ура! Женились! Дада и Папа — кольца! — закричал Харо, с разбегу врезаясь в их объятия и утыкаясь носом в шею Кацуки. Бакуго отстранился от губ Шото, хрипло выдохнул, крепко сжимая в своих мощных руках свою семью, и тихо проворчал, бережно убирая свидетельство обратно в папку: — Только попробуй проболтаться об этих кольцах Айзаве, мелкий шпион. Иначе торта ты точно не увидишь. А кольца... кольца мы сегодня снимем только перед сном, половинчатый. Май накрыл Мусутафу оглушительным, буйным цветением вишни и пронзительно-голубым весенним небом. Но для бывшего класса 1-А этот день был особенным — ровно десять лет назад они сдали свои финальные экзамены и покинули стены академии Юэй. На вечер был назначен грандиозный банкет в элитном закрытом ресторане в центре города, куда пригласили весь золотой состав выпуска, включая преподавателей. В служебной квартире Бакуго и Шото в преподавательском крыле стоял нетипичный для субботы хаос. Шото стоял перед зеркалом в спальне, застегивая пуговицы на безупречном темно-синем парадном костюме. Его длинные двухцветные волосы были элегантно уложены назад, а на переносице привычно покоились серебряные очки. В этот раз на его безымянном пальце открыто, притягивая к себе лучи майского солнца, поблескивало тяжелое кольцо из белого золота. Из гостиной донесся грохот и яростный хриплый рык: — Харо, черт тупой, стой смирно! Кому сказал! Я тебе сейчас эти лямки оторву! Шото мягко улыбнулся, выходя в гостиную. Кацуки — в идеальном черном костюме-тройке, который подчеркивал его широкие, мощные плечи и литую фигуру — стоял на коленях посреди ковра. Его кольцо на левой руке хищно поблескивало, пока он пытался застегнуть праздничные подтяжки на трехлетнем сыне. Бакуго Харо за этот год превратился в уменьшенную, невероятно харизматичную копию своих отцов. В свои три с половиной года он был одет в миниатюрный классический костюмчик с бабочкой. Его волнистые светлые волосы с яркими красными завитками доходили до плеч, а огромные алые глаза горели диким, исследовательским азартом. — Дада, не ори! — авторитетно заявил трехлетний тактик, упрямо скрестив пухлые ручки на груди в фирменной бакуговской позе. — Шпион Харо идет на задание. Дядя Шо сказал, там будет много дебилов. Надо быть красивым. Шото прикрыл рот ладонью, скрывая смешок. Кацуки замер, тяжело дыша, и перевел яростный взгляд на мужа: — Половинчатый, я убью твоего крестного! Айзава за эти три года превратил нашего пацана в своего личного суперагента! — Айзава просто учит его говорить правду, Кацуки, — ровно отозвался Шото, подходя ближе и ласково поправляя бабочку на шее сына. Он посмотрел на мужа — глубоко, нежно и с той сокрушительной, выстраданной любовью, которая за десять лет стала только монолитнее. — Ну что, Динамит. Время пришло. Мы скрывали это три с половиной года. Сегодня класс узнает всё. Кацуки поднялся во весь рост, его алые глаза горели первобытным, гордым триумфом. Он по-хозяйски обхватил Шото за талию, притягивая к своему горячему корпусу, и собственнически поцеловал его прямо в губы на глазах у ребенка. — Да задроты в обморок упадут, половинчатый. Погнали. Банкетный зал ресторана гудел, как встревоженный улей. Бывший класс А собрался в полном составе: Изуку Мидория в строгом зеленом пиджаке что-то увлеченно обсуждал с Очако Ураракой, Эйджиро Киришима громко смеялся, хлопая по плечу Денки Каминари, а Тенья Иида привычно рубил воздух руками, призывая всех к порядку. За главным столом уже сидели Айзава Шота, директор Незу и Сущий Миг. Двери зала плавно распахнулись. В помещение вошли Pro-Hero Динамит и Pro-Hero Шото. Класс мгновенно взорвался приветственными криками. — О-о-о! Топ-2 и Топ-3 пожаловали! — закричал Каминари, размахивая бокалом. — Как всегда, вместе! Вы даже на банкеты патрулируете парой? Мидория радостно зашагал им навстречу: — Каччан, Тодороки-кун! Рад вас ви... Изуку осекся на полуслове. Его зеленые глаза округлились до размеров чайных блюдец, а блокнот, который он по привычке держал в руках, с глухим стуком упал на паркет. В зал, крепко держась за ладони Кацуки и Шото, уверенно шагал трехлетний Бакуго Харо. Более того, как только ребенок переступил порог, Один За Всех внутри Изуку мгновенно уснул, а искры на пальцах Каминари жалобно погасли. По залу прокатилась мощная волна стопроцентного, сытого «беспричудного дзена». — Каччан... — прошептал Мидория, бледнея. — Это... это тот самый дикий попугай из вашего шкафа? — Сам ты попугай, зеленый хвостик! — звонко и отчетливо на весь зал выдал Харо, отпуская руки родителей и делая шаг вперед. Малыш упрямо надул пухлые щеки, глядя на онемевший класс. — Я Харо! Сын Дады и Папы Тото! Они поженились! У нас кольца! А вы — дебилы, раз три года ничего не знали! В банкетном зале воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, что было слышно, как на улице шумит ветер. Каминари медленно перевел взгляд на левую руку Бакуго, затем на правую руку Тодороки. Золотые обручальные кольца сверкали под светом люстр с абсолютной, неопровержимой законностью. — Вы... вы... — Денки схватился за голову. — Вы женаты?! У вас ребенок?! Все эти три года, когда у вас в квартире вырубались наши причуды... это был не защитный барьер Незу?! — Конечно нет, придурки! — громко, хрипло расхохотался Кацуки, и в его голосе звенела такая бешеная, первобытная гордость, от которой у Киришимы перехватило дыхание. Бакуго легким, собственническим движением притянул Шото за плечи к себе, вжимая в свой бок. — Это мой сын! И мой муж, ясно вам?! И мы скрывали его, чтобы вы, придурки, не разнесли нам квартиру своими тупыми поздравлениями! — О боже мой... они такие милые! — Урарака со слезами умиления на глазах повалилась на плечо Асуи. — Мужественно... как же это мужественно, Бакуго! — зарыдал в три ручья Киришима, утирая нос платком. Мидория всё еще стоял на коленях, судорожно пытаясь переварить информацию: — Двухцветные искры... алые глаза... светлые кудри... подавление причуд... генетический гибрид взрыва и льда... Боже, Тодороки-кун, Каччан, почему вы ничего не сказали?! Шото плавно снял серебряные очки, и его разноцветные глаза наполнились такой мягкой, победной и глубокой нежностью, от которой весь класс притих. Он опустился на корточки, подхватывая Харо на руки и прижимая его к своему синему пиджаку. — Потому что наше счастье любит тишину, Изуку. Но сегодня нам десять лет. И мы решили, что пора познакомить вас с главным героем нашей жизни. Харо на руках у Шото довольно заулыбался, зарываясь пальцами в красно-белые волосы папы, а затем повернулся к столу преподавателей и победно закричал: — Дядя Шо! Я всё сказал! Давай молоко! Айзава Шота из своего угла конференц-стола медленно поднял бокал с чаем, и на его лице цвела самая довольная и гордая улыбка крестного отца, который успешно завершил операцию длиной в три с половиной года. В этот самый момент ментальное поле зала вспыхнуло невероятным, ослепительным золотисто-синим неоновым сиянием. Это был не испуг — Харо чувствовал колоссальную, взрывную волну любви, гордости и тепла, которая исходила от его отцов и всей этой огромной геройской семьи. Вокруг люстр ресторана закружились маленькие, искрящиеся теплые снежинки, создавая атмосферу абсолютного, бескрайнего триумфа. Кацуки наклонился и на глазах у всего ошеломленного, но плачущего от счастья класса А, глубоко и тягуче поцеловал Шото в губы, окончательно скрепляя их десятилетний юбилей, их тайну и их общее, теперь уже открытое всему миру будущее. Золотисто-синие неоновые искры, выпущенные Харо, медленно таяли в воздухе банкетного зала, оставляя после себя тонкий аромат озона и утренней свежести. Но если физическая энергия малыша утихла, то психологическая бомба, сброшенная на бывший класс 1-А, только начинала детонировать. Первым от шока оправился Киришима. Как лучший друг Кацуки, он просто не мог стоять в стороне. Скрывая предательскую слезу, Эйджиро широкими шагами подошел к Шото, на руках у которого с максимальным превосходством во взгляде восседал трехлетний Харо. — Ну здорово, мини-взрывная милота! — Киришима широко, по-геройски улыбнулся и протянул Харо свой огромный, мозолистый кулак для дружеского приветствия «краб». — Я дядя Киришима! Твой Дада — мой лучший бро! Давай пять! Харо медленно перевел свои огромные алые глаза на протянутый кулак, затем на лицо Киришимы, усыпанное искренними эмоциями. Малыш упрямо надул щеки, даже не подумав поднять руку. — Волосы — красные, как у Папы Тото слева, но прическа — дурацкая, как у Дады, когда он злой, — абсолютно авторитетно, с легкой бакуговской хрипотцой резюмировал трехлетний тактик. — Зубы — острые, как у акулы. Дада говорил, ты много орешь на патрулях и жрешь чужое мясо. Не дам пять. Ты шумный. Зал содрогнулся от коллективного вздоха. Киришима замер с протянутой рукой, его челюсть медленно поползла вниз. — Эй, мелкий террорист, полегче на поворотах! — рявкнул Бакуго со спины Шото, хотя в его глазах плясали черти дикого, первобытного восторга от сыновней дерзости. — Волосы у него нормальные! И мясо он жрет свое! Но про патрули ты в точку попал, пацан. — Боже мой, это же стопроцентный Каччан, только в миниатюре! — Мидория, уже успевший подняться с пола, судорожно листал свой блокнот, выписывая туда новые тактические данные. Он робко подошел ближе, сияя своей самой мягкой, дружелюбной улыбкой. — Привет, Харо-кун! Я Изуку. Твой Дада зовет меня Деку, но ты можешь звать меня... — Задрот, — четко, без единой запинки перебил его Харо. Мидория подавился воздухом. — Ч-что? — Дада всегда говорит: «Опять этот зеленый задрот прислал миллион отчетов, половинчатый, сотри его номер», — Харо сложил пухлые ручки на груди, утыкаясь носом в плечо Шото. — Ты зеленый. И у тебя на лице точки. Ты много бормочешь, у Харо от тебя голова болит. Папа Тото, дай сок. Шото, изо всех сил стараясь сохранить свое фирменное, аристократическое хладнокровие, поправил серебряные очки на переносице. Его плечи мелко дрожали от едва сдерживаемого смеха. — Конечно, Харо. Сейчас Дада принесет тебе яблочный сок. Кацуки, будь добр. — С удовольствием, — ухмыльнулся Бакуго, чей уровень гордости за сына сейчас пробил все существующие рейтинги популярности про-героев. Он победно посмотрел на впавшего в ступор Мидорию. — Что, Деку? Анализируй давай! Генетика — сильная вещь, усек?! В этот момент к эпицентру событий на цыпочках подобрался Денки Каминари. У него в руках было стратегическое оружие — самое большое пирожное с клубникой и толстым слоем шоколадного крема, утащенное с фуршетного стола. — Эй, Харо-кун! — заговорщически прошептал Каминари, присаживаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребенком. — Ладно, эти двое — зануды. Но смотри, что у меня есть! Самый вкусный торт в этом городе. Хочешь? Давай дружить, а я тебе за это буду прикрывать причуду от твоих строгих папаш! Харо посмотрел на пирожное. Его алые глаза на секунду вспыхнули гастрономическим интересом, который он унаследовал от Кацуки. Но затем малыш принюхался. Его носик смешно сморщился. — Шоколад — фу, — сурово вынес вердикт трехлетний кулинарный критик. — Клубника — кислая. Где карри? Где соус чили? Где сладкая бобовая паста анко? Дядя Каминари, ты глупый? Кто ест сахар без перца? Дада, забери у него это, это скука смертная! Каминари чуть не упал навзничь. — Сахар... без перца?.. Он что, ест карри с анко в три с половиной года?! — Денки в ужасе посмотрел на Шото. — Тодороки, скажи, что это шутка! У него же желудок сгорит! — Его левая сторона идеально усваивает холодное и сладкое, а правая требует горячего и острого, — спокойно, с легкой нежной улыбкой объяснил Шото, поглаживая Харо по светлым, растрепанным кудрям. — Мы комбинируем. Это научно обоснованная диета, разработанная совместно с директором Незу. — Да этот мелкий вас всех по струнке ходить заставит через пару лет! — восхищенно выкрикнул Тенья Иида, который всё это время наблюдал за сценой, интенсивно рубя воздух руками. — Какая дисциплина! Какая точность формулировок! Кацуки, Шото, вы воспитали настоящего тактика! Харо услышал свое имя, перевел взгляд на Ииду, который продолжал размахивать руками, и выдал финальный аккорд: — Дядя-робот, не маши руками, ты похож на ветряк. Сломаешь очки — Папа Тото тебе свои не отдаст, они секретные. Зал взорвался хохотом. Бывший класс А, оправившись от первоначального шока, наконец осознал: этот ребенок — идеальный, взрывоопасный сплав упрямства Бакуго, ледяного спокойствия Тодороки и стратегического гения Айзавы. Кацуки подошел вплотную к мужу, обнял Шото со спины, утыкаясь подбородком в его двухцветное плечо, и перехватил Харо из его рук. Малыш тут же устроился на мощном плече Динамита, победно поглядывая на про-героев. — Ну что, дебилы? — хрипло, с безграничным счастьем в голосе резюмировал Бакуго, чувствуя, как кольцо на его пальце приятно холодит кожу. — Знакомство окончено. А теперь наливайте свой чертов сок, наш сын требует праздновать! Банкетный зал элитного ресторана окончательно превратился в тактический полигон, где главным главнокомандующим официально стал трехлетний Бакуго Харо. Градус первоначального шока у бывшего класса 1-А постепенно сменился диким, неудержимым восторгом. Ро ро ро... Топ-герои Японии, брутальные спасатели и гроза преступного мира, теперь буквально толпились вокруг Шото и Кацуки, пытаясь завоевать расположение маленького тактического разрушителя. Харо, сыто прихлебывая яблочный сок через трубочку, сидел на коленях у Шото за главным столом. Его обручальное кольцо из белого золота мягко ловило блики хрустальных люстр, когда Тодороки бережно придерживал сына за талию, покачивая ногой под столом. Кацуки сидел по правую руку, вальяжно откинувшись на спинку стула и закинув одну массивную руку на спинку сиденья мужа. Его пальцы с точно таким же кольцом лениво перебирали светлые, с сочными красными завитками кудри Харо. — Нет, вы только посмотрите на эту идиллию! — Очако Урарака, умиленно сжав кулачки, за загородкой из праздничных декораций пыталась сфотографировать семейство на телефон. — Бакуго, ты выглядишь как... как настоящий заботливый папочка! Это так непривычно! — Слышь, Круглолицая, телефон убрала, пока я его не расплавил! — привычно огрызнулся Кацуки, но в его хриплом голосе не было и капли настоящей злости. — И вообще, дзен мелкого работает, у меня даже искры не полетят. Так что цени момент, пока я добрый. В этот момент к столу, робко переминаясь с ноги на ногу, подошла Тсую Асуи. Она наклонила голову, разглядывая малыша своими большими умными глазами. — Харо-кун, квак. А ты знаешь, какая у тебя причуда? Ты ведь блокируешь наши силы. Это очень сильная способность, квак. Харо оторвался от сока. Его огромные алые глаза хитро прищурились, а пухлые губы сжались в упрямую линию, точь-в-точь как у Кацуки перед началом грандиозного штурма. — Причуда — дзен! — гордо объявил трехлетний шпион, поднимая вверх указательный палец. — Папа Тото — лед и огонь, бабах. Дада — искры, бабах. А Харо делает «тихо». Дядя Шо сказал, моя причуда — самая крутая, потому что когда Харо здесь, Дада не может кричать слишком громко, а Папа Тото не замораживает кухонный пол, когда злится. Я — главный спасатель этого дома! За столом преподавателей раздался сухой, довольный смешок. Айзава Шота, медленно потягивая свой черный кофе, одобрительно кивнул крестнику. — Десять из десяти, Харо. Ты идеально держишь оборону. — Боже, Айзава-сенсей, так вы всё знали с самого начала?! — Мидория, который уже успел исписать три страницы в блокноте анализом гибридной причуды «Беспричудный дзен», уставился на бывшего классного руководителя. — Вы скрывали это от нас три с половиной года?! — Естественно, — ровно ответил Айзава, даже не поведя бровью. — Если бы я рассказал вам, вы бы устроили из жилого блока Юэй палаточный лагерь с круглосуточными поздравлениями. А мне дорог мой сон. К тому же, Харо — мой крестник. Моя обязанность — защищать его от излишнего шума. Особенно от твоего бормотания, Мидория. Изуку забавным образом сдулся, пряча лицо в ладонях, пока Киришима и Каминари громко хохотали, хлопая его по плечам. Ближе к десерту Харо начал откровенно утомляться. Ноябрьские и майские маневры, шпионские игры и огромное количество новых «дебилов» (как он ласково окрестил класс А с подачи Кацуки) измотали маленького тактика. Его пухлые щечки порозовели, а длинные ресницы начали медленно опускаться. Шото аккуратно приподнялся, перекладывая сонного сына поудобнее на свою широкую грудь. Длинные двухцветные волосы Тодороки мягким шелком укрыли плечи малыша, создавая для него абсолютный, защитный кокон. — Мы, пожалуй, поедем домой, — тихо, со своей фирменной нежной и теплой улыбкой произнес Шото, переводя взгляд на бывших одноклассников. — Харо пора спать. Рад был всех видеть. Спасибо, что... приняли наш секрет так тепло. — Да куда вы без меня денетесь, половинчатый, — проворчал Кацуки, мгновенно поднимаясь вслед за мужем. Он бережно, но по-хозяйски обнял Шото за талию, помогая удерживать засыпающего ребенка, и уверенно забрал у Тодороки его длинное серое пальто. Перед тем как выйти, Бакуго обернулся к замершему в благоговении классу 1-А. На его шрамах и мужественном лице играла невероятно гордая, счастливая и дерзкая ухмылка. — Короче, задроты. Рапорты по совместным патрулям жду в понедельник. И... — Кацуки на секунду замялся, его уши слегка порозовели, но он твердо закончил: — Спасибо, что пришли. На следующей неделе ждем вас в гости. Но только без криков, мелкий этого не любит. Зал взорвался тихими, но искренними и бурными аплодисментами. Деку махал рукой со слезами счастья на глазах, Урарака посылала воздушные поцелуи, а Иида строго отдавал честь новой официальной семье топ-героев. Они вышли на ночную улицу Мусутафу. Майский теплый ветер кружил лепестки сакуры под сиянием звездного неба. Харо уже крепко спал на плече у Кацуки, мирно посапывая и уткнувшись носиком в его черную водолазку. Шото шел рядом, убрав руки в карманы пальто. На его пальце красиво поблескивало золото. Он повернул голову к мужу, и его разноцветные глаза светились безграничным, абсолютным покоем. — Ну вот и всё, Кацуки. Теперь весь мир знает, — тихо произнес Шото. — И пусть знают, — хрипло, с глубокой нежностью ответил Бакуго. Он перехватил Харо одной рукой, а свободной горячей ладонью крепко переплел свои пальцы с тонкими пальцами Шото, чувствуя, как их обручальные кольца соприкасаются с коротким золотым стуком. — Пусть видят, что у Динамита и Шото самая лучшая причуда в мире. Наша семья. Они медленно пошли по аллее в сторону академии Юэй, полностью заблокированные беспричудным дзеном своего спящего сына, унося свое огромное, выстраданное и такое бескрайнее счастье обратно в их теплый, уютный дом. Май снова ворвался в Мусутафу бурным цветением розовой сакуры и теплым весенним ветром. В этот особенный день служебная квартира Бакуго и Шото в преподавательском крыле Юэй буквально трещала по швам от праздничной энергетики — Бакуго Харо исполнялось четыре года. За прошедшие месяцы после того памятного банкета выпускников, где секрет соулмейтов был официально раскрыт, бывший класс 1-А превратился в регулярных гостей их дома. Деку стабильно приносил блокноты, Каминари — новые игрушки, а Киришима — спортивный инвентарь для будущих тренировок. Но главным событием этого года стал не визит гостей, а колоссальный прорыв в контроле сил самого именинника. Харо наконец-то полностью освоил свой «беспричудный дзен». Если раньше его гибридное ментальное поле радиусом в полкилометра работало стихийно — включаясь от голода, капризов или избытка детского восторга, — то теперь четырехлетний тактик научился щелкать своей силой, как тумблером. Праздничное утро началось с демонстрации. Харо стоял посреди гостиной в умилительном костюмчике, подаренном Ураракой. Его волнистые светлые волосы с сочными красными завитками уже доходили до лопаток, а огромные алые глаза светились абсолютным, осознанным превосходством. Он хитро посмотрел на Папу Тото, который сидел за столом в серебряных очках и проверял утреннюю почту, а затем перевел взгляд на Даду, застывшего у плиты с фирменной порцией праздничного острого карри. — Дада, смотри! Оп! — звонко крикнул четырехлетний Харо и крепко зажмурился, сжав маленькие кулачки. Хлопок! Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Ладони Кацуки, секунду назад мирно державшие половник, с сухим треском выдали мощную порцию нитроглицериновых искр, слегка подпалив прихватку. Левая сторона Шото инстинктивно отозвалась легким, чистым пламенем, нагревая чашку с чаем до идеальной температуры, а по полу пробежала тонкая дорожка прозрачного льда. — Оп! — снова крикнул Харо, открывая глаза и победно ухмыляясь точь-в-точь как Динамит. Щелчок! И в ту же секунду все причуды в радиусе квартиры мягко, бесследно погасли, погружая пространство в стопроцентный, комфортный температурный ноль. Искры исчезли, лед под ногами Шото мгновенно растаял, превратившись в чистую воду, а в воздухе вокруг Харо закружился едва заметный, глубокий золотисто-синий неоновый ореол его идеального контроля. — Ха! Видал, половинчатый?! — Кацуки бросил половник, его лицо озарила бешеная, первобытная гордость. Он в один шаг оказался возле сына, подхватывая четырехлетнего гения на руки и высоко подбрасывая его к потолку. — Моя кровь! Слышь, мелкий шпион, ты только что выключил топ-2 про-героя страны по щелчку пальцев! Это чистый триумф! Шото плавно поднялся со стула, аккуратно снимая очки. Его разноцветные глаза светились такой глубокой, нежной и теплой любовью, от которой у Кацуки внутри привычно перехватило дыхание. Тодороки подошел ближе, обнимая мужа со спины и утыкаясь носом в его широкое плечо, пока его длинные пальцы с обручальным кольцом нежно перебирали светлые кудри Харо. — Ты прекрасно справился, Харо, — тихо, со своей фирменной хрипловатой нежностью произнес Шото. — Теперь твоя сила — это не стихийное бедствие. Это твое тактическое оружие. В районе полудня в дверь квартиры раздался знакомый, тяжелый и размеренный стук. На пороге стоял Айзава Шота. Крестный отец четырехлетнего Харо остался верен своему стилю — черный строгий костюм, неизменный шарф-лента на шее и уставший, подпольный взгляд. Но в руках он держал нечто особенное: уменьшенную, идеально подогнанную под рост Харо копию своего белого шарфа из высокотехнологичного углеродного волокна. — Дядя Шо! Стрика-младший готов! — закричал Харо, мгновенно выпуская родителей из объятий и подбегая к крестному. Айзава плавно опустился на одно колено перед именинником. Его длинные черные волосы упали на лицо, но он бережно и профессионально повязал мини-шарф на шею Харо, аккуратно заправив концы под воротник его праздничного костюма. — С днем рождения, Харо, — спокойно, но с невероятно теплой отцовской интонацией произнес Айзава. Он перевел взгляд на застывших в коридоре Кацуки и Шото. — Директор Незу официально утвердил индивидуальную программу обучения. С сегодняшнего дня, раз уж он научился включать и выключать свой дзен осознанно, Бакуго Харо зачисляется ко мне на личное подпольное наставничество. Мы начинаем тренировки по скрытному перемещению, тактическому захвату и контролю беспричудных зон в условиях реального боя. Кацуки скрестил на груди массивные руки, его кольцо хищно блеснуло в лучах полуденного солнца. На его лице играла упрямая, дерзкая и счастливая ухмылка. — Только попробуй сделать из моего пацана такого же зануду-полуночника, как ты, Стерка. Он должен уметь не просто выключать причуды, он должен уметь размазывать врагов на чистой физике. Как его Дада. — Он будет сочетать твою скорость, Кацуки, и хладнокровие Шото, — ровно отрезал Айзава, поднимаясь во весь рост и легонько взъерошивая кудри крестника. — И поверь, с его способностью «тишины» он станет самым опасным кошмаром для любого злодея в этой стране. Харо упрямо надул щеки, перехватил концы своего нового белого шарфа пухлыми ручками, точь-в-точь копируя боевую стойку Айзавы, и гордо объявил на всю квартиру: — Шпион Харо идет на учебу! Дада, Папа Тото — патрулируйте спокойно. Ваша спина под надежной защитой. Шото не выдержал и негромко, счастливо рассмеялся, прижимаясь всем телом к горячему боку Кацуки. Бакуго по-хозяйски переплел свои пальцы с пальцами мужа, чувствуя, как их золотые кольца соприкасаются с коротким, монолитным стуком. За окном преподавательского крыла шумел теплый майский ветер, кружа розовые лепестки сакуры. Их сыну исполнилось четыре года, его будущее в надежных руках крестного, а их маленькая, яростно оберегаемая и теперь уже официально признанная вселенная была абсолютно счастлива и защищена. Первая учебная неделя Бакуго Харо под крылом подпольного героя Сотриголовы началась без поблажек. Несмотря на то, что именинный торт был съеден всего пару дней назад, Айзава Шота подошел к делу со всей своей фирменной суровостью. Расписание четырехлетнего тактика теперь включало «тихий час», порцию карри от Дады и два часа секретных маневров по вентиляционным шахтам и тренировочным полигонам академии Юэй. В четверг после полудня Шото и Кацуки сидели в главном учительском офисе, сдавая отчеты по совместному ночному патрулированию. Шото, аккуратно поправив серебряные очки, выводил ровные иероглифы на бланке Министерства, пока Кацуки, раздраженно цыкая, крутил на безымянном пальце золотое кольцо. В комнате было непривычно шумно: причуды обоих топ-героев работали на полную мощность — ладони Бакуго мелко искрили нитроглицерином от скучной бумажной работы, а вокруг Шото приятно веяло прохладой, спасающей от майской духоты. — Половинчатый, я щас этот стол к чертям взорву, если Стерка не вернет мелкого через пять минут, — проворчал Кацуки, откидываясь на спинку стула. — Какого хрена они тренируются уже три часа? Пацану всего четыре, он должен жрать и спать, а не ползать по углам с этим старым кошаком. — Айзава знает, что делает, Кацуки, — спокойно отозвался Шото, даже не поднимая глаз от документов, но его губы тронула мягкая, нежная улыбка. — Харо сам просил научить его «летать на лентах». К тому же, его дзен сейчас выключен. Ты ведь чувствуешь свои искры? — Чувствую, и они меня бесят, — буркнул блондин, но договорить не успел. Щелчок. Воздух в просторном кабинете мгновенно стал тяжелым и абсолютно, стерильно нейтральным. Искры на ладонях Кацуки погасли с едва слышным шипением, а легкий морозный шлейф вокруг Шото растаял, оставив лишь капли росы на дубовой столешнице. Стопроцентный «беспричудный дзен» накрыл учительскую комнату, как невидимый купол. Кацуки резко выпрямился, его алые глаза хищно сузились, сканируя пространство. Шото медленно отложил ручку и снял очки, оглядываясь по сторонам. Никаких шагов, никакого шороха. Дверь кабинета была плотно закрыта. — Дада, Папа Тото, вы дебилы, — раздался сонный, но до безумия гордый детский голосок прямо... с потолка. Топ-герои синхронно подняли головы. Под самым потолком, зацепившись миниатюрным белым шарфом за вентиляционную решетку, вниз головой висел четырехлетний Бакуго Харо. Его длинные светлые кудри с красными завитками забавно свисали вниз, а огромные алые глаза светились абсолютным, тактическим превосходством. Малыш упрямо скрестил пухлые ручки на груди, удерживая равновесие на углеродной ленте с поразительной для его возраста грацией. Из темного угла за книжным шкафом плавно, словно соткавшись из воздуха, материализовался Айзава Шота. Его собственный шарф был небрежно перекинут через плечо, а на уставшем лице бледным намеком читалось редкое удовлетворение. — Код «Стирка-младший» выполнен успешно, — ровно доложил Айзава, подходя к столу. — Скрытное проникновение в охраняемый объект класса А. Полная нейтрализация причуд двух топ-героев из засады. Объект не обнаружен до момента подачи звукового сигнала. — Харо! А ну брысь оттуда, мелкий партизан! — рявкнул Кацуки, но в его голосе не было ни капли злости — блондина буквально распирало от дикой, первобытной гордости. Бакуго в один мощный прыжок оказался под сыном, подхватывая четырехлетнего шпиона на руки в тот самый момент, когда Харо ловким движением пальцев отпустил ленту. Кацуки прижал мелкого к своей широкой груди, яростно взъерошивая его кудри. — Папа, смотри, я сделал «тихо»! — звонко рассмеялся Харо, утыкаясь носом в шею Кацуки и мгновенно отключая свой дзен. Хлопок. Температура в комнате вернулась в норму, и Шото почувствовал, как его левая сторона снова приятно потеплела. Тодороки подошел ближе, обнимая мужа со спины и ласково перехватывая пухлую ручку сына. Его обручальное кольцо блеснуло, когда он нежно коснулся пальчиков Харо. — Ты был очень осторожен, Харо. Я действительно тебя не услышал, — мягко признал Шото, целуя малыша в лоб. Затем он перевел взгляд на Айзаву. — Как его выносливость? — Для четырех лет — феноменально, — ответил Сотриголова, наливая себе остывший кофе. — Физические показатели Кацуки, но двигается он с твоим хладнокровием, Шото. Он не тратит энергию на лишние крики во время маневра. Его причуда теперь включается точечно — ровно в момент захвата, чтобы цель не успела среагировать на исчезновение своих сил. — Еще бы, это же мой сын! — ухмыльнулся Кацуки, победно глядя на Айзаву. Блондин перехватил Харо поудобнее, усаживая его на свое мощное плечо. — Слышь, Стерка, завтра тренировку переносим на вечер. Мы с половинчатым берем мелкого на закрытый полигон «Гамма». Пора учить его комбинировать твой шарф с нашей рукопашкой. Харо на плече у Дады довольно заерзал, крепко сжимая свой маленький белый шарф пухлыми кулачками. — Да! Будем делать бабах без причуд! Дядя Деку вчера сказал, что Дада в рукопашную — самый страшный. Я буду как Дада! И красивый, как Папа Тото! Шото негромко, искренне рассмеялся, прижимаясь всем телом к горячему боку своего мужа. Кацуки переплел свои пальцы со свободными пальцами Шото, чувствуя монолитный, уверенный стук их золотых колец. Их четырехлетний тактик только начинал свой путь, но уже сейчас было ясно: эта маленькая, секретная и самая сильная вселенная Юэй способна перевернуть весь геройский мир. Полигон «Гамма» встретил семейство Тодороки-Бакуго привычным индустриальным пейзажем: вышками, бетонными блоками и запутанными лабиринтами металлических труб. Субботний вечер окрасил небо над Юэй в густые чернично-золотые тона, а теплый майский воздух принес легкую прохладу, которая была как раз кстати после интенсивной тренировки. Четырехлетний Харо, одетый в свой миниатюрный геройский костюмчик, упрямо карабкался по невысокой бетонной плите. На его шее был плотно намотан белый шарф, подаренный Айзавой, а огромные алые глаза сканировали местность. Шото и Кацуки стояли чуть поодаль. Шото, лениво опершись на металлическую балку, крутил в руках бутылку с водой, а его обручальное кольцо мягко поблескивало в наступающих сумерках. Кацуки в одних тренировочных штанах и черной майке сидел на ящике, шумно дыша после спарринга и переводя взгляд с мужа на сына. — Слышь, половинчатый, твой крестный вырастит из пацана партизана, — проворчал Бакуго, вытирая пот со лба. — Мелкий уже полчаса пытается бесшумно доползти до той вышки. Скорости не хватает, лентой машет как попало. — Ему всего четыре, Кацуки. Для его возраста он координирует движения идеально, — мягко отозвался Шото, улыбаясь мужу той самой теплой, сокрушительной улыбкой, от которой у блондина внутри всегда теплело. Вдруг Харо на вершине плиты замер. Его светлые кудри с красными завитками смешно встали торчком. На соседней, более высокой балке, лениво покачивая ногами, сидел молодой мужчина с растрепанными фиолетовыми волосами и глубокими тенями под глазами. На его шее массивным воротником лежал точно такой же белый шарф из углеродного волокна, а на лице блуждала сонная, уставшая ухмылка. Это был Хитоши Шинсо, зашедший на полигон проведать своего наставника. Харо округлил алые глаза. Он посмотрел на свой шарф, затем на шарф незнакомца, затем снова на свой. — Ого... — звонко выдал четырехлетний тактик, делая шаг вперед. — Еще один Дядя Стерка? Только молодой и сиреневый? Шинсо медленно перевел взгляд вниз, лениво выгнув бровь. Он, конечно, слышал от Айзавы, что у Динамита и Шото растет синеглазый (точнее, алоглазый) секрет, но вживую мелкого шпиона видел впервые. — Я не Стерка, мелкий, — хрипло отозвался Шинсо, плавно спрыгивая с балки и приземляясь прямо перед Харо без единого звука. Его шарф послушно скользнул по плечам. — Я Шинсо. А ты, значит, тот самый Бакуго Харо, который отключает причуды по щелчку? Харо упрямо надул щеки и скрестил пухлые ручки на груди, точь-в-точь копируя позу Кацуки. — Да! Я Харо! И мой шарф — круче! Потому что я умею делать «тихо», а ты просто сиреневый и сонный! Шинсо хмыкнул. Его ментальная причуда «Промывание мозгов» требовала вербального ответа, и мелкий только что сам пошел на контакт. Хитоши решил немного подразнить сына топовых героев. — Хм, ну раз твой шарф круче, покажи, как ты им пользуешься? Харо открыл рот, чтобы выдать фирменную тираду про то, какой он супершпион, но... мгновенно замер. Его алые глаза остекленели, пухлые ручки безвольно опустились по швам, а сознание окутал плотный, туманный контроль Шинсо. — Харо! — Шото инстинктивно сделал шаг вперед, но Кацуки перехватил его за руку, удерживая на месте. Кольца соулмейтов соприкоснулись с коротким металлическим стуком. Бакуго хищно ухмыльнулся, его алые глаза горели диким, азартным интересом. — Стой, половинчатый. Не дергайся. Посмотрим, как мелкий выкрутится из ментального захвата. У него же есть главный козырь. Шинсо, довольный своей маленькой победой, слабо улыбнулся: — Ну что, мини-Динамит, сними свой шарф и отдай... Он не успел договорить. Внутри погруженного в туман сознания Харо сработал тот самый тактический гений, который он унаследовал от обоих отцов. Подсознание малыша четко зафиксировало угрозу. Щелчок! Воздух на полигоне «Гамма» мгновенно стал кристально чистым, звенящим и абсолютно, стерильно нейтральным. Мощная, непреодолимая волна стопроцентного «беспричудного дзена» накрыла Шинсо с головой. Ментальные нити причуды промывания мозгов лопнули, как перетянутые струны, полностью растворяясь в золотисто-синем неоновом ореоле, который вспыхнул вокруг Харо. Туман в глазах ребенка исчез. Харо тряхнул головой, его алые глаза снова вспыхнули яростным, бакуговским огнем. — Ах так! — закричал четырехлетний тактик. — Сиреневый дядя делает фокусы?! Нападай! Одним стремительным, резким движением, которому его учил Айзава, Харо выбросил руку вперед. Его мини-шарф послушно взметнулся в воздух, описал идеальную дугу и намертво захлестнул лодыжку опешившего Шинсо. Харо с силой дернул ленту на себя, наваливаясь всем своим маленьким весом. Шинсо, оставшийся без причуды и абсолютно не ожидавший от четырехлетки такой прыти и чистой физической силы (привет генетике Кацуки), потерял равновесие и с глухим стуком повалился спиной прямо на мягкий тренировочный мат. Полигон огласился диким, громогласным и триумфальным хохотом Динамита. — Ха-ха-ха! Хорош, мелкий! Уложил задрота на лопатки! — Кацуки подлетел к сыну, подхватывая его на руки и победно кружа в воздухе. Харо звонко смеялся, победно вскидывая кулачки вверх. — Видал, Шинсо?! Мой пацан твой гипноз на завтрак жрет! Чистая победа! Шинсо сидел на мате, потирая затылок, и его глаза были круглыми от глубочайшего, искреннего шока. Ментальный блок Харо был абсолютным — он просто выжег чужую причуду изнутри. — Ну и семейка... — пробормотал Хитоши, поднимаясь и отряхивая штаны. Он посмотрел на Харо, который теперь с гордостью сидел на плече у Кацуки. — Ладно. Признаю. Твой шарф действительно круче, Стирка-младший. Харо посмотрел на Шинсо сверху вниз, его гнев мгновенно сменился милостью, как только враг признал поражение. Малыш протянул руку вперед: — Ты тоже нормальный, Дядя Сиреневый. Шарф у тебя большой. Будешь моим вторым шпионским дядей. Научишь меня так же сидеть на балке? Шото подошел ближе, мягко прижимаясь к горячему плечу Кацуки. Его длинные пальцы с обручальным кольцом нежно погладили Харо по ноге. Разноцветные глаза Тодороки светились безграничным, семейным счастьем. — Думаю, Шинсо с радостью покажет тебе пару приемов, Харо. Но сначала — домой. Дада обещал праздничное карри. — О да! Карри! — закричал Харо, утыкаясь носом в светлые колючие волосы Кацуки. Они медленно пошли в сторону жилого корпуса. Шинсо шел чуть позади, всё еще качая головой от шока, а Кацуки крепко держал Шото за руку, переплетая пальцы. Их золотые кольца соприкасались, символизируя абсолютную, нерушимую защиту для их маленького, но уже такого опасного четырехлетнего тактика.

***

Прошел еще один год. Бакуго Харо исполнилось пять лет, и его секретные подпольные тренировки с Айзавой и Шинсо вышли на принципиально новый, профессиональный уровень. Маленький тактик уже не просто баловался с углеродными лентами, а умел идеально рассчитывать траекторию их выброса в прыжке, бесшумно перемещаться по потолочным балкам и, самое главное, удерживать свой «беспричудный дзен» до сорока минут непрерывно. Если появление самого Харо на свет в свое время было удивительным, но естественным биологическим чудом, то события одного сырого, штормового ноябрьского вечера заставили содрогнуться всю медицинскую и геройскую общественность Японии. Этот инцидент навсегда разделил жизнь Тодороки Шото и Бакуго Кацуки на «до» и «после», подарив им то, о чем они даже не смели мечтать. Все началось с экстренного вызова в заброшенном промышленном секторе на окраине Мусутафу. Радикальная группировка злодеев-биохакеров совершила налет на закрытую лабораторию Министерства здравоохранения, похитив прототип «Капсулы Генезиса». Внутри нее находился нестабильный, высококонцентрированный клеточный субстрат — экспериментальное вещество, разработанное для принудительного слияния и форсирования чужих ДНК на квантовом уровне. Патрули Pro-Hero Динамита и Pro-Hero Шото оказались ближе всех к полуразрушенному заводу, где укрылись преступники. Штурм шел в бешеном, яростном темпе. Огромный цех утопал в грохоте взрывов и скрежете деформирующегося металла. Кацуки, тяжело и прерывисто дыша сквозь маску, сминал передовую линию обороны противника. Его ладони непрерывно выдавали мощные, оглушительные залпы нитроглицерина, ослепляя врагов и превращая бетонные перекрытия в крошево. Шото двигался следом — собранный, хладнокровный, в своих неизменных серебряных очках. Точечными, массивными волнами льда он намертво блокировал пути к отступлению, пока его левая сторона контролировала периметр плотными потоками сдерживающего пламени. Они работали как единый, идеально отточенный механизм — два сильнейших топ-героя, связавших свои жизни вопреки всему. На их безымянных пальцах в такт движениям синхронно поблескивали одинаковые обручальные кольца из белого золота. — К черту! Вы не возьмете меня! — безумно закричал лидер группировки, загнанный в тупик у главного пульта управления. В его руках была зажата тяжелая титановая арматура, а под ногами светилась та самая похищенная био-капсула. — Моя причуда — «Импульсный катализатор»! Если я разобью ядро, эта дрянь среагирует на тепловой след и перепишет структуру всего живого в радиусе километра! — Стой, ублюдок, назад! — рявкнул Кацуки, мгновенно просчитывая траекторию прыжка и занося руку для направленного оглушающего взрыва. Но безумец уже опустил арматуру. Стеклянный купол капсулы разлетелся вдребезги. В ту же секунду пространство цеха залил ядовитый, пульсирующий неоново-розовый свет. Вырвавшаяся наружу нестабильная генетическая субстанция мгновенно вошла в яростный резонанс с причудой злодея. Воздух превратился в плотный, обжигающий туман, который мощной, направленной ударной волной устремился прямо на Шото, заблокированного падающей сверху многотонной балкой. — Шото! — отчаянный, хриплый крик сорвался с губ Кацуки. Откинув в сторону все тактические расчеты, Бакуго рванулся вперед на чистых, первобытных рефлексах. Он успел. В последнее мгновение Кацуки сбил мужа с ног, накрывая его своим телом и принимая основной удар энергетического выброса на себя. Их выбросило из эпицентра взрыва. В момент падения они мертвой хваткой вцепились друг в друга, переплетая пальцы рук, на которых были надеты кольца. В эту долю секунды квантовое облако «Генезиса» накрыло их целиком. Нагретая пламенем Шото и наэлектризованная искрами Кацуки среда мгновенно считала их смешанный биологический и термический след. Вещество, созданное для насильственного слияния ДНК, под воздействием колоссальной энергии их причуд и тесного физического контакта совершило немыслимое — оно мгновенно синтезировало, развило и материализовало их общие генетические данные прямо в воздухе, соткав из вспышки света живой организм. Прогремел глухой, вакуумный хлопок, и розовое марево мгновенно рассеялось. Лидер банды без чувств рухнул на пол, полностью истощив свою причуду. На заводе воцарилась звенящая, стерильная тишина. Кацуки медленно открыл алые глаза, закашлявшись от едкого дыма. Его защитный жилет был опален, а по телу бежала мелкая дрожь. — Слышь... половинчатый... живой? Отвечай, блядь! — Живой, — тихо, сипло отозвался Шото, приподнимаясь на локтях. Очки слетели с его лица, а разноцветные глаза испуганно осматривали Кацуки на предмет тяжелых ранений. — Я цел. Ожогов нет. Кацуки, ты как? — Да нормально я... Стоп. Какого хрена? — Бакуго резко осекся, его взгляд намертво приковало к пространству между их грудными клетками. Там, прямо на куске обгоревшего серого геройского плаща Тодороки, окутанная легким, быстро тающим паром, лежала крошечная новорожденная девочка. Она появилась не в результате биологического процесса, а возникла в результате чистой, аномальной техногенной мутации — сплава их ДНК, пламени и взрывов под действием химического катализатора. Малышка была крохотной, хрупкой и беззащитной. Из-под ее бледной нежной кожи пробивался пушок удивительных волос, разделенных ровно посередине: левая сторона была ослепительно белой, как снег Шото, а правая — яркого, взрывного пепельного блондина, как у Кацуки. Малышка зашевелилась, сучила крошечными ножками и медленно приоткрыла глаза. Левый глаз был глубокого, спокойного серого цвета, а правый — пронзительного, яростного алого. Она тихо, требовательно пискнула, замерзая на сыром полу цеха. — Это... это нереально, — прошептал Шото, и его голос заметно задрожал. Он бережно протянул ладонь, касаясь пальцами теплой кожи младенца. — Кацуки, посмотри на ее лицо. Это наши черты. Капсула... она соединила наши клетки, которые остались на одежде и коже во время взрыва, и сотворила человека. Это наша дочь. Бакуго замер, превратившись в каменное изваяние. Его огромные, покрытые мозолями и шрамами ладони, которыми он каждый день крушил злодеев и взрывал полигоны, сейчас мелко тряслись. С непередаваемой, пугающей его самого нежностью он приподнял младенца с пола, прижимая к своей широкой, горячей груди. Его обручальное кольцо блеснуло, соприкасаясь с кольцом Шото, когда Тодороки укрыл их обоих остатками плаща. — Черт... черт, половинчатый, она же совсем мелкая, — хрипло, со слезами дикого, ошалелого счастья в глазах выдохнул Кацуки, утыкаясь носом в пепельно-белые кудри дочери. — Девчонка. У нас родилась девчонка, Шото. Спустя три часа медицинский блок академии Юэй был официально переведен на осадное положение. Директор Незу, Исцеляющая Девочка и лучшие генетики страны провели полное обследование. Результаты превзошли все ожидания: девочка была абсолютно здорова, а ее ДНК являлась идеальным, равным гибридом Бакуго Кацуки и Тодороки Шото. Инцидент официально зарегистрировали как «уникальный случай внешней молекулярной материализации ДНК под воздействием каталитических причуд». В отдельную, строго охраняемую палату тихо приоткрылась дверь. На пороге показался пятилетний Харо. Его белая углеродная лента-шарф была аккуратно намотана на шею, а алые глаза светились тактическим подозрением. Он быстрыми, бесшумными шагами подошел к кровати, где сидели его отцы. — Дада, Папа Тото, — негромко позвал пятилетний шпион. — Дядя Шо сказал, что на заводе случился аномальный бабах, и вы притащили оттуда какого-то незарегистрированного мини-робота. Где он? Шото мягко, счастливо улыбнулся. Он сидел на кровати, обнимая Кацуки за плечи, пока блондин бережно удерживал на руках спящий сверток. Кацуки повернул голову к сыну, и на его лице играла невероятно гордая, дерзкая ухмылка. — Сюда смотри, мелкий партизан, — хриплым от пережитого волнения голосом сказал Кацуки, чуть приоткрывая край теплого байкового одеяла. — Это не робот и не шпион. Это твоя младшая сестра. Ее зовут Бакуго Юки. Она появилась из нашей с Папой силы прямо на поле боя. И теперь ты за нее отвечаешь, понял? Харо взобрался на край кровати, затаив дыхание. Он наклонился над свертком, внимательно разглядывая крошечное личико. Маленькая Юки, словно почувствовав присутствие брата, завозилась, открыла свои разноцветные ало-серые глаза и смешно выставила вперед крошечный кулачок. Пятилетний Харо замер. Его тактический, натренированный Айзавой мозг на секунду выдал ошибку, но уже в следующее мгновение лицо мальчика озарила точная копия победной и упрямой улыбки Динамита. Он осторожно протянул свой пухлый палец, и Юки тут же намертво обхватила его своими крошечными ладошками. В ту же секунду по палате мягко, волной разлилось глубокое золотисто-синее неоновое сияние. «Беспричудный дзен» Харо инстинктивно включился, окутывая и защищая спящую, но уже пробивающуюся энергетику его маленькой, рожденной в огне сестры. — Половина белая, половина блондинка... Глаза как у папы и дады... — резюмировал Харо, гордо выпрямляя спину и поправляя свой мини-шарф. — Отличный тактический маневр, родители. Шпионский отряд Юэй укомплектован. Папа, Дада, не переживайте. Харо лично научит ее делать «тихо», ползать по трубам и ловить дебилов. Наша семья под надежной защитой! Шото тихо, искренне рассмеялся, прижимаясь всем телом к горячему боку мужа и целуя Харо в макушку. Кацуки крепко переплел свои пальцы со свободными пальцами Шото, чувствуя тяжелый, уверенный и монолитный стук их золотых обручальных колец. Их вселенная, построенная на упрямстве, борьбе и огромной силе, стала еще больше, сильнее и абсолютно, нерушимо счастливее. Появление Бакуго Юки перевернуло устоявшийся быт преподавательского крыла Юэй, обнажив удивительный парадокс генетики. Если Харо с младенчества рос истинным тактиком — тихим, сосредоточенным, предпочитающим скрытные маневры, абсолютную тишину своего «дзена» и уединенные углы под потолком, — то Юки росла его полной, абсолютной противоположностью. Внешне десятимесячная малышка была вылитый Шото. В то время как Харо унаследовал взрывную мимику Кацуки, Юки обладала поразительным, почти невозмутимым спокойствием. Ее разноцветные ало-серые глаза смотрели на мир с той самой мягкой, глубокой прохладой, которая была свойственна Тодороки. Она могла часами сидеть на одном месте, методично перебирая игрушки, и на ее круглом личике не отражалось ни тени капризов. Но была одна странность, которая сводила с ума всю академию: эта маленькая копия Шото до безумия, до дрожи любила шум. В абсолютной тишине Юки начинала тихонько хныкать, но стоило вокруг раздаться грохоту, крикам или тяжелым басам, как малышка мгновенно расцветала. Она засыпала исключительно под триумфальный хохот Кацуки или звуки его тренировочных взрывов, а лучшей колыбельной для нее был работающий на полную мощность блендер или включенный телевизор, где транслировали геройские новости. Субботнее утро в семье Тодороки-Бакуго началось с экстренных сборов. Кацуки раздраженно затягивал крепления своих массивных налокотников, а Шото, стоя у зеркала, поправлял воротник синей формы Топ-3. Их ждал крупный совместный рейд в пригороде Токио — зачистка подземных туннелей, куда они отправлялись в качестве главной пробивой силы. В комнате стоял привычный рабочий хаос, который так нравился Юки. Малышка сидела в своем манеже, лениво покачивая головой в такт тому, как Кацуки громко материл заклинивший замок на перчатке. На правой стороне ее пепельно-белой головы смешно подрагивал блондинистый локон, а левая, белоснежная сторона приятно веяла прохладой. — Половинчатый, где этот чертов Айзава?! — рявкнул Кацуки, проверяя уровень нитроглицерина. — Патруль через полчаса, а подпольный кошак до сих пор не забрал мелкую! — Он на экстренном собрании у Незу, Кацуки, — спокойно отозвался Шото, подходя к мужу и аккуратно поправляя его воротник. Серебряные очки Тодороки поблескивали на солнце, а пальцы с обручельным кольцом нежно коснулись щеки Бакуго. Кольца тихо звякнули. — Не волнуйся. Айзава прислал замену. Харо уже встретил его. Дверь гостиной приоткрылась. На пороге стоял Хитоши Шинсо, лениво потирая затылок, а рядом с ним, гордо выпрямив спину, стоял пятилетний Харо. Его белый тренировочный шарф был завязан идеальным узлом. Спустя час после ухода родителей в квартире воцарилась опасная, по мнению Юки, тишина. Шинсо сонно листал планшет в кресле, а Харо сосредоточенно чертил на полу карту вентиляционных шахт. Юки посидела две минуты в беззвучном пространстве, переводя взгляд разноцветных глаз с брата на няньку. Ее спокойное, «шотовское» лицо оставалось невозмутимым, но атмосфера начала стремительно накаляться. В буквальном смысле. Левая ручка малышки покрылась легким морозным инеем, а правая начала мелко искрить. Резонанс температур внутри нее требовал выхода, а тишина вокруг только подстегивала внутреннее напряжение. — Так, Дядя Сиреневый, у нас тактическая угроза, — шепотом произнес Харо, резко поднимая голову. Его тактический слух уловил едва заметное потрескивание нитроглицерина. — Она сейчас выдаст температурный залп. В квартире слишком тихо, ее это бесит. — Да ладно тебе, Харо, она же сидит смирно, вылитый твой папа Шото... — лениво начал Шинсо, но договорить не успел. Юки, не издав ни единого писка и сохраняя абсолютное хладнокровие на лице, соединила ладошки. Бум-бах! Короткий, но мощный термический хлопок эхом разнесся по гостиной. Потоки холодного воздуха столкнулись с мини-взрывом, и диванная подушка, стоявшая рядом с манежем, с глухим свистом отлетела в стену. Сама же Юки от этого грохота мгновенно повеселела, на ее лице появилась редкая, мягкая улыбка Шото, и она довольно загукала, требуя продолжения банкета. — Код «Громкий взрыв»! Периметр горит! — закричал Харо, мгновенно действуя по инструкции. Пятилетний тактик прекрасно знал, что его собственный «беспричудный дзен» здесь не поможет — Юки не нужно было блокировать, ее нужно было... заглушить. Харо в один прыжок подлетел к музыкальной колонке Кацуки, врубая на полную мощность первый попавшийся тяжелый рок с жесткими басами. Одновременно с этим Шинсо, сорвавшись с кресла, схватил с кухни старый блендер, засыпал туда лед и нажал на кнопку старта. Квартиру наполнил дикий, оглушительный, первобытный хаос из грохота техники, гитарных риффов и криков Харо, который для верности начал громко хлопать в ладоши и топать ногами. Шинсо, перекрикивая музыку, активировал причуду, пытаясь поймать взгляд девочки: — Юки! Тебе так больше нравится?! Малышка повернула к нему свою пепельно-белую голову. Оглушительный шум вокруг действовал на нее как самое лучшее, успокаивающее лекарство. Ее разноцветные глаза счастливо заблестели, искры на ладонях погасли, уступая место приятному, ровному теплу. Она издала радостный смешок: — Тя-тя! Щелчок. Ментальные нити Шинсо мягко коснулись ее разума, но контролировать ее уже не требовалось — в эпицентре этого контролируемого грохота Юки чувствовала себя в абсолютной безопасности. Она лениво зевнула, устроилась поудобнее на подушке прямо посреди грохочущей гостиной и... мирно закрыла глаза, засыпая под тяжелые басы. Шинсо выключил блендер, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Харо сделал музыку чуть тише, но не выключил насовсем — оставил басы на среднем уровне, чтобы сестра не проснулась от «опасной» тишины. Пятилетний тактик плавно поправил свой белый шарф и скрестил руки на груди, победно глядя на шокированного Хитоши: — Я же говорил, Дядя Сиреневый. Она — тихий огонь, но любит громкий тыл. Папа Тото говорит, что она унаследовала способность сохранять покой в самом центре взрыва. Чистая тактика. Когда вечером Кацуки и Шото вернулись домой — уставшие и пахнущие порохом, — они застали в гостиной идеальный порядок, нарушаемый лишь негромким, ритмичным бубнежом рок-радиостанции. На диване, укрытые серым геройским плащом, спали Харо и маленькая Юки. Причем малышка крепко спала именно с той стороны, где колонка выдавала низкие частоты, а Харо, завернувшись в свой шарф, бдительно охранял ее сон. Шото тепло, невероятно нежно улыбнулся, снимая очки и прижимаясь к горячему плечу мужа. Кацуки ухмыльнулся, его алые глаза светились безграничной гордостью. Он крепко переплел свои пальцы с пальцами Шото, чувствуя монолитный, уверенный стук их золотых обручальных колец. Их большая, шумная, полярно разная, но абсолютно счастливая вселенная была под надежной защитой. Время летело с той неумолимой скоростью, которая понятна только родителям. Малышке Юки исполнился год. Она уже уверенно топала по квартире своими пухлыми ножками, попеременно оставляя на ламинате то крошечные влажные следы от подтаявшего инея, то едва заметные подпалины. Ее характер окончательно сформировался: невозмутимая, хладнокровная внешне — точная копия Шото, — но оживающая и расцветающая только в эпицентре абсолютного, контролируемого шума. Но главным открытием этого года стал Харо. Пятилетний тактик воспринял статус старшего брата не просто как факт, а как важнейшую геройскую миссию повышенной секретности. Харо добровольно и с абсолютной шпионской серьезностью взял на себя роль главного координатора по уходу за Юки. Он вел специальный блокнот, где детским, но удивительно аккуратным почерком записывал тайминги: «14:00 — фаза сна (включить пылесос или тяжелый рок)», «16:30 — термический баланс (дать пюре, проверить искры)». В один из редких свободных от патрулей вечеров Шото вернулся домой чуть раньше Кацуки. В агентстве Топ-2 случилась какая-то накладка с документами, и блондин застрял там, яростно распекая стажеров по телефону. Тихо приоткрыв входную дверь, Шото шагнул в прихожую. На ходу снимая серебряные очки, он прислушался. Из гостиной доносился привычный, мерный гул — Харо включил на телевизоре трансляцию старого геройского поединка Всемогущего на максимальную громкость. Под этот оглушительный рев трибун и звуки ударов Юки всегда засыпала лучше всего. Шото мягко улыбнулся и направился к гостиной, но замер на пороге, затаив дыхание. В центре комнаты на ковре сидел Харо. Его неизменный белый шарф был аккуратно перекинут через плечо. Пятилетний мальчик сосредоточенно, стараясь не делать лишних движений, держал в руках бутылочку с теплой молочной смесью, подкармливая сестру. Юки лежала на его коленях, завернутая в кусок старого серого плаща Шото. Ее разноцветные ало-серые глаза были полуприкрыты от удовольствия под грохот телевизора, а пухлая ручка крепко сжимала конец белой углеродной ленты брата. Когда смесь закончилась, Харо невероятно бережно, как учили папы, приподнял малышку, положил ее подбородок себе на плечо и похлопал по спине, дожидаясь заветного звука. Юки сыто угукнула. Тогда Харо снова уложил ее, взял детскую расческу и начал аккуратно разделять ее волосы ровно посередине: пепельный блондин — направо, ослепительно белый — налево. — Вот так, Юки, — шепотом, но серьезно приговаривал Харо, убирая выбившиеся прядки. — Чтобы правый глаз папы Кацуки все видел, и левый глаз папы Шото тоже. Мы — шпионский авангард. Мы должны выглядеть четко. Юки довольно засопела, окончательно проваливаясь в сон под звуки очередного взрыва на экране. Харо аккуратно натянул на нее край плаща, устроился поудобнее и открыл свой тактический блокнот, делая отметку карандашом. Шото стоял в дверном проеме, не в силах пошевелиться. В груди у Pro-Hero Шото, привыкшего к смертельным опасностям и ледяному контролю, сейчас жгло от странного, щемящего чувства. На мгновение перед его глазами пронеслось собственное детство. Традиционное, холодное поместье Тодороки. Огромные пустые коридоры, где каждый звук шагов отца отзывался страхом. Шото вспомнил себя в возрасте Харо — одинокого, запертого на тренировочной площадке, пока его братья и сестра Нацуо и Фуюми играли на заднем дворе. Им было запрещено даже подходить к нему. Энджи Тодороки отрезал Шото от любого проявления родственного тепла, превращая его детство в стерильный, жестокий эксперимент по созданию идеального оружия. У Шото никогда не было старшего брата, который разделил бы с ним бутылочку смеси. У него не было никого, кто аккуратно расчесал бы его двухцветные волосы и сказал, что они — одна команда. Его детство состояло из боли, одиночества и льда. И сейчас, видя, как его собственный пятилетний сын с такой безграничной, естественной любовью и заботой оберегает младшую сестру, Шото почувствовал, как по его щеке покатилась одинокая слеза. Осколки его старого, разбитого детства окончательно таяли в этом моменте. Он тихо шагнул в комнату. Харо моментально вскинул голову, его алые глаза тактически сузились, но, узнав папу, мальчик расслабился и приложил палец к губам: — Тсс... Папа Тото. Объект спит. Громкость басов оптимальная. Нарушений периметра нет. Шото опустился на колени прямо на ковер, садясь рядом с сыном. Он протянул свою длинную, покрытую легкими шрамами руку и мягко прижал Харо к своему боку, утыкаясь носом в его темные волосы. От Тодороки веяло привычным, успокаивающим домашним теплом. — Ты самый лучший старший брат в мире, Харо, — тихо, с легкой хрипотой в голосе произнес Шото, целуя сына в макушку. — Спасибо тебе. Харо немного смутился, его щеки порозовели, но он гордо выпрямил спину, не выпуская спящую Юки: — Ну... Дада сказал, что мужчины в нашей семье должны защищать друг друга. Папа Тото, а почему ты плачешь? У тебя что-то болит? — Нет, — Шото мягко улыбнулся, вытирая слезу пальцем, на котором ярко блеснуло обручальное кольцо. — Наоборот. У меня больше ничего не болит. Вообще ничего. В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась, нарушая устоявшийся порядок. В прихожую влетел уставший, взъерошенный Кацуки, на ходу сбрасывая геройские перчатки-гранаты. — Эй, половинчатый! Мелкие! Я дома! В агентстве полный дурдом, эти статисты вообще работать не умеют!.. — громко рявкнул блондин, заходя в гостиную. Юки от этого звука родного, оглушительного голоса Кацуки даже не проснулась, а наоборот — довольно улыбнулась во сне и зарылась носом глубже в серый плащ. Кацуки замер, глядя на сидящих на полу Шото, Харо и спящую мелкую. Его алые глаза мгновенно потеплели, растеряв всю рабочую злость. Он ухмыльнулся своей фирменной, дерзкой улыбкой, подошел ближе и бесцеремонно сел на пол рядом, сгребая в одну огромную, надежную охапку мужа и обоих детей. — Ну и че вы тут расселись, шпионы? — хрипло, но невероятно нежно проворчал Кацуки, переплетая свои пальцы с пальцами Шото. Кольца синхронно звякнули. — Харо, мелкую покормил? — Так точно, Дада. Все по инструкции, — отрапортовал Харо, довольно прижимаясь к правому боку блондина. Шото закрыл глаза, чувствуя, как его левая сторона горит от тепла Кацуки, а правая согревается объятиями детей. Прошлое осталось позади. Здесь, в этой шумной, сумасшедшей и абсолютно счастливой квартире Юэй, его раны были исцелены навсегда. Настоящая семья Тодороки-Бакуго держала свой тыл крепко и нерушимо. Ночь опустилась на академию Юэй, принеся с собой долгожданную прохладу. В квартире наконец выключили телевизор — Юки крепко спала в своей кроватке, убаюканная привычным за день шумом, а Харо, свернувшись калачиком под боком у Кацуки в большой спальне, тихо сопел, уткнувшись носом в плечо блондина. Шото не спалось. Он тихо поднялся с постели, бережно переложил Харо на его половину кровати, чтобы не разбудить, и накинул на плечи легкий домашний халат. Серебряные очки остались на тумбочке; в темноте его разноцветные глаза видели достаточно четко. Шагая по мягкому ковру коридора, он первым делом заглянул в детскую. У кроватки Юки он задержался на несколько минут. Дочь спала безмятежно, раскинув пухлые ручки. Шото осторожно коснулся пальцами ее пепельно-белых волос, мысленно разделяя их на две идеальные половины. Чувства, которые он испытывал к этой маленькой девочке, сотворенной из их с Кацуки взрывов, пламени и ДНК, были похожи на тихий, но абсолютно неостановимый поток. Шото поймал себя на мысли, что готов содрать с себя кожу, перевернуть всю Японию и заморозить океаны, если кто-то посмеет лишить эту малышку ее беззаботного, наполненного громкими звуками сна. Затем он прошел на кухню, налил стакан воды и сел у широкого подоконника, глядя на спящий, залитый лунным светом кампус Юэй. Шото всегда думал, что из-за своего детства он вырастет эмоционально искалеченным. Энджи Тодороки годами выжигал в нем способность чувствовать что-то, кроме холодной спортивной злости и стремления победить. Долгое время Шото казалось, что его левая, огненная сторона — это лишь инструмент разрушения, проклятие, переданное по inheritance. Он боялся, что если внутри него слишком много льда и подавленного пламени, он просто не сможет дать кому-то искреннее, мягкое тепло. Но появление Харо, а затем и Юки полностью переписало его внутренний мир. Шото прижал ладонь к груди, прислушиваясь к размеренному стуку сердца. Чувства к детям не были похожи на его разрушительную причуду. Это было другое пламя. Оно не обжигало, не оставляло шрамов, как на его лице, а медленно и уверенно согревало изнутри, заполняя каждую трещину в его израненной душе. Он понял: его дети никогда не узнают, что такое страх перед собственными родителями. Они никогда не будут стоять на коленях посреди тренировочного полигона, глотая слезы и задыхаясь от усталости. «Я смог, — подумал Шото, и на его губах появилась мягкая, едва заметная улыбка. — Мы с Кацуки смогли сломать этот проклятый круг». Сзади раздались тихие, чуть шаркающие шаги. Шото не обернулся — он по звуку знал эту рваную, уверенную походку. Через секунду со спины его обняли сильные, горячие руки. Кацуки уткнулся подбородком в плечо Шото, тяжело вздыхая. От блондина пахло домашним уютом, нитроглицерином и кондиционером для белья. — Че не спишь, половинчатый? — тихо, хриплым от сна голосом спросил Кацуки, крепче прижимая мужа к себе. Их обручальные кольца соприкоснулись, оставив короткий металлический отзвук в тишине кухни. — Опять сидишь и думаешь обо всяком дерьме? Шото накрыл ладони Кацуки своими пальцами, слегка поворачивая голову. — Нет. Не о дерьме. Я думал о Харо и Юки. Кацуки... Я просто подумал, какое счастье, что они у нас есть. Моя левая сторона... Отец думал, она нужна для того, чтобы стать Топ-1. Но теперь я знаю, что она была нужна мне только для того, чтобы согревать наших детей. Бакуго замер, внимательно вглядываясь в разноцветные глаза Тодороки. Взрывная, гордая натура Кацуки обычно не терпела долгих сентиментальных разговоров, но когда дело касалось Шото и их семьи, блондин становился нерушимой стеной. Он протянул руку, грубовато, но нежно взъерошил двухцветные волосы Шото, а затем притянул его к себе, лоб в лоб. — Слушай меня сюда, Шото, — серьезно, без тени привычной насмешки произнес Кацуки. — Ты — охрененный отец. Самый лучший, понял? Твой старик — ублюдок, и ты на него ни каплей не похож. Наши мелкие растут наглыми, свободными и сильными, потому что у них есть ты. Алые глаза Кацуки внезапно потемнели, в них вспыхнуло совсем другое, глубокое и голодное пламя. Его взгляд переместился на губы Шото, и ухмылка стала откровенно хищной и собственнической. — Но сейчас, половинчатый, у нас по плану другое секретное дело. Только для нас двоих. Прежде чем Шото успел ответить, Кацуки резко подался вперед, накрывая его губы своими. Поцелуй вышел глубоким, яростным и до безумия горячим — Бакуго целовал так, словно заново заявлял свои права на каждый сантиметр тела мужа, выжигая остатки чужих мыслей и дневной усталости. Шото тихо выдохнул в этот поцелуй, мгновенно отвечая с неослабевающей взаимностью, переплетая свои пальцы с пепельными волосами блондина. Кацуки собственнически сжал ладонями его талию, притягивая вплотную, так что между ними не осталось свободного пространства. Не разрывая поцелуя, Бакуго резко подхватил Шото под бедра, легко отрывая от подоконника. Тодороки инстинктивно обхватил его ногами за пояс, тихо рассмеявшись прямо в губы мужа. — Эй, Динамит, аккуратней, разбудишь мелких... — шепнул Шото, когда Кацуки, не размыкая объятий, таинственно и целенаправленно понес его по темному коридору в сторону их второй, гостевой спальни, чтобы не потревожить спящего Харо. — Заткнись, половинчатый. Моя тактика идеальна, — хрипло выдохнул Кацуки, толкнув ногой дверь комнаты. Дверь за ними плотно закрылась, отсекая весь остальной мир. В полумраке комнаты халат Шото скользнул с плеч на пол, а горячие ладони Кацуки уже уверенно очерчивали рельеф его спины, увлекая на широкую постель. Оставшаяся часть ночи принадлежала только им — их рваному дыханию, тихим, сдерживаемым стонам, сплетению шрамов на телах и той безумной, обжигающей страсти, которая когда-то соединила их жизни навсегда. Их вселенная, скрытая от посторонних глаз, горела чистым и нерушимым огнем. Утро в академии Юэй началось на удивление поздно и тихо. Кацуки и Шото вернулись в главную спальню под самый рассвет, уставшие, но абсолютно довольные, и устроились по обе стороны от сладко сопящего Харо. Однако биологические часы пятилетнего шпиона работали без сбоев. Ровно в 7:30 утра Харо распахнул свои алые глаза и мгновенно перешел в режим полной боевой готовности. Первым делом он тактически оценил обстановку. Дада спал на животе, сбросив одеяло до самого поясницы. Папа Тото лежал на спине, его двухцветные волосы живописно разметались по простыне, а домашняя футболка и свободные спальные шорты слегка перекосились. Харо тихо, как тень, сел на постели, поправляя свой белый шарф. Его взгляд заскользил по родителям и внезапно замер. Мальчик сузил глаза. Как будущий про-герой и главный аналитик семьи, он не мог проигнорировать открывшиеся улики. Сначала Харо подполз к Кацуки. На широкой, мускулистой спине Динамита, прямо между лопаток и вдоль позвоночника, четко выделялись длинные, яркие полосы — явные следы от крепких ногтей, оставленные в порыве ночной страсти. — Хм, глубокие царапины. Направление снизу вверх, — прошептал пятилетний детектив, задумчиво потерев подбородок. Затем он переключил внимание на Шото и бесцеремонно уселся ему на живот. Футболка отца задралась, а одна штанина свободных спальных шорт закаталась до самого бедра. На бледной коже шеи Шото красовались багровые пятна, но это было еще не все. На белоснежной коже верхней части бедра, прямо у края шорт, Харо обнаружил еще несколько сочных, темных засосов и отчетливый отпечаток чужих зубов. — Папа Тото, просыпайся, — очень строго произнес Харо, постукав пухлым пальчиком по плечу Тодороки. — У нас ЧП повышенной секретности. Нападение было двусторонним. Шото медленно открыл разноцветные глаза, с трудом возвращаясь в реальность. Увидев серьезное лицо сына, он слегка растерялся. — Харо?.. Что случилось? — хриплым со сна голосом спросил Шото, приподнимаясь на локтях. Футболка и шорты съехали еще сильнее, полностью обнажая всю цепочку ночных меток. Харо нахмурился и указал пальцем сначала на бедро Шото, а затем на спину спящего Бакуго. — Я провожу тактический анализ ночного столкновения, — авторитетно заявил пятилетний тактик. — Папа Тото, тебя не просто покусали за шею. Тебя атаковали даже под спальными шортами. Но ты дал мощный отпор! Я зафиксировал тяжелые повреждения на спине Дады. Ты отбивался от него ногтями? Это была борьба за выживание? Шото замер. До его сонного мозга наконец дошел смысл слов сына. Дорожка из засосов, которую Кацуки так яростно выцеловывал под его шортами в гостевой спальне, и его собственные следы на спине мужа теперь были детально изучены пятилетним шпионом. Правая, ледяная сторона Тодороки осталась бледной, а вот левая, огненная, моментально вспыхнула густым, ярким румянцем до самых кончиков ушей. — Харо, это... это была не борьба, — смущенно пробормотал Шото, инстинктивно пытаясь поправить шорты и натянуть футболку. — Мы просто... отрабатывали парный ближний бой. Очень интенсивный. — Захваты зубами за ноги и царапины на спине? — Харо недоверчиво приподнял бровь. — Это не похоже на стандартный стиль Юэй. В этот момент Кацуки глухо зарычал, потревоженный голосами, и неохотно открыл один алый глаз. Развалившись на подушках, он смерил взглядом смущенного, красного как рак Шото и гиперактивного Харо. Заметив, куда именно смотрит сын, Бакуго довольно, хищно ухмыльнулся, ни капли не стыдясь. — Че шумите, мелкие? — хрипло протянул блондин, подтягивая Харо за шкирку к себе и по-хозяйски демонстрируя свою исцарапанную спину. — Какого черта ты допрашиваешь моего половинчатого? — Дада! — Харо серьезно посмотрел на отца. — Я зафиксировал метки территории под шортами Папы Тото. Твоя тактика понятна. Но почему ты позволил ему так исцарапать твою спину? Твоя защита была пробита? Кацуки громко, раскатисто расхохотался на всю комнату. Из соседней детской тут же раздалось радостное, громкое агуканье проснувшейся Юки. Блондин притянул Шото за талию обратно на постель, накрывая их обоих одеялом и утыкаясь носом в его покрасневшую шею. — Наша защита в полном порядке, мелкий, — с безграничной гордостью и хриплой ухмылкой резюмировал Кацуки, подмигивая сыну. — Просто когда Pro-Hero Динамит идет в атаку, Папа Тото слишком громко кричит и крепко держится. Это взаимный камуфляж. Понял? Харо на секунду задумался, удовлетворенно кивнул и поправил свой белый шарф. — Понял. Синхронное нанесение тактических отметок. Эффективная стратегия, Дада. Но в следующий раз предупреждайте штаб. Я подготовлю маскировочный крем, чтобы не демаскировать наш авангард перед Айзавой. Шото, все еще пряча горящее лицо в плече смеющегося Кацуки, тихо вздохнул, чувствуя, как его сердце переполняется абсолютным, сумасшедшим счастьем. В этой квартире даже их бурная страсть становилась частью идеального тактического плана их маленького шпионского отряда. Время летело с убойной скоростью взрывного рейда Динамита. Года сменяли друг друга, принося в преподавательское крыло Юэй новые масштабы тактического хаоса. Харо официально исполнилось семь лет, и этой весной он с гордостью сменил свой домашний мини-шарф на официальную форму начальной школы подпольных героев. Малышке Юки бахнуло два года. Она больше не была тем крошечным свертком из научно-производственного цеха; теперь это была уверенно топающая, упрямая девчонка, которая унаследовала от Шото абсолютную внешнюю невозмутимость, а от Кацуки — непреодолимое желание делать «бабах», когда вокруг становится слишком скучно. Их причуды развивались синхронно, создавая в квартире уникальный микроклимат. Харо удерживал свой «беспричудный дзен» уже в радиусе километра, виртуозно координируя ленты. Юки же освоила температурный баланс: ее левая сторона могла мгновенно выдать порцию идеального льда для охлаждения отцовского сока, а правая — запустить сноп праздничных искр, если Дада задерживался на работе. Майский субботний вечер обещал быть мирным, но у шпионского авангарда Юэй были свои планы. Кацуки и Шото сидели на диване в гостиной. Шото, лениво перебирая пальцами светлые с красными завитками волосы Харо, читал отчет Министерства. На его безымянном пальце привычно поблескивало золото. Кацуки, закинув мощную ногу на колено мужа, листал тактическую карту на планшете. Его свободная ладонь лениво, но собственнически покоилась на бедре Шото — прямо поверх домашних шорт, скрывая те самые зоны, которые он так яростно любил метить по ночам. — Так, шпионы, слушать мою команду, — раздался строгий, звонкий голос Харо с ковра. Семилетний первоклассник сидел в полной экипировке — школьная форма, идеально повязанный углеродный шарф Айзавы и тактический блокнот на коленях. Напротив него, на мягком мате, сидела двухлетняя Юки. Ее пепельно-белые волосы были аккуратно разделены братом ровно посередине и завязаны в два забавных хвостика. В руках она сжимала пластиковый мегафон, подаренный Каминари. — Объект «Юки» переходит в фазу вечерней активности, — Харо сделал отметку карандашом. — Дядя Сиреневый на дежурство опоздал, поэтому мы действуем по протоколу «Громкий тыл». Юки, проверка связи. Дай шуму. Двухлетняя копия Шото медленно поднесла мегафон к пухлым губам. Ее разноцветные ало-серые глаза посмотрели на родителей с абсолютным, ледяным хладнокровием. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда она нажала на кнопку. — ДАДА! ПАПА! БАБАХ! — оглушительно выстрелил мегафон на всю квартиру, усиленный встроенным динамиком. Кацуки от неожиданности чуть планшет не выронил, а ладони инстинктивно выдали короткую серию нитроглицериновых искр. — Эй, мелкая сирена! — рявкнул блондин, но его алые глаза горели дикой, бешеной гордостью. — А ну убрала эту глушилку, пока Дада ее в порошок не стер! Харо, какого хрена ты учишь сестру орать в девайсы?! — Это не ор, Дада, это калибровка звукового барьера, — невозмутимо отозвался семилетний тактик, даже не поведя бровью. — Юки стабилизирует причуду. Смотри на датчики. Шото тихо, невероятно нежно рассмеялся, снимая серебряные очки и утыкаясь носом в плечо Кацуки. Он посмотрел на дочь. Юки, услышав громкий, раскатистый голос Кацуки и звук искр, мгновенно расслабилась. Морозный иней, начавший было скапливаться на ее левом хвостике, бесследно растаял, уступая место ровному, комфортному теплу. Она опустила мегафон, подползла к дивану и упрямо ухватилась пухлыми ручками за домашние шорты Шото, карабкаясь вверх. — Папа Тото, тепло, — авторитетно заявила двухлетняя мутация, усаживаясь прямо на колени к Шото и прижимаясь к его левой, огненной стороне. Шото бережно обнял дочь, его пальцы с обручальным кольцом ласково погладили ее по пепельно-белой макушке. В груди у Топ-3 героя привычно защемило от безграничной любви. Его левая сторона, которую отец когда-то превратил в проклятие, теперь была самым любимым и безопасным местом для его двухлетней дочери. Она засыпала здесь, согреваемая его пламенем и защищаемая грохотом отцовских взрывов. — Короче, шпионский отряд, — Кацуки отложил планшет, сгребая Шото, Юки и подошедшего Харо в одну массивную, надежную охапку. Его горячая ладонь переплелась с ладонью Шото, и их золотые кольца соприкоснулись с монолитным, уверенным стуком. — Время 21:00. Всем спать. Харо, блокнот закрыл. Мелкая, мегафон сдать на склад. — Дада, — Харо упрямо поправил свой белый шарф, забираясь под бок к Кацуки. — Юки не уснет в тишине. Нам нужен фоновый аудио-камуфляж. — Я щас вам такой камуфляж устрою, — проворчал Кацуки, но тут же ухмыльнулся своей фирменной, дерзкой ухмылкой. Он поудобнее перехватил засыпающую Юки, которая уже мирно сопела, уткнувшись носом в его плечо и слушая мерный, тяжелый стук сердца отца Динамита. Шото прижался к мужу со спины, накрывая всю семью своим серым геройским плащом. Харо, удовлетворенный тем, что уровень шума в комнате (состоящий из ворчания Кацуки и тихого смеха Шото) идеален для сна сестры, закрыл глаза. Их большая, полярно разная, но абсолютно нерушимая вселенная Юэй погружалась в ночь. Настоящий шпионский авангард Тодороки-Бакуго держал свой тыл на сто процентов, и ни один шрам из прошлого больше не мог нарушить этот идеальный семейный баланс. Разделение сил и характеров в семье Бакуго к семилетию Харо и двухлетию Юки стало окончательным, кристально четким и по-своему идеальным. В этой квартире на окраине кампуса Юэй уживались две совершенно разные энергии, каждая из которых тянулась к своему собственному центру притяжения. Харо с самого детства рос под знаком взрывной харизмы Кацуки. Семь лет — возраст, когда мальчики начинают осознанно выбирать кумиров, и для Харо этот кумир сидел на кухне в черной майке и профессионально ругал статистов по телефону. Харо буквально бредил стилем Бакуго. Несмотря на то, что его подпольному наставничеству у Айзавы и Шинсо завидовал весь первый курс академии, в рукопашном бою и поведении мальчик упрямо копировал Даду. Он учился ходить той же рваной, тяжелой, хищной походкой, упрямо сунув руки в карманы брюк начальной школы. Он так же дерзко скалил зубы, когда удавалось провести удачный захват углеродной лентой на тренировке, и с завидным постоянством требовал у Кацуки добавлять в его детское пюре «хотя бы каплю» острого перца чили, отчего потом смешно чихал и пил воду литрами под грохотрасхохотавшегося Динамита. — Слышь, мелкий, спину держи ровнее, когда выбрасываешь ленту! — доносился из гостиной зычный голос Кацуки. — Ты должен атаковать так, будто за секунду до этого уже похоронил ублюдка. Как я! — Есть, Дада! — семилетний Харо яростно кивал, поправляя свой белый шарф, и снова бросался на тренировочный манеж, выжимая из своего беспричудного «дзена» максимум скорости. На его пальцах еще не было колец, но он уже точно знал, чье золото станет его главным ориентиром в будущем. Двухлетняя Юки была совершенно иной историей. Она была абсолютной, стопроцентной «папиной дочкой». Если Харо стремился быть впереди, на передовой, сжигая пространство своей бакуговской энергетикой, то Юки существовала в умиротворяющем, глубоком поле Шото. Двухлетняя малышка ходила за Тодороки буквально по пятам. Стоило Шото сесть в кресло с книгой или документами, как через секунду у его ног бесшумно материализовывалась Юки, упрямо волоча за собой любимую подушку. Она переняла от Папы Тото всё: его невозмутимый, слегка отстраненный взгляд разноцветных ало-серые глаз, его плавные, неторопливые движения и даже манеру аккуратно склонять голову набок, когда она внимательно что-то слушала. Малышка обладала феноменальным эмоциональным контактом с Шото. Она безошибочно чувствовала, когда отец уставал после тяжелых суточных смен в агентстве. В такие моменты двухлетняя Юки не требовала своего любимого громкого шума. Она просто забиралась к Шото на колени, устраивалась на его левой, огненной стороне и аккуратно прижималась своей левой, белоснежной щечкой к его груди. Ее правая, блондинистая сторона в этот момент едва заметно теплела, создавая идеальный температурный баланс с пламенем папы. Шото мог часами сидеть так, боясь пошевелиться, баюкая дочь и чувствуя, как внутри него окончательно затягиваются старые шрамы. Юки любила громкие звуки, потому что они напоминали ей о силе Дады, но абсолютный, ментальный покой она находила только в руках Шото. Один из таких моментов застал Кацуки, когда он вернулся с вечерней тренировки в зале. На ходу вытирая мокрые после душа пепельные волосы полотенцем, блондин заглянул в полутемную гостиную. Идея вывезти бывший класс 1-А на масштабный летний отпуск принадлежала Ииде Тенье и Урараке Очако. Они подошли к организации с поистине геройским размахом, который подобал Топ-героям Японии. Собраться вместе всей большой компанией казалось задачей из разряда невыполнимых: экстренные вызовы, руководство собственными агентствами, бесконечные патрули — графики трещали по швам. Однако закрытый частный пляж на Окинаве, полностью выкупленный на неделю, скрытый от назойливых папарацци и обнесенный глухим оборонительным периметром, стал идеальным местом для долгожданного воссоединения. Субботнее утро на побережье встретило героев палящим тропическим солнцем, мерным шумом лазурных волн и оглушительным, невероятно хаотичным гомоном. Класс А приехал своими семьями. За несколько лет практически все выпускники успели обзавестись детьми, и теперь бескрайний песчаный берег напоминал элитный филиал детского сада для будущих про-героев, где концентрация причуд на квадратный метр превышала все допустимые нормы. Пляж бурлил жизнью, взрываясь смехом, криками и звуками хаотично активирующихся способностей. Под большим брезентовым навесом Эйджиро Киришима и Мина Киришима безуспешно пытались удержать своего трехлетнего сына Кенджи. Малыш то и дело норовил покрыться прочной каменной коркой, с диким хохотом закопаться в песок и выстрелить оттуда струйкой безвредной, но очень липкой кислотной пены прямо в новые пляжные шорты отца. Чуть поодаль, у самой кромки воды, Деку и Мидория Очако бережно следили за своей четырехлетней дочкой Эми. Девочка, случайно чихнув, активировала мамину причуду невесомости и теперь весело парила в паре метров над надувным бассейном, весело болтая ножками. Изуку в панике подпрыгивал, активируя «Один за всех» на полпроцента, чтобы поймать ее за пухлые пятки, пока Очако со смехом складывала пальцы в знак отмены причуды. Шинсо Денки и Хитоши Шинсо расположились на огромном махровом полотенце со своей четырехлетней двойней — мальчиком Райденом и девочкой Хикари. Райден увлеченно пытался использовать свои пальцы как портативную зарядку, чтобы оживить старый радиоприемник, из-за чего вокруг него периодически проскакивали яркие электрические искры, а Хикари с сиреневыми кудряшками упрямо донимала уставшего Шинсо. Хитоши, на шее которого тоже висел тяжелый углеродный шарф, лениво блокировал причудой капризы дочери, пока Денки пытался соорудить для них песчаную крепость. Недалеко от них Яойорозу Момо и Кёка Джиро устроились под стильным навесом со своей трехлетней дочкой Микой. Момо с мягкой улыбкой создавала из причуды идеальные формочки для песка, а Кёка, воткнув свои разъемы-наушники прямо в пляжную колонку, настраивала мягкий, расслабляющий ритм, под который маленькая Мика увлеченно пыталась подпевать. Даже у Теньи Ииды и Мэй Ииды рос двухлетний карапуз по имени Тору. Этот маленький ураган передвигался по пляжу исключительно на четвереньках с поразительной скоростью, благодаря встроенным в икры микро-турбинам (результат безумной мутации причуд родителей), и несся прямиком к волейбольной сетке, где Токоями Фумикаге пытался спасти своего пятилетнего сына от его собственной Тени. Но главным, непререкаемым центром притяжения всей этой разношерстной, шумной и опасной детской компании был Бакуго Харо. В свои семь лет Харо являлся самым старшим среди всех детей класса А. Точно так же, как его Дада, Бакуго Кацуки, в свое время был самым старшим, сильным, упрямым и авторитетным лидером в их школьные годы, Харо безоговорочно возглавлял этот маленький «геройский авангард». Мелкие беспрекословно слушались его, видя в нем командира. Семилетний тактик сидел на самом высоком деревянном шезлонге, упрямо скрестив руки на груди. Вместо строгой формы начальной школы подпольных героев на нем были яркие плавательные шорты с принтом оранжевых взрывов — личный подарок Кацуки. Однако на шее мальчика неизменно, вопреки тридцатиградусной жаре, был повязан его верный белый углеродный шарф Айзавы. Харо внимательно наблюдал за копошащейся в песке малышней сквозь темные солнцезащитные очки, точь-в-точь копируя невозмутимую, оценивающую позу Шоты Айзавы на полигоне. Рядом с ним, прямо на его коленях, по-хозяйски устроилась двухлетняя Юки. Настоящая «папина дочка» была одета в закрытый темно-синий купальник, а ее пепельно-белые хвостики забавно раскачивались, когда она крутила в руках свой любимый пластиковый мегафон. Юки лениво смотрела на бушующее море своими разноцветными ало-серыми глазами, сохраняя абсолютное, монолитное «шотовское» хладнокровие. Шум вокруг — крики детей, искры Райдена, музыка Джиро — действовал на двухлетнюю мутацию как идеальное успокоительное. Она чувствовала себя в полнейшей безопасности. — Так, шпионский отряд, слушать мою команду, — негромко, но властно произнес Харо, открывая свой тактический блокнот, который он умудрился притащить даже на Окинаву. — Сектор Ц — Эми поднялась слишком высоко по вектору ветра, дядя Деку теряет координацию. Сектор Б — Кенджи нарушил периметр безопасности у кромки воды и пытается съесть ракушку. Райден, Хикари — прекратить перегрузку сети. Юки, активировать звуковой сигнал. Дай шуму для калибровки порядка в тылу. Двухлетняя малышка, не моргая и сохраняя каменное выражение лица Тодороки, плавно поднесла мегафон к пухлым губам и нажала на кнопку. — ВСЕ НАЗАД! ДАДА СКАЗАЛ СПАТЬ! БАБАХ! — оглушительно, сокрушительной звуковой волной разнеслось по всему пляжу. От этого резкого, командного звука трехлетний сын Киришимы от неожиданности плюхнулся на попу, выронив ракушку, двойняшки Шинсо мгновенно замерли, а маленькая Эми в воздухе испуганно заболтала ногами, выравнивая траекторию полета. Дети постарше инстинктивно вытянулись по струнке, повернув головы к шезлонгу своего лидера. Харо медленно спустил очки на кончик носа, строго посмотрев на притихшую малышню: — Группа «Альфа», вернуться в зону видимости родителей. Не заставляйте меня применять углеродные ленты. — Черт, Кацуки, твой мелкий реально построил их всех за две секунды! — громогласно расхохотался Эйджиро Киришима, подсаживаясь под большой пляжный зонт, под которым расположились Тодороки и Бакуго. — Весь в тебя! Харо на этом пляже как непререкаемый генерал. Копия Динамита в школьные годы, только в шарфе и с блокнотом! Кацуки, сидевший на складном стуле в полностью расстегнутой черной пляжной рубашке, хищно и невероятно победно ухмыльнулся. На его широкой груди мерно вздымалась кожа, а на безымянном пальце ярко блестело золото обручального кольца, перекликаясь с точно таким же кольцом на левой руке Шото. Блондин лениво прихлебывал ледяной арбузный сок, который Шото пару минут назад идеально охладил своей правой, ледяной причудой. — А то, дерьмоволосый! Моя порода! — гордо рыкнул Кацуки, а его алые глаза с безграничной отцовской теплотой и азартом следили за действиями Харо. — Мелкий задрот знает, как держать это стадо статистов в узде. В нашей семье слабаков не бывает. Он старший среди этого выводка, значит, отвечает за весь этот гребаный геройский десант. Шото сидел на соседнем шезлонге, лениво опершись плечом о горячий, пахнущий нитроглицерином и солнцем бок мужа. Серебряные очки Тодороки поблескивали от бликов воды, а его разноцветные глаза светились мягким, умиротворенным и безграничным счастьем. Шото смотрел, как Юки, удовлетворенная тем, что брат восстановил акустический порядок, сползла с его колен и уверенно, чуть переваливаясь, потопала крошечными ножками по теплому песку прямо к ним. Карабкаясь на колени к Шото, двухлетняя девочка моментально устроилась на его левой, огненной стороне, прижимаясь своей левой, белоснежной щечкой к его груди. Ее правый, пепельно-блондинистый локон забавно затрепетал от морского бриза, а ладошка крепко ухватилась за ткань его шорт. Шото бережно обнял дочь, укрывая ее от излишнего солнца краем своего полотенца и целуя в макушку. Она пахла морем, кокосовым кремом и абсолютным покоем. Когда солнце медленно закатилось за горизонт, окрасив океан в глубокие багровые и золотые тона, жара наконец спала. На смену дневному хаосу пришел теплый, мягкий вечер. На закрытой части пляжа загорелся огромный, обложенный крупными камнями костер. Вокруг него полукругом расположились герои класса 1-А. Уставшие за день дети наконец угомонились. Старший Харо, временно сдав тактический пост, сидел на бревне рядом с Райденом и Эми, увлеченно поедая поджаренный на палочке маршмеллоу. Двухлетняя Юки, верная своей привычке, уже сладко сопела на руках у Шото, завернутая в его неизменный серый геройский плащ. Кацуки сидел рядом с мужем, его мощная рука собственнически лежала на плече Тодороки, а пальцы с золотыми кольцами были крепко переплетены. Поедание еды превратилось в отдельный ритуал. Момо Яойорозу и Кёка Джиро, сидевшие в обнимку на большом пледе, отвечали за сервировку. Момо с помощью причуды создавала идеальную фарфоровую посуду, пока Кёка, положив голову ей на плечо, лениво передавала тарелки с сочными окинавскими шашлыками из свинины агу и запеченными овощами. Каминари и Шинсо сидели чуть поодаль: Денки увлеченно жевал, попутно подкармливая сонного Хитоши, который лениво откусывал мясо прямо с палочки, не снимая своего шарфа. — Знаете... — тихо произнес Изуку Мидория, глядя на танцующие языки пламени костра и прижимая к себе спящую дочку. — Я смотрел сегодня на пляж, на наших детей... и до сих пор не могу поверить. Помните, какими мы были на первом курсе Юэй? Напуганные, постоянно воюющие, не знающие, доживем ли до выпуска из-за Лиги Злодеев. Разговоры у костра перетекли в русло глубоких, искренних откровений. Огонь мягко подсвечивал лица повзрослевших героев, на которых за годы борьбы прибавилось шрамов, но в глазах горел совсем другой, мирный свет. — Да уж, — негромко отозвался Шинсо, лениво потирая затылок. Его фиолетовые глаза отражали блики пламени. — Я вообще думал, что из-за своей причуды навсегда останусь одиночкой, которого все боятся. А теперь... у меня двое мелких электрических монстров, которые используют меня как подушку, и сумасшедший муж-батарейка. Жизнь странная штука. Денки тепло улыбнулся, прижимаясь к боку Хитоши и шутливо щелкнув его по носу легкой искрой. Момо нежно погладила Кёку по руке, привлекая ее ближе к себе. — Мы прошли через слишком много боли. Но видеть, как Мика растет в мире, где ей не нужно сражаться за свою жизнь... это лучшая награда за все наши геройские годы. Кёка создала для нее такую прекрасную колыбельную, она засыпает под музыку, а не под сирены тревоги. Шото молча слушал друзей, переводя взгляд с мирно спящей Юки на Харо, который у костра что-то яростно доказывал сыну Киришимы, упрямо ухмыляясь точь-в-точь как Кацуки. В груди у Тодороки разлилось такое плотное, горячее тепло, какого он не чувствовал никогда в жизни. — Я часто думал, что мое детство разрушило во мне всё, что делает человека способным любить, — тихо, но отчетливо произнес Шото, привлекая к себе внимание притихшего костра. Кацуки рядом с ним едва заметно сжал его плечо, оказывая немую, мощную поддержку. — Мой отец строил поместье как тренировочный лагерь. Там не было звуков, кроме ударов и криков. Я ненавидел свое пламя. Но сегодня... когда Юки карабкалась ко мне на левую сторону, чтобы согреться, а Харо строил детей, защищая их... Я понял, что наше прошлое больше не имеет власти. Мы построили для них совсем другой мир. Громкий, безопасный и счастливый. Кацуки повернул голову, его алые глаза встретились с разноцветными глазами Шото. В этом взгляде Топ-2 героя было столько первобытной, собственнической гордости и нежности, сколько он никогда бы не показал прессе. — Слышьте, задроты, хорош разводить сырость, — хрипло, но мягко проворчал Бакуго, переплетая свои пальцы с пальцами Шото еще крепче. Золотые обручальные кольца тихо звякнули друг о друга в ночной тишине. — Мы победили. Мы живы, наши мелкие — самые сильные и наглые ублюдки в этой стране, и мы заслужили этот гребаный отпуск. Так что жуйте свой шашлык и погнали спать, завтра Харо обещал устроить штурм прибрежных скал. Класс А дружно, тепло рассмеялся. Под треск прогорающих поленьев, тихий шелест набегающих волн Окинавы и негромкую музыку Джиро, большая геройская семья доедала ужин. Осколки прошлого окончательно растаяли в пепле костра. Их вселенная была полярно разной, шумной и сумасшедшей, но она была абсолютно, нерушимо счастлива и защищена силой их общей любви. На диване, укутанный в большой серый геройский плащ, сидел Шото. В его руках тихо посапывала Юки, крепко обнимая пальчиками серебряные очки отца, которые он опрометчиво оставил на подлокотнике. У их ног, прямо на ковре, свернувшись калачиком вокруг тактического блокнота, спал уставший Харо, уткнувшись носом в колени Кацукиного тренировочного костюма, брошенного на стуле. Шото поднял взгляд на мужа, и его разноцветные глаза светились такой глубокой, звенящей нежностью, что Кацуки инстинктивно сбавил шаг, сдерживая свой привычный громкий выдох. На безымянных пальцах обоих мужчин в полумраке одинаково, монолитно блеснуло золото. — Твоя копия никак не хотела отпускать мой шарф на тренировке, — хрипло, едва слышно прошептал Кацуки, осторожно опускаясь на край дивана и подхватывая спящего Харо на руки, чтобы переложить поудобнее. — Упрямый мелкий задрот. Весь в меня. — А твоя сирена отказалась пить молоко, пока я не надел ее любимую синюю футболку, — так же тихо, с мягкой улыбкой отозвался Шото, переводя взгляд на спящую дочь. — Она пахнет моим одеколоном, Кацуки. Она заснула за две секунды. Кацуки ухмыльнулся, его алые глаза потеплели до невозможного. Он придвинулся ближе, обнимая Шото за плечи своей мощной, горячей рукой и прижимая всю эту полярную, но такую единую вселенную к себе. — Идеальный баланс, половинчатый, — выдохнул Бакуго, целуя мужа в висок. — Один взрывает, второй замораживает. Мелкие разобрали нас по частям, и это лучшее, что случилось с этой чертовой академией. За окном шумел теплый майский ветер Юэй, унося остатки дневных забот. Тень Динамита и эхо Шото крепко спали, защищенные любовью двух сильнейших героев страны, чей шпионский тыл был нерушим на веки вечные. Утро следующего дня на Окинаве началось ровно по расписанию, составленному семилетним генералом. Как только первые лучи солнца коснулись лазурной глади океана, Харо уже стоял на ногах. Скинув утренний сон, он затянул свой неизменный белый углеродный шарф поверх маек и шорт и объявил общий сбор для «младшего тактического звена». Пляж мгновенно превратился в полигон. Под предводительством Харо дети класса 1-А устроили настоящий штурм песчаных дюн и прибрежных пологих скал. Семилетний Бакуго двигался впереди, его рваная, хищная походка и уверенные взмахи рук заставляли малышню безоговорочно следовать за ним. Кенджи Киришима, упрямо покрывая кулачки каменной коркой, помогал расчищать путь от крупных ракушек, а четырехлетняя Эми Мидория, взмывая в воздух на пару секунд, докладывала «штабу» о расположении крабов. Чуть поодаль, в тени огромного скального навеса, Шото обустроил идеальный штабной лагерь. Используя правую причуду, он создал безупречную, гладкую ледяную горку, с которой под присмотром Хитоши Шинсо с визгом скатывались двойняшки Каминари. Двухлетняя Юки сидела прямо на левом, теплом колене Шото. Она лениво держала свой пластиковый мегафон, периодически выдавая короткое: «Дада, бабах!» — каждый раз, когда на дальнем конце пляжа Кацуки запускал в небо яркие, сигнальные нитроглицериновые фейерверки, чтобы подбодрить штурмовую группу сына. К полудню, когда солнце встало в зенит, уставшая, разгоряченная и абсолютно счастливая банда мелких героев наконец капитулировала перед жарой. Харо, тяжело дыша, но упрямо сохраняя гордую бакуговскую ухмылку, привел отряд обратно к родительским шезлонгам. Мелкие буквально повалились на песчаные маты. Момо Яойорозу тут же создала огромный поднос с нарезанными сочными арбузами и ледяными полотенцами, а Кёка Джиро включила тихую, расслабляющую музыку, под которую дети начали один за другим проваливаться в глубокий, сытый дневной сон. Эми заснула на плече у Деку, Кенджи свернулся калачиком у ног Мины, а Райден и Хикари мирно посапывали, уткнувшись в мягкий углеродный шарф Шинсо. Изуку Мидория, переводя взгляд со своей спящей дочери на Харо, который упрямо отказывался ложиться и теперь помогал Кацуки разбирать тренировочные маты, мягко улыбнулся. Он повернулся к Шото, сидевшему рядом и бережно баюкающему засыпающую Юки. — Знаете... — негромко, чтобы не разбудить детей, произнес Деку, и в его зеленых глазах заблестели слезы искренней, глубокой благодарности. — Я ведь сегодня поймал себя на мысли, что если бы не вы двое... всего этого лагеря, этого пляжа, да и вообще всей нашей огромной детской банды просто не существовало бы. Разговоры под навесом затихли. Все повзрослевшие герои класса 1-А обернулись к семейству Бакуго. Наступила та самая звенящая, зрелая тишина, полная абсолютного понимания. — Мидория прав, — взял слово Эйджиро Киришима, серьезно посмотрев на Кацуки, который замер с матом в руках, удивленно вскинув бровь. — Каччан, Шото... Вы ведь были первыми. Первыми среди нас, кто рискнул создать настоящую семью вопреки всему. Вопреки вашим тяжелым статусам Топ-героев, вопреки давлению прессы, вопреки законам. — Вы показали нам, что после всей той войны и боли, через которую мы прошли в академии, у нас есть право на нормальное, эгоистичное человеческое счастье, — тихо добавила Каминари Денки, крепко сжимая руку Хитоши. — Когда мы увидели, как родился Харо... как вы двое, такие полярные и взрывные, построили свой идеальный, защищенный тыл, мы поняли: мы тоже сможем. Ваша семья дала старт всему этому нашему безумному детскому саду. Кацуки на секунду нахмурился, его алые глаза блеснули от непривычного, внезапного прилива эмоций. Он перевел взгляд на Шото. Тодороки смотрел на мужа сквозь серебряные очки, и его разноцветные глаза светились такой бесконечной, любящей гордостью, что у блондина перехватило дыхание. На безымянных пальцах обоих мужчин в лучах полуденного солнца монолитно, нерушимо поблескивало золото. Кацуки бросил мат на песок, подошел к шезлонгу Шото и по-хозяйски сел на широкий подлокотник, обнимая мужа за плечи своей горячей, сильной рукой. Юки на руках Шото довольно вздохнула во сне, чувствуя привычный запах нитроглицерина и тепла. — Слышьте, стадо благодарных статистов, — хрипло, но без капли привычной злости проворчал Кацуки, упрямо вздернув подбородок, хотя на его губах играла довольная, гордая ухмылка. — Прекращайте толкать эти сопливые речи, а то у меня сейчас пальцы искрить начнут. Мы с половинчатым просто взяли то, что принадлежит нам по праву. И если наш мелкий задрот Харо и эта мелкая сирена Юки вдохновили вас нарожать своих мини-копий — значит, про-герои Динамит и Шото отлично выполнили свою главную миссию. Шото тихо, невероятно нежно рассмеялся, откидывая голову назад и прижимаясь к крепкой груди мужа. — Спасибо вам, ребята, — негромко произнес Тодороки, обводя взглядом своих школьных друзей, ставших их огромной, нерушимой семьей. — Но без вас этот пляж был бы слишком тихим. А наши дети любят, когда вокруг шумно. Харо, стоявший рядом с отцами, упрямо поправил свой белый шарф, скрестил руки на груди точь-в-точь как Дада и авторитетно добавил: — Стратегический баланс лагеря признан успешным. Всем объявляется благодарность за поддержание боевого духа авангарда. Над окинавским побережьем разлился дружный, счастливый смех класса А. Под мерный шум набегающих волн, в окружении спящих детей и верных друзей, Бакуго и Тодороки крепко держали друг друга за руки. Их общая вселенная, давшая начало новой, мирной жизни для целого поколения героев, была абсолютно нерушима, стабильна и счастлива на веки вечные.

***

Десять лет пролетели подобно мгновенной вспышке нитроглицериновой искры. Весна в Мусутафу всегда приносила с собой особенный, ни с чем не сравнимый аромат — шуршание опадающих лепестков сакуры, запах свежего асфальта и тот едва уловимый, вибрирующий в воздухе дух юношеского азарта, который царил у главных ворот академии Юэй. Для семьи Бакуго этот год стал монументальным. Бакуго Харо исполнилось шестнадцать лет. В это утро на тренировочном поле «Бета» было шумно. Первый курс геройского факультета сдавал свой первый серьезный практический зачет по боевому маневрированию. За высоким сетчатым ограждением, на зрительской трибуне для преподавателей и почетных гостей, стояли двое мужчин. Кацуки Бакуго, Pro-Hero Динамит, прочно удерживающий статус Топ-1 героя страны последние несколько лет, выглядел так же внушительно, как и в свои двадцать. На нем была привычная черная майка, открывающая мускулистые руки в шрамах, а на безымянном пальце правой руки монолитно блестело золото. Рядом с ним, лениво опершись о перила, стоял Шото Тодороки — Топ-2 герой, чья левая сторона сейчас мягко пульсировала комфортным теплом, защищая мужа от прохладного весеннего ветра. На его переносице поблескивали серебряные очки, а в разноцветных ало-серых глазах читалось абсолютное, глубокое умиротворение. Между ними, упрямо ухватившись ручками за перила, стояла одиннадцатилетняя Юки. Настоящая «папина дочка» вытянулась, ее пепельно-белые волосы теперь были собраны в один высокий, аккуратный хвост, а разноцветный взгляд с леденящим, шотовским спокойствием был прикован к полигону. В руках она по привычке сжимала старый, потертый пластиковый мегафон. — Сектор четыре, объект пошел на сближение, — раздался из динамиков полигона хриплый, уверенный и невероятно знакомый голос. В центре разрушенного учебного квартала двигался парень. Высокий, поджарый, с ярко-пепельными волосами, сквозь которые пробивались дерзкие красные пряди. На шее шестнадцатилетнего Харо, первокурсника геройского курса Юэй, вместо стандартного костюма был повязан тяжелый, опаленный во многих битвах белый углеродный шарф — официальный подарок от ушедшего на пенсию Шоты Айзавы. У Харо не было разрушительной причуды. Его «беспричудный дзен» теперь работал в радиусе трех километров, превращаясь в абсолютную зону ментального камуфляжа и подавления чужих эмоций. Но двигался он как бог войны. Его походка была рваной, хищной, стопроцентно бакуговской. Ловким, отточенным движением Харо выбросил вперед углеродную ленту, намертво захватывая тренировочного робота за шею, резко крутанулся на пятках и с диким, торжествующим криком: «Умри, кусок железа!» — впечатал машину в бетонную стену, разбивая ее вдребезги. На его лице играла та самая фирменная, хищная и абсолютно победная ухмылка Динамита. — Ха! Хорош, мелкий задрот! — громогласно рявкнул Кацуки с трибуны, и его ладони инстинктивно выдали серию громких, праздничных хлопков. — Весь в меня! Движения корпуса идеальные! Наглый, сильный, ни одной лишней секунды не потерял! Шото тихо, невероятно нежно рассмеялся, снимая очки и утыкаясь носом в плечо мужа. — Он использовал твой апперкот, Кацуки. Но шарф перехватил по методике Шинсо. Идеальный тактический гибрид. Юки медленно поднесла мегафон к губам, нажала на кнопку и со своим фирменным, абсолютно невозмутимым лицом Тодороки выдала на весь стадион: — БРАТ, ХОРОШИЙ БАБАХ. ДАДА ДОВОЛЕН. ПАПА УЛЫБАЕТСЯ. КОНЕЦ СВЯЗИ. На полигоне Харо, услышав оглушительный голос младшей сестры, замер. Он вскинул голову к трибунам, поправил свой белый шарф и победно поднял кулак вверх, ухмыляясь своим отцам. На его пальце, прямо под геройской перчаткой, уже красовалось его собственное, пока еще серебряное кольцо — символ того, что преемственность поколений началась. Вечером того же дня квартира Тодороки-Бакуго в преподавательском крыле Юэй была наполнена уютным, золотистым светом. На кухне шкворчало мясо — Кацуки, ворча на весь дом, готовил свой фирменный острый карри, пока Харо, развалившись на диване, увлеченно делал тактические пометки в своем новом блокноте, бурно споря с отцом через открытую дверь о радиусе поражения роботов. Юки сидела на ковре у ног Шото. Двухлетняя сирена выросла в прекрасную, чуткую девочку, которая унаследовала ментальную глубину папы. Она бережно перебирала пальцами левую руку Шото, рассматривая шрамы и играя с его золотым обручальным кольцом. Шото лениво перебирал ее пепельно-белые волосы, его левая сторона привычно излучала мягкое, убаюкивающее тепло. Кацуки вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и замер в дверном проеме. Его алые глаза потеплели до невозможного, растеряв всю дневную боевую злость. Он подошел к дивану, бесцеремонно втиснулся между Шото и Харо, сгребая всю свою полярную, сумасшедшую семью в одну огромную, надежную и нерушимую охапку. Его мощная ладонь переплелась с пальцами мужа, и их золотые кольца синхронно звякнули в вечерней тишине. Шото закрыл глаза, чувствуя, как его левая сторона горит от тепла Кацуки, правая согревается дыханием повзрослевшего сына, а на коленях устроилась дочь. Прошлое окончательно превратилось в пепел и дым, оставив после себя лишь чистый, закаленный в боях алмаз их семейного счастья. Круг боли был разорван навсегда. Настоящий шпионский авангард, их нерушимый, громкий и самый любимый в мире тыл Тодороки-Бакуго вступал в новую эру. Факел был передан в надежные руки Харо, маленькая сирена Юки обеспечивала идеальный акустический порядок, а их отцы, сильнейшие герои страны, продолжали согревать этот мир своей безграничной, вечной любовью. На веки вечные. Когда в квартире окончательно стихли голоса детей и улеглись дневные заботы, в преподавательском крыле Юэй воцарилась та особенная, глубокая тишина, которую Шото и Кацуки научились ценить сильнее любых геройских наград. Харо ушел к себе в комнату, заперевшись с тактическими чертежами новых костюмов, а Юки, набегавшись за день, мирно спала, укрытая своим любимым серым плащом. Шото стоял на балконе, подставив лицо прохладному ночному воздуху. Серебряные очки лежали в гостиной; его разноцветные глаза задумчиво провожали редкие огни ночного кампуса. Левая сторона Тодороки едва заметно искрила, согревая его в темноте. Тихие, уверенные шаги за спиной заставили его мягко улыбнуться еще до того, как сильные, горячие руки легли на его талию со спины. Кацуки прижался к нему вплотную, утыкаясь носом в двухцветные волосы на затылке мужа. От Блонда пахло родным домашним уютом, порохом и едва уловимым ароматом острого карри. — Опять задротишь в темноте, половинчатый? — хрипло, уставшим за день голосом спросил Кацуки, крепче прижимая Шото к себе. Их золотые обручальные кольца соприкоснулись, издав короткий металлический звук, который эхом растаял в ночи. — Нет, — тихо отозвался Шото, накрывая ладони мужа своими пальцами. — Я просто смотрел на полигон «Бета». Смотрел на Харо сегодня... и вспоминал нас. Наш первый курс, спортивный фестиваль, ту ледяную стену, которую я воздвиг между нами и всем миром. Кацуки глухо фыркнул, но в этом звуке было столько нежности, сколько Pro-Hero Динамит никогда бы не позволил себе на публике. Он развернул Шото к себе лицом, заставляя смотреть прямо в свои алые, горящие внутренним огнем глаза. — Мы были тупыми малолетними придурками, Шото, — серьезно произнес Кацуки, ладонью очерчивая линию шрама на лице мужа, медленно спускаясь к его шее, где до сих пор бился ровный, спокойный пульс. — Ты был замороженным задротом, а я хотел взорвать всё, что движется. Если бы мне тогда сказали, что я буду стоять здесь, в академии, женатый на тебе, и у нас будет двое сумасшедших детей... я бы стер этого провидца в порошок. — Но мы здесь, — Шото прижался своим лбом ко лбу Кацуки, прикрывая глаза. — За эти долгие годы... через сколько боли, судов, войн и давления прессы мы прошли, Кацуки. Отец пытался выжечь из меня человечность, общество требовало от нас быть просто идеальными картинками в рейтинге. Но каждый раз, когда мир рушился, ты возвращал меня назад. Моя левая сторона... она ведь горит только потому, что ты когда-то разжег её на том стадионе. Она принадлежит тебе. Полностью. Кацуки замер, всматриваясь в полярные глаза Тодороки. Его собственническая, гордая натура за годы брака не растеряла своей силы, но обрела невероятную, монолитную глубину. Он грубовато, но с запредельной лаской обхватил лицо Шото обеими руками, чувствуя, как под его пальцами плавится многолетний лед чужих страхов. — Твоя левая сторона, твоя правая сторона, твои дурацкие очки и всё твоё существование — это моя личная победа, половинчатый, — хрипло, с жаром выдохнул Кацуки, и его дыхание опалило губы Шото. — Мне плевать на рейтинги и на то, что было в прошлом. Мы построили эту вселенную сами. По кирпичику. И Харо, и Юки — это наше доказательство тому, что никто не смог нас сломать. Я люблю тебя, чертов задрот. Больше, чем весь этот гребаный мир. Шото не ответил словами. Он просто подался вперед, накрывая губы Кацуки своими. Поцелуй вышел долгим, глубоким и сокрушительно жарким — в нем смешались воспоминания обо всех прожитых годах, о бессонных ночах у кроваток детей, о тяжелых геройских битвах и о той нерушимой верности, которую они пронесли через десятилетия. Кацуки собственнически прижал его к себе, переплетая пальцы с двухцветными волосами, а Шото чувствовал, как его собственное внутреннее пламя сливается со взрывной энергией мужа. Не разрывая этого огненного контакта, Кацуки ловким, отточенным движением подхватил Шото на руки. Тодороки инстинктивно обхватил его шею, тихо и счастливо рассмеявшись прямо в губы блондина, пока тот целенаправленно нес его сквозь темный коридор в сторону их спальни. Дверь за ними закрылась с глухим, надежным щелчком, отсекая весь внешний мир, детей, академию и прошлое. В полумраке комнаты их халаты скользнули на пол, уступая место первобытному, голодному и трепетному сплетению тел. Эта ночь принадлежала только им двоим — ночь рваного дыхания, тихих, сдерживаемых стонов, жарких поцелуев в шею и плечи, и той абсолютной, обжигающей страсти, которая за столько лет совместной жизни не угасла ни на градус, а лишь превратилась в вечное, нерушимое пламя их чистой любви.

***

Эта драгоценная видеокамера — тяжелая, профессиональная, с кучей тактических линз, которую Кацуки со скандалом выбил у пиар-отдела агентства под предлогом «для анализа боевых маневров» — на самом деле хранилась в самом надежном ящике гостиной. Шото вел эти хроники скрытно, бережно фиксируя каждый шаг их взрывной, полярной вселенной. Вот самые счастливые и памятные моменты, оставшиеся на цифровой пленке, которые Шото пересматривает, когда в доме наконец воцаряется ночная тишина. Диск №1. Шпионский авангард: Первые шаги ХароЗапись 01: «Тактический ползок» (Харо — 8 месяцев) Камера слегка дрожит в руках Шото. В кадре — залитый солнцем ковер гостиной. Посередине, упрямо кряхтя и насупившись, на животе лежит маленький пепельно-белый карапуз. Напротив него, в паре метров, на корточках сидит Кацуки в домашней майке. В руках у Бакуго вместо погремушки — его старая геройская перчатка-граната. — Ну же, мелкий задрот, шевели поршнями! Атакуй цель! — хрипло подбадривает Кацуки, лениво искря левой ладонью. Харо, завидев искры, издает победный младенческий клич, резко отталкивается пухлыми ножками и... вместо обычного ползания совершает техничный тактический кувырок боком, моментально хватая Даду за палец. За кадром слышен тихий, невероятно счастливый смех Шото: «Кацуки, смотри, он обошел тебя с фланга».Кацуки в кадре гордо ухмыляется, поднимая мелкого над головой: «Моя школа, половинчатый!» Запись 02: «Ограбление века» (Харо — 2 года) Камера включена в режиме ночной съемки, картинка зеленоватая. Шото бесшумно идет по коридору общежития Юэй и заглядывает в полуоткрытую дверь учительской. За столом, уткнувшись в отчеты, спит уставший Шота Айзава. Из-под стола медленно, как тень, выбирается двухлетний Харо. В зубах у него зажат конец знаменитого белого углеродного шарфа Сотриголовы. Мальчик пятится, аккуратно сматывая ленту в крошечные руки. Шото за кадром шепчет: «Харо, отступаем, объект шевелится». Малыш мгновенно замирает, сливаясь со стеной и делая абсолютно невозмутимое лицо, точь-в-точь как Айзава. Шарф в итоге остался у него — эта запись стала официальным доказательством «успешной сдачи зачета по скрытности». Диск №2. Рождение Сирены и появление ЮкиЗапись 03: «Первая калибровка звука» (Юки — 6 месяцев, Харо — 5 лет) Крупный план: детская кроватка, в которой лежит маленькая Юки. Ее двухцветные волосы — пепельный блондин справа, белый слева — забавно растрепаны. Рядом на стуле сидит пятилетний Харо в своем неизменном белом шарфе и с тактическим блокнотом. Он серьезно смотрит в камеру, которую держит Шото. — Запись номер сорок два. Проверка причуды объекта "Юки", — авторитетно заявляет Харо. В этот момент Юки открывает свои разноцветные ало-серые глаза, видит Шото и... выдает такой пронзительный, ультразвуковой младенческий писк, что линза камеры испуганно фокусируется туда-сюда. Харо даже не моргает, он хладнокровно ставит галочку в блокноте: «Акустический барьер стабилен. Дада, включай басы!» В кадре появляется рука Кацуки, которая ставит рядом с кроваткой портативную колонку с тяжелым роком. Как только врубаются басы, Юки мгновенно замолкает, довольно гукает и засыпает. Запись 04: «Самое теплое место в мире» (Юки — 1,5 года) Камера установлена на штативе в гостиной, вечерний уютный свет. На диване сидит Шото, листая геройские отчеты. На его левой, огненной стороне, свернувшись калачиком, спит маленькая Юки. Она упрямо засунула свои пухлые ручки под домашнюю футболку Шото, согреваясь его внутренним пламенем. В кадр заходит Кацуки, уставший после суточного патруля. Он молча падает на диван с другой стороны, бесцеремонно притягивает Шото к себе за шею и утыкается носом в его двухцветные волосы. Юки во сне чувствует запах нитроглицерина, довольно вздыхает и перекладывает одну ножку на бедро Кацуки. На этой записи четко видно, как лучи заходящего солнца отражаются от их золотых обручальных колец, соприкасающихся на плече Шото. Полная, звенящая тишина абсолютного счастья. Диск №3. Безумный детский сад класса 1-АЗапись 05: «Штурм песчаной крепости» (Окинава) Шорох волн, яркое солнце. Шото снимает панораму пляжа. На переднем плане семилетний Харо, стоя на вершине огромной песчаной дюны, отдает приказы взмахами рук. — Кенджи, укрепить левый фланг! Эми, веди воздушную разведку! Камера переводится чуть выше: четырехлетняя дочка Деку, Эми Мидория, с заливистым смехом парит в воздухе на высоте двух метров, дрыгая ножками. Внизу, с растрепанными зелеными волосами, носится испуганный Деку, готовый поймать ее в любую секунду. — Очако, отменяй, она летит к скалам! — кричит Изуку. Камера панорамирует правее: Каминари Денки сидит в песке, а его двойняшки, Райден и Хикари, увлеченно используют папу как заземление — вокруг головы Денки весело кружатся маленькие электрические молнии, отчего его волосы встали дыбом, а сам он сидит с абсолютно глупой, счастливой улыбкой. Хитоши Шинсо за кадром лениво комментирует: «Денки, ты демаскируешь наш лагерь». Запись 06: «Великое маршмеллоу-побоище» (Вечер у костра) Камера снимает лица друзей в теплом сиянии ночного костра. Все сидят уставшие, сытые. Киришима и Бакуго яростно спорят, чья техника прожарки мяса на углях более «мужественная». Вдруг в кадре появляется двухлетняя Юки. С абсолютно серьезным лицом, унаследованным от Шото, она подходит к Кацуки, дергает его за край рубашки и протягивает ему свой пластиковый мегафон, в который плотно утрамбован кусок липкого, поджаренного маршмеллоу. — Дада, на. Бабах, — невозмутимо говорит двухлетняя мутация. Костер взрывается дружным хохотом всего класса А. Кацуки замирает, смотрит на липкий мегафон, потом на серьезную дочь, и вместо крика просто подхватывает ее на руки, шутливо кусая за пухлую щеку: «Ах ты мелкая террористка, девайсы портишь!» Шото поворачивает камеру на себя — в кадре на секунду появляется его лицо, освещенное пламенем костра. Он улыбается так открыто и тепло, что шрам на его левой стороне кажется просто красивым росчерком на лице абсолютно счастливого человека. Эта камера видела всё: и первые неуклюжие искры Харо, и то, как Юки впервые заморозила папин сок, и то, как Деку плакал от гордости, когда их дети впервые обнялись. Эти записи — не просто видеохроника. Это неопровержимое доказательство того, что из пепла и боли старой войны класс 1-А смог вырастить самый громкий, самый безумный и самый любящий в мире семейный тыл. Диск №4. Хроники тактического хаоса и домашних победЗапись 07: «Первый зачет по маскировке» (Харо — 3 года) Камера включается посреди коридора квартиры Юэй. Шото держит объектив на уровне пола. В кадре пусто, слышен только мерный тихий гул кондиционера. — Кацуки, ты уверен, что он в гостиной? Я его не вижу, — тихо говорит Шото за кадром. — Да этот мелкий задрот точно где-то здесь скрывается! Я чувствую его ауру! — доносится ворчание Бакуго из кухни. Шото медленно переводит камеру на большую напольную вазу с декоративными ветками. Вдруг одна из «веток» шевелится. При максимальном приближении видно, что Харо натянул на голову старую черную геройскую маску Кацуки, обмотался серым плащом Шото и замер между стеблями, практически не дыша. Его алые глазки тактически прищурены. В этот момент в кадр заходит Кацуки с половником в руке, останавливается прямо перед вазой и кричит: «Ага! Обнаружен, мелкий партизан!» Харо моментально выпрыгивает из засады, выбрасывает вперед кусок белой ленты, которая путается у Кацуки на щиколотке, и с победным писком: «Камуфляж сто процентов!» — уносится в детскую. Шото за кадром смеется так сильно, что камера начинает ходить ходуном. Запись 08: «Первый иней» (Юки — 9 месяцев, Харо — 5 лет) Крупный план: Юки сидит на детском стульчике для кормления. На ее пухлых щечках размазано яблочное пюре. Напротив нее с серьезным видом стоит Харо, держа в руках секундомер. — Так, объект Юки, температура смеси превышает норму на два градуса. Требуется термическая стабилизация, — командует пятилетний брат. Юки внимательно смотрит на тарелку, делает глубокий вдох — точь-в-точь как Шото перед активацией причуды, — и шлепает крошечной ладошкой по столу. По пластиковой поверхности с тихим хрустом мгновенно разбегаются тонкие, идеальные узоры сверкающего льда, мгновенно охлаждая кашу. За кадром раздается громкий, победный рык Кацуки: «Ха! Видал, половинчатый?! Лед! Наша порода, четко сработала!» В кадре появляется рука Шото, которая аккуратно вытирает пюре с носика дочери. Шото тихо произносит: «Она охладила идеально. Но, Кацуки, посмотри на ее правый хвостик». Камера приближается: от правого пепельного хвостика Юки в этот момент во все стороны летят крошечные, праздничные нитроглицериновые искры, поджигая салфетку. Кацуки в панике начинает тушить ее половником, а Харо невозмутимо щелкает секундомером: «Время стабилизации — три секунды. Удовлетворительно». Диск №5. Будни геройского квартала и «набеги» друзейЗапись 09: «Электрический коллапс в гостиной» (Харо — 6 лет, Райден и Хикари — 3 года) В кадре — большая гостиная Бакуго, превращенная в полосу препятствий из диванных подушек и коробок. Посреди этого безумия носятся трехлетние двойняшки Шинсо. Райден, искрясь как новогодняя гирлянда, пытается залезть на шкаф, а Хикари с фиолетовыми кудряшками упрямо тянет Харо за его белый шарф. В углу дивана сидят уставшие Хитоши Шинсо и Шото. Хитоши лениво держит рацию: «Денки, если ты сейчас же не заберешь наших громоотводов, я применю гипноз и заставлю их убрать всю квартиру». Камера переводится на кухню: Каминари Денки вместе с Кацуки яростно спорят о чем-то, попутно пытаясь приготовить тридцать порций детских наггетсов. Вдруг Райден на шкафу чихает, выдавая мощный электрический разряд. Вся квартира Юэй на секунду погружается в полную темноту — выбивает пробки. В темноте включается ночной режим камеры. Видно, как Шото спокойно активирует левую сторону, создавая мягкое, золотистое пламя на ладони, чтобы подсветить комнату, а Кацуки в темноте безошибочно находит Каминари и орет: «Пикачу недоделанный, я из тебя сейчас сам аккумулятор сделаю!» На переднем плане шестилетний Харо, используя свой «дзен», садится в позу лотоса посреди хаоса и спокойно говорит в камеру: «Штаб обесточен. Переходим на резервное тактическое питание — папино пламя». Запись 10: «Тихий час для сильных мира сего» (Общий сбор) Летний день, окна настежь, занавески мягко колышутся от ветра. Шото медленно идет с камерой по квартире, заходя в большую гостевую комнату. На огромном матрасе, расстеленном прямо на полу, произошел массовый «геройский вылет» — все дети класса А уснули после совместной тренировки. Картинка невероятно трогательная: маленький каменный Кенджи Киришима спит, уткнувшись головой в бок Харо. Харо во сне крепко держит руку парящей на высоте десяти сантиметров Эми Мидории, чтобы та не улетела к потолку (ее лодыжка привязана углеродной лентой к ножке кровати — тактическое решение Харо). Двойняшки Каминари свернулись клубком вокруг Юки, которая лежит посередине, как маленький невозмутимый командир. На ее левой щечке выступил легкий иней, а правая рука обнимает пластиковый мегафон. Шото переводит камеру на дверной проем. Там стоят Кацуки, Деку и Киришима. Три сильнейших героя страны, гроза всех злодеев Японии, молча смотрят на эту кучу малу. Бакуго прислонился плечом к косяку, его алые глаза прищурены, а на губах играет непривычно мягкая, теплая ухмылка. Он переплетает свои пальцы с пальцами Шото, забирая у него камеру. Последние секунды записи: Кацуки снимает Шото, который тихо опускается на край матраса, поправляя одеялки на детях. Солнечный зайчик ложится на серебряные очки Шото и золотое кольцо на его руке. — Наш авангард спит, половинчатый, — хрипло шепчет Кацуки за кадром. — Наш тыл в полной безопасности, Кацуки, — так же тихо отвечает Шото, глядя прямо в объектив с абсолютным, вечным умиротворением.