Точка невозврата

Палата интенсивной терапии. 05:30 утра

             Седьмой день. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут, которые тянулись, как резина, растягивая каждую секунду в маленькую, мучительную вечность. Время в больнице текло иначе, чем в обычном мире. Оно не летело и не шло, оно ползло, как густой сироп, застревая в каждой минуте, в каждом ударе сердца, в каждом писке кардиомонитора.       Палата интенсивной терапии, в которой лежал Хисын, стала для участников чем-то вроде второго дома, пугающего, нежеланного, но неизбежного. Они знали здесь каждый угол, каждую трещинку на потолке, каждый звук. Мерное попискивание кардиомонитора — высокое, ритмичное, семьдесят два удара в минуту. Шипение кислородного аппарата, подающего воздух в лёгкие — размеренное, успокаивающее, как дыхание спящего человека. Тихий гул капельницы, капающей питательный раствор в вену. Кап, кап, кап, каждая капля как удар маленького молоточка. Приглушённые шаги медсестёр в коридоре, шорох их форменной одежды, обрывки тихих разговоров. Эти звуки стали привычными, почти родными, они означали, что Хисын ещё здесь, ещё жив, ещё борется.       Утро седьмого дня выдалось пасмурным и серым, под стать настроению всех, кто собрался в этой палате. Тяжёлые, набухшие влагой тучи низко висели над городом, цепляясь за крыши небоскрёбов, за шпили телевизионных башен, за голые ветви деревьев, которые ещё не покрылись весенней листвой. Время от времени тучи срывались мелкой, противной моросью, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, взвесь воды и пыли, оседающая на стёклах, на одежде, на душе. В палате шторы были задёрнуты плотно, не пропуская ни лучика света. Врачи сказали, что яркий свет может раздражать мозг и мешать восстановлению, но даже сквозь плотную ткань пробивался бледный, сероватый сумрак, который делал всё вокруг ещё более безжизненным, ещё более безнадёжным.       Хи лежал на кровати — не на обычной больничной койке, а на специальной, с противопролежневым матрасом, который тихо гудел, меняя давление в разных секциях, чтобы не допустить застоя крови. К его телу тянулось множество проводов и трубок, как пуповина, связывающая его с жизнью. Капельница в левой руке — прозрачная трубка, по которой медленно струился питательный раствор, глюкоза, электролиты, всё то, что должно было вернуть его истощённому организму силы. Кардиомонитор с четырьмя присосками-датчиками на груди, которые отслеживали каждый удар сердца, каждое сокращение мышцы, каждый электрический импульс, пробегающий по нервным волокнам. Пульсоксиметр на указательном пальце правой руки, похожий на маленькую прищепку, он просвечивал кожу инфракрасным лучом, измеряя уровень кислорода в крови. Кислородная маска на лице — прозрачный пластик, запотевающий от слабого, едва заметного дыхания.       Он выглядел... никак. Не хорошо и не плохо. Просто никак. Словно его тело превратилось в пустую оболочку, которая продолжала функционировать по инерции, как механизм, у которого забыли выключить двигатель. Лицо было бледным, не таким синюшным, как в первые часы после падения, но всё ещё неестественно бледным, как старая бумага, как выцветшая фотография. Скулы заострились так, что кожа, казалось, обтягивала кости напрямую, без малейшей прослойки. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, делавшие его похожим на призрака, на тень того человека, которым он был ещё несколько недель назад. Руки, лежащие поверх одеяла, были тонкими и бледными, с проступающими голубыми венами. Руки человека, который долго и мучительно умирал от голода.       Но самым страшным было лицо. Не бледность, не худоба. А выражение. Полное отсутствие выражения. В коме лица людей часто искажены болью, страхом, напряжением. Но лицо Ли было спокойным. Безмятежным. Как будто он спал. Как будто он просто решил отдохнуть от всего: от боли, от голода, от ссоры, от отчаяния, от бесконечного давления, от требований, от ответственности, и ушёл куда-то глубоко внутрь себя, где его никто не мог достать.       Врачи говорили, что это нормально. Говорили, что организм иногда впадает в такое состояние, чтобы сохранить энергию для восстановления. Говорили, что он может очнуться в любой момент: через час, через день, через неделю. А может и не очнуться. Этого они не говорили вслух, но все понимали это без слов. Чувствовали это в воздухе, в тишине, в монотонном писке кардиомонитора, который мог в любую секунду смениться протяжным, ровным гудком.       Сонхун сидел на стуле рядом с кроватью. Он почти не спал все эти семь дней, проваливался в короткую, поверхностную дрёму на несколько минут, а потом просыпался от собственного крика, потому что ему снилось, как Хисын падает. Снова и снова. В замедленной съёмке. Его лицо осунулось, под глазами залегли такие же тёмные круги, как у всех, кто проводил ночи в этой палате. Пластыри на пальцах сбились и пожелтели, кое-где сквозь них проступали ржавые пятнышки запёкшейся крови, но он не замечал. Он держал Хисына за руку, которая когда-то танцевала, которая писала тексты песен, которая обнимала его по утрам, а теперь безвольно лежала на одеяле, и говорил. Часами. Рассказывал истории, вспоминал их общие моменты, извинялся, обещал, умолял. Его голос был единственным звуком в палате, кроме медицинских приборов.       — Сегодня седьмой день, — тихо говорил он, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Хисына. Кожа была сухой и прохладной, но не ледяной, уже не ледяной, как в первые часы. — Семь дней, как ты спишь. Врачи говорят, что твои показатели стабильны. Давление почти нормальное, сто на семьдесят. Сердце бьётся ровно, без аритмии. Говорят, что это хороший знак. Что твой организм восстанавливается. Но ты не просыпаешься. Почему? Ты ждёшь чего-то? Или ты... ты не хочешь возвращаться?       Он замолчал, и его голос дрогнул, выдавая то, что он пытался скрыть за спокойным тоном.       — Я бы понял, если бы ты не хотел. После всего, что случилось. После того, что я сделал. После того, как порвал цепочку, как кричал на тебя. Я бы понял, если бы ты решил, что я не стою того, чтобы возвращаться. Но... пожалуйста, вернись. Не ради меня. Ради Ни-ки, который плачет каждый вечер и никому этого не показывает. Ради Сону, который готовит тебе еду, хотя ты её не ешь, и плачет над плитой, когда думает, что никто не видит. Ради Джейка, который пинает стены и разбивает кулаки в кровь, потому что не знает, как ещё выразить свою боль. Ради Джея, который не играет на гитаре, потому что музыка без тебя звучит фальшиво. Ради Чонвона, который держится из последних сил, но вижу, как он устал. Ради всех нас. Мы не можем без тебя. Мы теряем себя.       Монитор продолжал попискивать в своём неизменном ритме. Хисын не реагировал.       Пак поднёс его руку к своим губам и поцеловал холодные пальцы, один за другим, каждый по отдельности, вкладывая в это простое прикосновение всю свою любовь, всё своё отчаяние, всю свою надежду.       — Я всегда буду рядом. Даже если ты меня прогонишь. Даже если никогда меня не простишь. Буду ждать. Я буду сидеть здесь и ждать, пока ты не проснёшься.       Монитор продолжал попискивать. Но Сонхуну показалось, или правда, что на долю секунды пальцы Хисына дрогнули в его ладони. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но дрогнули.

***

Коридор перед палатой. 07:45

      В коридоре, на пластиковых стульях, расставленных вдоль стены, сидели остальные участники. Эти стулья жёсткие, неудобные, с продавленными сиденьями стали для них почти родными за последние дни. Они дежурили посменно, Чонвон составил график, чтобы кто-то всегда был рядом с Хисыном, даже если тот этого не чувствовал. Сегодня была очередь Ни-ки и Сону, но остальные всё равно пришли: не могли находиться в общежитии, зная, что их хён лежит здесь один.       Ни-ки сидел, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Его плечи вздрагивали, он плакал, беззвучно, не поднимая головы. Всю ночь его мучили кошмары, в которых он видел, как старший падает, а он не успевает его поймать. В одном из снов Хисын посмотрел на него, прямо перед тем, как удариться о пол, и сказал: «Почему ты не помог мне?» Нишимура проснулся в холодном поту и больше не смог заснуть.       Сону дремал, прислонившись головой к плечу Джея. Его лицо было бледным и осунувшимся, а под глазами залегли такие же тёмные круги, как у всех. Даже во сне он выглядел напряжённым: его пальцы сжимали край собственной толстовки, а брови были сведены к переносице. Ему снилась кухня. Он готовил суп, любимый суп Хисына, с тофу и водорослями, и всё шло не так. Вода выкипала, овощи пригорали, тофу разваливался. А когда он наконец закончил и понёс тарелку в палату, Хи там не было. Только пустая кровать и протяжный гудок кардиомонитора.       Джейк сидел с каменным лицом, глядя в одну точку перед собой, на трещинку в стене, которая была здесь, наверное, с момента постройки больницы. Его челюсть была напряжена так, что проступали желваки, а в глазах горел тот опасный, лихорадочный огонь, который появлялся у него, когда чувствовал себя беспомощным. В руке сжимал уже пятый пустой стаканчик из-под кофе. Кофе был холодным и горьким, но он пил его, просто чтобы занять руки, просто чтобы чувствовать хоть что-то, кроме всепоглощающей тревоги.       Джей тихо перебирал струны гитары, не извлекая ни звука, просто касался их кончиками пальцев, как будто это прикосновение помогало ему держаться. Он не играл уже много дней. Не мог. Музыка не шла. Каждый раз, когда брал гитару и пытался извлечь мелодию, слышал не звуки, а пустоту, которая поселилась в их жизни с того злополучного дня.       Чонвон стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на просыпающийся город. Серый, равнодушный, занятый своими делами. Люди спешили на работу, машины ползли по забитым улицам, где-то вдалеке гудел поезд метро. Мир продолжал существовать, и ему не было дела до того, что один молодой человек лежит в коме, а шесть других сидят в коридоре и молятся о чуде.       Врач вышел из палаты в семь пятьдесят, и все мгновенно встрепенулись, как по команде. Ни-ки поднял голову, и его заплаканные глаза уставились на врача с отчаянной надеждой. Сону проснулся, разбуженный движением Джейка, Джей перестал трогать струны.       — Без изменений, — сказал врач, и это слово «без изменений» прозвучало как приговор. Как удар молотка по гвоздю. Как захлопывающаяся дверь. — Давление стабильное, сердце бьётся ровно, отёков нет, лёгкие чистые. Но сознание не возвращается. Мы провели дополнительное сканирование мозга. Структурных повреждений нет, гипоксии не было, кора головного мозга не пострадала. Это не кома в классическом понимании. Это скорее... диссоциативное состояние. Защитная реакция. Его мозг отключился, чтобы сохранить энергию для восстановления. Когда он очнётся — зависит только от него самого. От его желания вернуться.       — Сколько ещё? — спросил Ян, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри у него всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.       — Я не знаю, — честно ответил врач, и его голос был уставшим и каким-то надтреснутым. Видел такое много раз за свою долгую карьеру. Видел, как молодые, полные жизни люди уходят в кому и не возвращаются. Видел, как их близкие сидят в коридорах и ждут. И каждый раз это было невыносимо. — Это может быть завтра. Через неделю. Через месяц. Я видел случаи, когда пациенты с таким истощением спали по два-три месяца, а потом просыпались и полностью восстанавливались. Организм молодой, у него есть шансы. Но...       — Но? — подхватил Сонхун, появляясь в дверях палаты. Его голос был хриплым от долгого молчания, а глаза красными от усталости и слёз. Он выглядел так, будто постарел на несколько лет за эти семь дней.       — Но чем дольше он спит, тем выше риск осложнений, — закончил врач. — Атрофия мышц, даже при физиотерапии, которую мы проводим. Пневмония — лёгкие у него слабые, и искусственная вентиляция, даже частичная, создаёт риск инфекции. Пролежни — мы переворачиваем его каждые два часа, но полностью исключить их невозможно. Его организм истощён, и ресурсы для восстановления ограничены. Ему нужно проснуться. Чем раньше, тем лучше. Каждый день промедления усложняет прогноз.       Хун закрыл глаза и прислонился спиной к дверному косяку. Его ноги подкосились, но он удержался, вцепившись пальцами в холодную стену. Хисын был жив. Но он мог не проснуться. И с каждым днём эта вероятность увеличивалась.       — Мы можем что-нибудь сделать? — спросил Джей, и в его голосе была не мольба, а требование. Требование к врачу, к вселенной, к кому угодно, кто мог дать ответ. — Что угодно? Говорить с ним? Включить музыку? Принести его вещи?       — Говорить с ним да, — ответил врач. — Исследования показывают, что пациенты в коме могут слышать. Не всё, не всегда, но могут. Знакомые голоса, знакомая музыка, тактильные ощущения: всё это может стимулировать мозговую активность. Говорите с ним. Держите его за руку. Рассказывайте ему то, что он любит. Это не гарантия, но это лучшее, что вы можете сделать.       Сонхун открыл глаза и посмотрел на врача. А потом на свои руки, которые когда-то рвали цепочку, а теперь держали Хи.       — Я говорю с ним, — сказал он тихо. — Каждый день. Но никто не отвечает.       — Он может не отвечать, — сказал врач. — Но это не значит, что он не слышит. Продолжайте.

***

Здание компании BELIFT LAB. 09:15 утра

      Конференц-зал на пятом этаже встретил собравшихся привычной стерильной атмосферой, но сегодня она казалась особенно гнетущей, особенно безжизненной. Свет люминесцентных ламп, льющийся с потолка, был холодным и резким. Он выбеливал лица, делал их похожими на восковые маски, и каждая морщинка, каждый след усталости проступал на них с беспощадной ясностью. За длинным столом из тёмного дерева сидели люди, от решений которых зависела судьба человека, и никто из них не выглядел счастливым.       Генеральный директор занимал место во главе стола. Как всегда, прямой, властный, с непроницаемым лицом. Его оправа очков блестела в искусственном свете, а пальцы, унизанные дорогими перстнями, барабанили по столешнице в монотонном, раздражающем ритме. Рядом с ним сидела глава PR-отдела — женщина с острым взглядом и уставшим лицом, которая, казалось, не спала несколько суток. Она нервно листала свой планшет, и её губы были плотно сжаты. Юрист компании, молодой человек в очках, нервно постукивал ручкой по столу. Тик-так, тик-так, и этот звук действовал всем на нервы. Финансовый директор, сухой и подтянутый, с холодными глазами и тонкими губами, раскладывал перед собой какие-то документы: графики, таблицы, цифры.       Чонвон и Сону сидели рядом, как всегда представляя группу. Чонвон был напряжён, его спина была идеально прямой, а руки лежали на столе, сжатые в замок, но внутри у него всё дрожало. Сону сидел чуть ссутулившись, и его пальцы теребили край рубашки, привычка, которая всегда выдавала его волнение.       Но больше всех волновался менеджер Юки. Главный менеджер группы, человек, который работал с ENHYPEN с самого дебюта, который знал каждого участника лично, который нянчился с ними, когда они были ещё трейни, который плакал вместе с ними после первых побед и поддерживал после первых поражений. Он сидел на своём обычном месте, но сегодня он выглядел иначе: старше, измождённее, сломленнее. Его обычно аккуратно зачёсанные волосы были слегка растрёпаны, галстук сбился на сторону, а под глазами залегли глубокие тени, он не спал уже несколько ночей. Пальцы, держащие папку с медицинской сводкой, заметно дрожали.       — Итак, — начал генеральный директор, и его голос был сухим и деловым, лишённым каких-либо эмоций. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить текущую ситуацию и принять решения. Юки, доложите о состоянии Хисына.       Менеджер прокашлялся. Он открыл папку, но пальцы дрожали так сильно, что бумаги чуть не рассыпались по столу. Сону, сидящий рядом, незаметно поддержал папку рукой, и менеджер благодарно кивнул.       — Хисын находится в больнице Сеульского национального университета уже восьмой день, — начал он, и его голос, обычно уверенный и деловой, сейчас звучал глухо и надтреснуто. — Диагноз: перелом ключицы со смещением, острое истощение, обезвоживание третьей степени, кома неясной этиологии. Перелом был вправлен, наложена фиксирующая повязка. Истощение корректируется внутривенными вливаниями: глюкоза, электролиты, витаминный комплекс. Но сознание... — он запнулся, и его голос дрогнул, — сознание не возвращается.       Он замолчал, переводя дыхание. Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом. Он знал Хисына. Знал его с тех пор, как тот был нескладным подростком с горящими глазами и невероятным талантом. Он видел, как Хисын рос, как становился старшим братом, как брал на себя ответственность за младших, как работал до изнеможения. И теперь он должен был докладывать о нём, как о бизнес-активе, который вышел из строя.       — Врачи не дают прогнозов по срокам, — продолжил он, справившись с волнением. — Говорят, что это может продлиться недели. Или месяцы.       — Или годы, — добавил финансовый директор, не поднимая головы от своих таблиц. — Или никогда. Мы должны учитывать наихудший сценарий.       Менеджер вздрогнул, как от удара. Лицо побледнело ещё больше, а пальцы сжали папку так, что побелели костяшки.       — Прошу прощения, — сказал он, и его голос задрожал, — но я не могу обсуждать Хисына в таких терминах. Я знаю этого мальчика пять лет. Пять лет! Видел, как он плакал после первой победы. Видел, как он обнимал Ни-ки, когда тому было страшно. Я видел, как он работал до трёх ночи над текстами, потому что хотел, чтобы камбек был идеальным. Он не «актив». Он не «сценарий». Он — живой человек. И он сейчас лежит в больнице и борется за жизнь!       Его голос сорвался на последних словах, и в зале повисла тишина — тяжёлая, звенящая. Мужчина закрыл лицо ладонями, и плечи задрожали. Он плакал, впервые за всё время работы в компании. Плакал, не стесняясь, не сдерживаясь.       Ким положил руку на его плечо и легонько сжал. Чонвон опустил глаза в стол.       — Мы все понимаем ваши чувства, — сказал генеральный директор после долгой паузы, и его голос, впервые за всё время, прозвучал чуть мягче. — Но мы должны смотреть фактам в лицо. Госпожа Ким, доложите о ситуации в медиа.       Глава PR-отдела вздохнула и открыла свой планшет.       — Ситуация хуже, чем мы ожидали, — начала она, и её голос был уставшим и напряжённым. — За последние три дня количество негативных упоминаний группы в социальных сетях выросло на триста процентов. Фанатские сообщества в панике. Слухи распространяются с невероятной скоростью.       Она вывела на большой экран несколько скриншотов: посты из Твиттера, комментарии на форумах, статьи на фанатских сайтах, видео на Ютубе. Заголовки кричали, как газетные утки:

«Хисын покидает ENHYPEN? Инсайдеры сообщают о конфликте в группе!»

«Травма или увольнение? Фанаты требуют правды!»

«Таинственное исчезновение Хисына: что скрывает BELIFT LAB?»

«Хисын в коме? Слухи о серьёзной болезни!»

«Хисын умер? Почему компания молчит?»

«ENHYPEN без Хисына: группа на грани распада?»

«Скандал в BELIFT LAB: участника группы довели до истощения!»

«Кто виноват в падении Хисына? Фанаты обвиняют менеджмент!»

      Сону закрыл глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Чонвон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Юки, всё ещё не поднявший головы, тихо всхлипнул.       — Это катастрофа, — сказала глава PR, перелистывая скриншоты. — Фанаты разделились на несколько лагерей. Одни требуют от нас полной правды и угрожают бойкотом всех будущих релизов. Другие распространяют теории заговора, что Хисына насильно удерживают в больнице, что компания пытается его заменить, что вся группа на грани распада. Третьи атакуют личные аккаунты участников. Требуют, чтобы они высказались, объяснили, что произошло. Нишимура вчера получил больше десяти тысяч комментариев под последним постом. Большинство с вопросами о Ли.       — А что официальное заявление? — спросил директор.       — Оно немного сдержало панику, но недостаточно. Фанаты хотят больше информации. Они хотят увидеть Хисына. Они хотят услышать его голос. И пока мы не дадим им этого, слухи будут только разрастаться.       — Мы не можем показать им Ли в коме, — резонно заметил юрист. — Это нарушение медицинской этики и права на частную жизнь. Кроме того, это вызовет ещё большую панику.       — Значит, мы должны найти другой способ, — сказала глава PR. — Второе заявление. Более подробное. С личными словами от участников. Это должно помочь.       — Поможет, но ненадолго, — возразил финансовый директор, и его голос был холодным и безжалостным. — Проблема не в слухах. Проблема в отсутствии Хисына. Пока он не вернётся или пока не найдём ему замену, мы будем терять деньги.       Он разложил на столе свои таблицы.       — Вот прогноз на ближайший месяц. Камбек без Хисына принесёт на сорок процентов меньше дохода, чем планировалось. Запланированный тур под вопросом. Если мы отменим тур, убытки составят миллиарды вон. Если проведём без Хисына, доходы упадут на шестьдесят процентов. Рекламные контракты заморожены. Спонсоры требуют разъяснений. Акции компании упали на пятнадцать процентов за последнюю неделю.       — Это временно, — сказал Чонвон. — Когда хён вернётся...       — Если он вернётся, — перебил его финансовый директор. — Простите, но мы должны быть реалистами. Врачи не дают гарантий. Он может очнуться завтра. А, может, никогда. И мы не можем ждать вечно.       — Что вы предлагаете? — спросил Сону, и его голос был напряжённым.       Финансовый директор переглянулся с генеральным. Тот кивнул.       — Мы предлагаем рассмотреть вариант... — он запнулся, подбирая слова, — оптимизации состава группы.       В зале повисла мёртвая тишина. Пак почувствовал, как его сердце пропустило удар. Ян медленно поднял голову, и его глаза потемнели от гнева.       — Что значит «оптимизация»? — спросил он, и его голос был тихим, но в нём звенела сталь.       — Это значит, что если Хисын не вернётся в обозримом будущем, — осторожно сказал юрист, — мы можем быть вынуждены... расторгнуть с ним контракт. И найти нового участника. Временного или постоянного.       — Нет! — Сону вскочил со стула, и его голос сорвался в крик. — Вы не можете! Он не вещь, которую можно заменить! Он — наш хён! Он — наш друг! Он — часть нас!       Менеджер тоже встал, и его лицо, только что заплаканное, теперь было искажено гневом.       — Я работаю с этими мальчиками пять лет, — сказал он, и его голос дрожал, но был твёрдым. — Я обещал им, что всегда буду на их стороне. И не позволю вам выбросить Хисына, как сломанную игрушку. Если вы попытаетесь это сделать, я уйду. И сделаю всё, чтобы общественность узнала правду.       Генеральный директор поднял руку, призывая всех к молчанию.       — Это крайняя мера, — сказал он. — Мы не рассматриваем её сейчас. Но вы должны понимать: компания не может ждать вечно. У нас есть обязательства перед акционерами, перед спонсорами, перед другими артистами. Если Ли не вернётся через месяц, мы будем вынуждены начать обсуждение.       — Месяц, — повторил Чонвон, и его голос был тяжёлым, как камень. — Вы даёте нам месяц?       — Месяц, — подтвердил директор. — Если через месяц Хисын не очнётся, мы вернёмся к этому разговору. А пока работайте. Готовьте камбек. Поддерживайте фанатов. Делайте свою работу.

***

Коридор компании. После встречи. 11:45

      Когда дверь конференц-зала закрылась за ними, менеджер прислонился к стене и закрыл лицо ладонями. Его плечи дрожали, и Сону, стоящий рядом, положил руку на его спину.       — Простите, — прошептал менеджер сквозь ладони. — Не должен был срываться. Не должен был плакать. Я профессионал. Я...       — Вы человек, — перебил его Ким. — И вы любите Хисына. Так же, как мы. Вам не за что извиняться.       Менеджер опустил руки и посмотрел на Сону красными, заплаканными глазами.       — Я не могу его потерять, — сказал он. — Я видел, как он рос. Я видел, как он становился тем, кто он есть. Если компания решит... если они попытаются... я не знаю, что я сделаю.       — Мы не дадим им, — твёрдо сказал Чонвон, подходя ближе. — Мы будем бороться. За Хисына. За группу. За всё, что мы построили вместе.       В коридор вышли остальные участники, они ждали окончания встречи и теперь окружили менеджера. Ни-ки смотрел на него с тревогой, Джей с мрачной решимостью, Джейк с тихой печалью. Сонхун стоял чуть поодаль, и его лицо было бледным, как полотно.       — Что они сказали? — спросил Сонхун, хотя, кажется, уже знал ответ.       — Они дали нам месяц, — ответил Ян. — Если Хисын не очнётся через месяц, они начнут обсуждать... расторжение контракта.       Сонхун зажмурился. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки.       — Этого не будет, — сказал он. — Он очнётся. Я знаю. Я чувствую.       Никто не ответил. Потому что все хотели верить, но никто не знал наверняка.

***

Общежитие ENHYPEN. Поздний вечер того же дня. 23:20

      Общежитие встретило их тишиной. После долгого дня, наполненного тревогами и тяжёлыми разговорами, ни у кого не было сил даже на слова. Участники разбрелись по своим комнатам, и каждый остался наедине со своими мыслями.       Сонхун не пошёл в спальню. Он сидел в гостиной на диване, сжимая в пальцах обрывок цепочки, и смотрел в темноту за окном. Город спал, и только редкие огни фонарей разгоняли мрак. Где-то там, в больнице, лежал Хисын, и не просыпался.       — Я не дам им, — прошептал Пак в тишину. — Не дам им выбросить тебя. Ты — часть нас. Ты — моё сердце. И я буду бороться за тебя до конца.       Он закрыл глаза и представил лицо Хисына — не такое, как сейчас, бледное и безжизненное, а такое, каким оно было раньше: смеющееся, сияющее, полное жизни. И это воспоминание дало ему силы.       Где-то в соседней комнате Ни-ки лежал без сна и смотрел в потолок. Он думал о том, что сказал менеджер на встрече. О том, что компания может выгнать Хи. И от этой мысли ему хотелось кричать.       Сону на кухне готовил, снова. Он не мог спать, не мог сидеть без дела, и его руки привычно резали овощи, мешали бульон, лепили рисовые шарики. Он не знал, будет ли Хисын это есть. Но он должен был готовить. Должен был верить.       Джейк стоял у окна в своей комнате и смотрел на ночной город. Его кулаки были сжаты, а на костяшках темнели синяки, следы от ударов о стену. Он думал о том, что если компания попытается тронуть старшего, он будет бороться. Зубами. Ногтями. До конца.       Джей сидел на полу с гитарой. Он не играл — просто держал её в руках, как будто это был единственный якорь, удерживающий его в реальности. Он думал о мелодии, которую написал для Хисына. О том, что сыграет её, когда тот проснётся. Обязательно сыграет.       Чонвон сидел за столом с ноутбуком, но не работал. Смотрел на пустой экран и думал. Думал о том, что должен сделать как лидер. Должен защитить группу. Должен защитить Ли. И он найдёт способ. Чего бы это ни стоило.

***

Больничная палата 714. Та же ночь. 02:41

      В больничной палате было тихо. Так тихо, что эта тишина казалась почти осязаемой, плотной, вязкой, как вода в глубоком озере, куда никогда не проникает солнечный свет. Она обволакивала всё вокруг, приглушала звуки, смягчала контуры предметов, делала реальность зыбкой и неопределённой, как отражение в мутном зеркале. Только три звука нарушали эту абсолютную, всепоглощающую тишину, и каждый из них был привычным, знакомым, почти родным для того, кто лежал здесь так долго.       Монитор мерно попискивал в своём неизменном ритме, высокий, электронный звук, который отсчитывал удары сердца. Семьдесят два удара в минуту. Ровно. Спокойно. Стабильно. Зелёная линия на экране рисовала ритмичные зигзаги, поднимаясь и опускаясь, поднимаясь и опускаясь, как волны бесконечного океана.       Капельница мерно капала. Кпп, кап, кап, и каждая капля была как удар крошечного молоточка, отмеряющего секунды жизни. Прозрачная жидкость медленно стекала по трубке, смешиваясь с кровью, неся в истощённое тело глюкозу, электролиты, витамины, всё то, что должно было вернуть ему силы.       Кислородный аппарат тихо шипел, подавая воздух в лёгкие через маску на лице размеренно, ритмично, с мягким, убаюкивающим звуком.       В палате было темно, только тусклый ночник над дверью горел, отбрасывая на стены бледный, зеленоватый свет, да огоньки медицинских приборов мерцали в полумраке красными и зелёными точками. Шторы на окнах были задёрнуты, но сквозь тонкую щель между ними пробивался серебряный луч луны, такой тонкий, как лезвие ножа, он падал на пол, рисовал на кафеле длинную светящуюся полоску и задевал краешек кровати.       Хисын был один.       Сонхун ушёл час назад, медсёстры настояли, чтобы он поехал домой и поспал хотя бы несколько часов. Парень сопротивлялся, умолял, почти плакал, но Чонвон, приехавший в больницу поздно вечером, буквально силой увёл его. «Ты убьёшь себя, если не отдохнёшь, — сказал он. — А когда Хи проснётся, ты должен быть в форме. Ради него». Пак подчинился, хотя каждое его движение кричало о нежелании уходить. Он поцеловал Ли в лоб, прошептал «я вернусь утром» и вышел из палаты, оглядываясь через каждые три шага.       Теперь здесь было пусто. Только Хисын, приборы и тишина. Только бледное лицо на подушке, заострившиеся скулы, глубокие тени под глазами, безвольные руки на одеяле. Только медленное, размеренное дыхание, затуманивающее пластик кислородной маски. Только зелёная линия на мониторе, рисующая ритмичные зигзаги.       А потом что-то изменилось.       Сначала это было почти незаметно, настолько неуловимо, что ни один прибор не зафиксировал перемены. Веки Хисына дрогнули. Едва-едва. Как будто лёгкий ветерок коснулся их. Ресницы, длинные и тёмные, затрепетали — раз, другой, третий.       Прошла секунда. Другая. Третья.       Монитор пискнул чуть громче, пульс участился. Семьдесят два. Семьдесят пять. Восемьдесят. Восемьдесят пять. Зелёная линия на экране затанцевала быстрее, зигзаги стали чаще, резче.       Пальцы правой руки, которая была свободна от капельницы, чуть сжались на одеяле. Слабо, почти незаметно, но сжались. Мышцы, которые так долго были безвольными, напряглись впервые за много дней.       А потом Хи открыл глаза.       Это произошло не резко, не так, как в фильмах, где герой распахивает глаза и садится на кровати. Нет. Веки разомкнулись медленно, с трудом, как будто они весили тонну. Как будто каждое движение требовало невероятных усилий. Сначала узкая щёлочка, сквозь которую проникал тусклый свет ночника. Потом шире. Ещё шире. Пока наконец глаза не открылись полностью.       Они были мутными, затуманенными, всё-таки долгие дни беспамятства сделали своё дело. Зрачки медленно, очень медленно сузились, пытаясь привыкнуть к свету, пытаясь сфокусироваться на чём-то. На потолке. На трещинке в побелке. На тёмном силуэте медицинского светильника над головой.       Хисын моргнул. Раз. Другой. Третий.       Он не понимал, где находится. Не помнил, что случилось. Его сознание было похоже на разбитое зеркало, осколки воспоминаний плавали где-то глубоко, разрозненные, несвязанные. Репетиционный зал. Яркий свет. Сонхун, стоящий позади. Поддержка. Падение. Острая, пронзительная боль в плече. А потом — темнота. Долгая, бесконечная темнота, в которой не было ничего, кроме изредка пробивающихся голосов.       Голоса. Он помнил голоса. Кто-то говорил с ним долго, часами, рассказывал истории, вспоминал их общие моменты, извинялся, обещал, умолял. Голос был знакомым. Родным. Тем, который он узнал бы из тысячи. Голос Сонхуна.       Хисын попытался повернуть голову, но мышцы шеи отозвались острой болью, они атрофировались за время неподвижности. Он застонал тихо, хрипло, и этот звук, сорвавшийся с его губ, был первым звуком, который он издал за долгие дни.       Монитор запищал громче. Сердце забилось быстрее — девяносто, девяносто пять, сто ударов в минуту. Приборы, которые до этого работали в фоновом режиме, вдруг ожили: замигали лампочки, загудели датчики, и где-то в коридоре раздался сигнал тревоги.       Хисын попытался поднять руку, ту, что была свободна от капельницы, и это движение отозвалось болью во всём теле. Мышцы, ослабевшие за время комы, протестовали против любого движения. Рука поднялась всего на несколько сантиметров и безвольно упала обратно на одеяло. Но он попытался. И это было главное.       Он снова моргнул и обвёл взгляд по палате. По белому потолку, по медицинским приборам, по капельнице, по кислородной маске на своём лице. Он был в больнице. Он был жив. Он выжил.       Воспоминания начали возвращаться медленно, обрывками, как фотографии, проявленные наполовину. Ссора с Сонхуном. Разорванная цепочка. Месяц молчания. Голод. Головокружения. Падение. И голос, голос Пака, который звал, умолял вернуться, говорил, что любит.       — Сон... хун, — прохрипел он, и его голос был едва слышен, как шорох листьев. Губы, сухие и потрескавшиеся, едва шевелились, но он произнёс это имя. Самое важное имя.       Он попытался снова, на этот раз громче, отчётливее, напрягая все силы, которые у него оставались. Горло, пересохшее за дни молчания, отозвалось болью, но он выдавил звук, хриплый, слабый, но живой:       — Сонхун...       В коридоре послышались быстрые шаги, медсёстры спешили на сигнал тревоги. Дверь палаты распахнулась, и в комнату ворвался свет из коридора, ослепив Хисына на мгновение. Он зажмурился, а когда снова открыл глаза, над ним уже склонилась медсестра, молодая женщина с испуганными, но радостными глазами.       — Он очнулся! — закричала она, и её голос разнёсся по коридору. — Пациент из 714-й очнулся! Вызовите врача! Быстро!       Ли смотрел на неё, и его губы чуть дрогнули, не в улыбке, сил на улыбку пока не было, но в чём-то похожем. В чём-то, что было слишком похоже на облегчение.       Он выжил. Он вернулся. И теперь, где-то там, за стенами больницы, его ждали. Ждал Сонхун. Ждали Ни-ки, Сону, Джей, Джейк, Чонвон. Ждали фанаты, которые молились о нём. Ждала целая жизнь, которую он чуть не потерял.       Но это будет потом. А сейчас он просто лежал и дышал сам, без кислородной маски, которую медсестра уже снимала с его лица. Дышал и чувствовал, как воздух наполняет лёгкие. Как сердце бьётся в груди. Как жизнь возвращается в его тело медленно, осторожно, но неумолимо.       Он открыл глаза полностью, осознанно, и посмотрел на потолок. На белую побелку с тонкими трещинками. На светильник. На тени, которые плясали на стенах от бегающих медсестёр.       — Я вернулся, — прошептал он одними губами, и эти слова были самыми важными в его жизни. — Я вернулся.