Тайная влюблённость Риддла или как соблазнить профессора Дамблдора

      Том рванул с кровати, тяжело дыша после удушения, которое нанес ему профессор Дамблдор, и судорожно сглотнул, глотая слюну в больное горло. Слизеринец не хотел больше говорить с Дамблдором, и попросту рванул к выходу. Альбус поднялся вслед за ним, протягивая руку, но вовремя остановился, осознав, что его прикосновение сейчас может вызвать лишь новый приступ паники или ярости. Он стоял посреди комнаты, глядя на смятые простыни, и чувствовал, как ком подступает к горлу. Глупая, нелепая, разрушительная ошибка. — Том! Постой! Пожалуйста, не уходи так! — крик Альбуса, полный отчаяния, эхом отразился от стен замка, но дверь уже захлопнулась с тяжелым стуком. Дамблдор медленно опустился на край кровати, закрыв лицо ладонями. В голове набатом стучало осознание: он только что разрушил единственное что позволяло Тому Риддлу быть открытым перед ним. Альбус не просто напугал его — он предал его доверие на самом глубоком, инстинктивном уровне. Тишина, последовавшая за уходом парня, казалась оглушительной. Альбус знал, что сегодня ночью он не сможет спать. Волшебник понимал, что это был момент, когда их связь, начала медленно, но верно превращаться в нечто фатальное. Том вылетел из комнаты Дамблдора, летя по коридору как грозовая туча, его всего трясло от произошедшего. Дамблдор его чуть не убил! Он его пытался задушить. И это после того, что между ними произошло, после того, как они так успешно выстроили доверие. Они переспали даже. В конце концов, он передал свой крестраж Дамблдору как знак своей преданности и любви к нему. Однако мысль что Дамблдор уничтожит его крестраж скрючила Тома пополам. Слизеринец зашёл в туалет, не важно в какой, но оказался в безопасном месте, и прижался спиной к углу помещения завыв надрывным голосом, он не плакал, он выл от истерики. Том скользнул в узкое пространство между раковиной и стеной, чувствуя, как холодный кафель впивается в позвоночник, и сорвался на этот дикий, нечеловеческий вой, больше похожий на скулёж раненого зверя, чем на плач человека. Ему казалось, что внутри него всё выжжено, а сама суть, спрятанная в крестраже, вибрирует от ужаса, словно предчувствуя гибель. — Да как он мог… как он мог так поступить со мной?! — выпалил Том сквозь судорожный вдох, вцепляясь ногтями в собственные предплечья, чтобы хоть как-то перебить это ощущение удушья на шее. — Он же всё знал… Он всё понимал! В голове пульсировала одна-единственная, парализующая мысль: если Альбус способен на такую вспышку, то что помешает ему уничтожить единственное, что связывает Тома с жизнью? Эта мысль пугала его больше, чем сама близость смерти, превращая его преданность в колючий, ядовитый страх. Сзади что-то пролетело, и Том был уверен, что это не студент. Слизеринец обнимал себя, все еще издавая этот надрывный вой. К парню подлетело приведение Плаксы Миртл, и девочка села рядышком с Томом. — Не плачь, Томми, — пытаясь утешить слизеринца пролепетала Миртл. Том резко вздрогнул, едва не вылетев из своего укрытия от неожиданного появления призрака. Он обхватил себя руками еще крепче, пытаясь унять дрожь, которая пробирала до самых костей. Голос Миртл, такой тонкий и призрачный, прозвучал в этой тишине как нелепая насмешка. — Уйди… просто уйди, Миртл, — прохрипел слизеринец, не открывая глаз. Голос сорвался, превращаясь в едва слышный шепот. — Не смей меня жалеть. Никто не имеет права меня жалеть. Парень чувствовал холод, исходящий от девочки, но этот холод был ничем по сравнению с тем выжженным пустым местом, которое оставил после себя Альбус. Мысль о крестраже жгла изнутри. Это было не просто предательство — это была деконструкция всего, во что Том верил. Если его наставник, его опора, его бог, может превратиться в палача в одно мгновение, то мир вокруг не имел никакого смысла. — Что случилось, позволь мне утешить тебя, — попросила Миртл, смотря на парня, который дрожал и скулил от боли. Том резко открыл глаза, и в них блеснуло нечто опасное, почти безумное. Он посмотрел на Миртл, чье полупрозрачное лицо выражало искреннее, почти детское сострадание, и это вызвало у него новый приступ тошноты. Он ненавидел жалость. Она была слабой, она была для неудачников. — Утешить? — Риддл издал смешок, и резко выпалил с ложью в этих словах. — Мне хорошо! Том снова сжался в комок, утыкаясь лбом в колени. Его пальцы судорожно сжимали ткань мантии, словно он пытался удержаться за реальность. Призрак девочки продолжала сидеть рядом, безмолвно и печально, создавая вокруг него кокон из холодного спокойствия, который сейчас только раздражал. — Он… он просто взял и… — Том не смог закончить фразу. Его голос дрогнул. Слизеринец чувствовал себя так, словно его выпотрошили и оставили на морозе. — Он не должен был так поступить со мной. Он пытался задушить меня, и это после всего что произошло, — не зная для чего он это говорил Миртл, либо чтобы вытащить боль, чтобы ему было легче, либо чтобы Миртл смогла узнать что чудовище здесь не только он. Миртл вздрогнула, её призрачные глаза расширились от ужаса. Она многое слышала в просторах туалета, но слышать о таком от Тома — от того, кто всегда казался ей почти непоколебимым — было невыносимо. Она неловко протянула прозрачную руку, не решаясь коснуться его, но стараясь просто быть рядом. — Ох, Томми… — пролепетала девочка-призрак, и в её голосе послышались всхлипы. — Это ужасно. Так не должно быть. Любящие люди не должны так поступать. Том, все хорошо. Ты справишься, ты сильный. Я знаю. Том слушал её, и слова Миртл разрывали его на части. Ему хотелось кричать от бесходности. Какой же он глупый, раз доверился! Альбус Дамблдор всегда на него действует так, отчего он готов ему все карты раскрыть, лишь быть в милости у профессора. С самого одиннадцатилетного возраста он чувствовал неприязнь профессора Дамблдора, и ощущал это желание изменить к себе отношение, это желание впилось в его сердце, отчего он впоследствии влюбился в Дамблдора. — Всё всегда не так, как кажется, — прошипел Том, стиснув зубы так, что челюсть свело судорогой. — Мир не делится на свет и тьму, Миртл. После этого инцидента с их неудачным романтическим ужином Том Риддл продолжал избегать профессора Дамблдора, но пропусать его уроки он уже не мог, ибо от этого зависит его репутация для того, чтобы стать преподавателем в следующем году. Альбус почувствовал напряжение, когда увидел старосту Слизерина, перед ним был очень стыдно профессору, им так и не удалось поговорить. Том не был активным на его уроке, что еще больше злило Дамблдора, и он намеренно вызывал Тома отвечать. Атмосфера в аудитории была настолько наэлектризованной, что казалось, коснись кто-нибудь палочкой — и полетят искры. Альбус чувствовал на себе тяжелый, ледяной взгляд Тома, и это жгло его сильнее, чем любое порицание. Стыд, едкий и липкий, мешал ему сосредоточиться на лекции, но он не мог позволить себе слабость. Его задевало это молчаливое отчуждение, это демонстративное безразличие, которое Том выставлял как щит. Дамблдор прошелся между рядами, его мантия едва слышно шуршала по полу. Он остановился прямо у стола Тома, глядя на него сверху вниз. Взгляд профессора был требовательным, почти вызывающим. — Мистер Риддл, — произнес Альбус, и его голос прозвучал строго, лишенный привычной мягкости. — Раз уж вы решили сегодня быть безмолвным наблюдателем, то ответьте мне какое заклинание должно примениться для сотворения из животных в жидкости? Или, возможно, вы считаете, что ваши знания позволяют вам обходиться без практики? — Фера Верто? — ответил Том, пытаясь вспомнить какой это раздел. — Минус двадцать очков со Слизерина, — резко отчеканил профессор Дамблдор. — ответ не верный. Никто из слизеринцев даже не удивился, все знали, что профессор Дамблдор предвзято относится к Тому Риддлу, и именно из-за него он снимал очки со Слизерина. Том выдохнул, понимая что он ошибся. Альбус почувствовал укол вины в тот самый момент, когда слова о штрафных очках сорвались с его губ. Он видел, как Том изменился в лице, как его плечи едва заметно опустились, и эта его покорность с ошибкой взбесила Дамблдора ещё сильнее. Ему хотелось, чтобы Том спорил, чтобы он смотрел на него с той прежней яростью или даже с ненавистью, но не с этим пустым, выжженным безразличием. Профессор прошел к своему столу, стараясь не смотреть на бледное лицо студента. В груди клокотало раздражение, смешанное с глубочайшим отчаянием. — В следующий раз, мистер Риддл, постарайтесь не только присутствовать физически, но и хотя бы минимально подключать разум, — бросил Дамблдор через плечо Риддлу, стараясь, чтобы голос звучал строго и официально, хотя внутри всё кричало от желания подойти и коснуться его плеча. Мужчина открыл журнал, делая вид, что занят списком, но на самом деле он просто пытался справиться с дрожью в руках. После урока Том желал побыстрей выйти из этого чертого кабинета трансфигурации, пока не почувствовал руку Дамблдора на своем плече. Том вздрогнул так сильно, словно его ударило током. Это прикосновение — тяжелое, теплое, до боли знакомое — заставило его замереть на месте. Он не обернулся, лишь сильнее сжал лямку своей сумки, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод. В ушах зашумело, а в горле встал комок, напоминающий о том самом удушении. Следы от удушения, эти синяки он тщательно скрывал с помощью косметических чар, как и всегда, даже когда носил разукрашенную шею в засосах. Альбус стоял рядом с Томом, не убирая руки. Он чувствовал, каким было напряженным тело парня, как он буквально каменеет под его пальцами. Стыд, который он пытался заглушить на уроке, теперь вернулся с удвоенной силой, смешиваясь с отчаянным желанием всё исправить. — Том… — тихо, почти неслышно произнес Дамблдор, и в его голосе не осталось и следа от того строгого профессора, что только что вычитал очки. — Пожалуйста. Не убегай. Мы не можем… мы не можем закончить вот так. Это убивает нас обоих. — Нам не о чем говорить, профессор, — произнесенные слова Тома с таким холодным тоном должны были оттолкнуть Дамблдора, но это же Дамблдор, ему простого «отстаньте от меня» недостаточно, примером были все его года обучения. Дамблдор буквально следил за ним едва ли не с первого дня поступления в Хогвартс. Альбус даже не шелохнулся. Холодный тон Тома, этот выверенный до автоматизма барьер, был для Дамблдора лишь очередным вызовом, который он привык принимать. Он знал этот ритм: отчуждение, дистанция, лед. Волшебник видел, как Том строит стены, и знал, что он — единственный, кто умеет их обходить. Вместо того чтобы отступить, Альбус сделал шаг вперед, сокращая расстояние так, что теперь он почти касался грудью спины парня. Его рука не соскользнула с плеча, а напротив, пальцы чуть сильнее сжали ткань мантии, удерживая, не давая ускользнуть. — Ты всегда был мастером этой защиты, Том. Но мы оба знаем, что за твоими словами скрывается самая большая ложь, которую ты когда-либо произносил, — Дамблдор понизил голос до шепота, который был предназначен только для ушей слизеринца. — Ты можешь называть меня профессором, можешь делать вид, что я для тебя пустое место, но это не изменит того, что произошло между нами до этого печального инцидента. И не изменит того, что я не могу просто смотреть, как ты отворачиваешься от меня. Поговори со мной. — Верните мой дневник, профессор, — потребовал Том, поднимая глаза на Дамблдора. Альбус замер на мгновение. Это требование ударило его сильнее, чем любой вызов на дуэль. Он смотрел в глаза Тома и видел в них не просто требовательность студента, а ледяную, вымороженную пустоту. Альбус знал, что дневник — это не просто тетрадь. Это была часть души Тома, его тайна, его защита, его крестраж. Пальцы Дамблдора на плече парня непроизвольно дрогнули. Он чувствовал, как внутри разрастается тяжелое, свинцовое чувство вины, смешанное с профессиональным, почти родительским страхом за то, что эта вещь может сделать с юношей. — Том, ты же понимаешь, что я не могу, — голос Альбуса прозвучал глухо, почти надломленно. Он не стал лгать, не стал играть в формальности. — Эта вещь слишком опасна. Я не могу вернуть тебе то, что тянет тебя в бездну. — Вот как, — хмыкнул Том, это не остановит его от задуманного. — тогда нам не о чем говорить, сэр. Том толкнул мужчину плечом и прошел мимо, выходя из кабинета. Альбус остался стоять посреди пустого кабинета, ощущая, как его плечо всё ещё побаливает от того мимолётного толчка, который Том нанёс ему при уходе. Это не был жест простого недовольства — это было демонстративное пренебрежение, почти физическое отрицание его присутствия в жизни Риддла. Дамблдор тяжело выдохнул, глядя на закрытую дверь. В голове набатом била одна и та же мысль: он только что совершил фатальную ошибку, попытавшись отнять у Тома его единственную опору, пусть даже эта опора была проклятой. Альбус хотел защитить его, но вместо этого загнал в угол, лишив последнего средства самовыражения. Альбус понимал, что Том не просто ушёл. Он объявил войну. И, судя по тому ледяному блеску в глазах парня, Том не собирался играть по правилам профессора. Дамблдор знал: теперь их противостояние станет по-настоящему опасным, и цена этой борьбы может оказаться слишком высокой для обоих. Том шел по коридорам Хогвартса и злился на самого себя — на глупость, которую он себе позволил в присутствии профессора Дамблдора. Его чувства к нему слишком затуманоили разум и заставили пойти наотмаж, идя на таран, чтобы закрепить их связь без этих тонкостей и возни что да как. Он вел себя опрометчиво, позволив себе таких излишеств как извиниться перед Хагридом, признаться Миртл и передать собственный крестраж Дамблдору. Каждый шаг по каменным плитам отдавался в голове Тома глухим, раздражающим стуком. Он чувствовал себя идиотом. Истинным, неисправимым идиотом. Он, который всегда просчитывал ходы на десять шагов вперед, вдруг позволил себе размазать свои границы, как дешевый воск под пламенем. «Извиниться перед Хагридом? Серьезно?!» — язвительно пронеслось в мыслях. Это было не просто слабостью, это было капитуляцией. И Миртл… он открыл ей свою уязвимость, обнажив то, что должен был прятать за семью замками. Но хуже всего был крестраж. Он отдал Альбусу часть своего бессмертия, фактически вложив его жизнь в руки человека, который в порыве гнева едва не оборвал его собственную. Риддл шел, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он хотел упростить всё. Никаких сложных моральных дилемм, никаких философских бесед о выборе и магии. Просто захватить, подчинить, связать их так крепко, чтобы Альбус не смог ни оттолкнуть его, ни задушить. Том остановился на лестницах, обдумывая кое-что серьёзное, но такое правильное. Он не мог себе позволить так просто сдаться и оставить часть своей души у Дамблдора, не после того, что произошло. Том посмотрел наверх, и метнулся к лестнице, позволяя ее траспортировать его в сторону нужного коридора, необходимо было попасть в жилые комнаты учителей. Если Дамблдор добровольно не отдает ему крестраж, вещь, которая не может оставаться у человека, кто способен убить его при первой возможности, то он сам выкрадет свой крестраж. Ему было все равно, что Дамблдор говорил ему перед поступлением что в Хогвартсе не потерпят воровство, он украдёт вещь, которая по праву его обладания принадлежит ему. Том ворвался в покои Дамблдора и судорожно начал обыскивать комнату профессора, ища дневник. Дыхание Тома было рваным и тяжелым. Он швырял книги с полок, заглядывал в ящики стола, его движения были резкими, почти животным. Каждая секунда промедления казалась ему вечностью, в течение которой Альбус мог просто сжечь его часть или, что еще хуже, решить, что ему она больше не нужна. — Где же он… Где ты, чертов дневник?! — прошипел Том, откидывая в сторону какой-то старый пергамент. В комнате царил полумрак, и только магический свет от свечей выхватывал из темноты его искаженное гневом лицо. Староста Слизерина не чувствовал стыда. В его сознании не было понятия «кража», было лишь понятие «возвращение своего». Он чувствовал, как магия внутри него зудит, требуя воссоединения с тем, что было отдано в руки врага. Вдруг за дверью послышались неспешные, уверенные шаги. Том замер, услышав как отпирается дверь. Сердце бешено колотилось о ребра. Дверь медленно отворилась, и на пороге показался Дамблдор. Том не знал что ему делать, дневник он не нашел, еще и спалился перед Дамблдором за поиском в личной комнате профессора по трансфигурирации. Он мысленно начал репетировать слова, чтобы солгать Дамблдору поубедительнее, не вызвав подозрений. Пальцы всё еще сжимали край стола, а дыхание было слишком шумным, слишком явным для того, кто якобы просто «проходил мимо». В голове лихорадочно закрутились варианты: «Я искал… книгу по продвинутым чарам», «Я потерял важный артефакт…», «Я просто зашел спросить…». Нужно было выбрать что-то максимально правдоподобное, что не выглядело бы как оправдание виноватого ребенка. Альбус стоял в дверях, и свет из коридора падал на его лицо, делая его черты еще более суровыми. Он не выглядел удивленным — скорее, разочарованным. — Том, — тихо произнес Дамблдор, и в его голосе не было гнева, только какая-то бесконечная, тяжелая печаль. — Я полагал, что мы прошли этап, когда ты считаешь, что границы и правила — это лишь досадная помеха на твоем пути. Зачем ты здесь, Том? И не пытайся лгать мне. — Я тут подумал, что совершенно был не прав, мною овладели эмоции страха, — начал раболепить Том, заметив что Дамблдору нравится его почтительный тон. — я был в шоке после того, что произошло, я так испугался вас…когда вы начали душить меня. Я немного успокоился, и пожалуй, готов простить вам этот инцидент. С кем не бывает, ведь правда? — слизеринец склонил голову в жесте, который выглядел почти как искреннее примирение. Том выпрямился, сбрасывая маску паники и надевая маску смирения. Он видел, как взгляд Дамблдора смягчился, как в нем промелькнула тень вины за тот случай. Это было именно то, что нужно: использовать слабость Альбуса, его вечную потребность быть искупителем. Альбус тяжело вздохнул, делая шаг в комнату и закрывая за собой дверь. Он выглядел так, будто на его плечи внезапно опустилась вся тяжесть Хогвартса. — Ты прав, Том. Мои действия были недопустимы. Я не должен был поддаваться эмоциям, — тихо ответил Дамблдор, подходя ближе. Его взгляд скользнул по беспорядку на столе, который Том так неосторожно оставил, но он, кажется, предпочел закрыть на это глаза, желая верить в искренность юноши. Том вышел из стола и ринулся вперед, сокращая расстояние между ними и крепко обвив руками шею Дамблдора. Том сделал это резко, почти агрессивно, сокращая дистанцию до минимума. Его руки сомкнулись на шее Альбуса в кольце, притягивая его к себе. Это не было нежным объятием — это был захват, способ закрепить свою власть, заставить профессора почувствовать его близость, его запах, его присутствие. В этом жесте сквозила опасная смесь обожания и манипуляции. — Я готов простить вам это, — прошептал Том прямо в губы Дамблдору, почти касаясь их своими. Его голос вибрировал от притворного облегчения, хотя внутри него всё еще кипел холодный расчет. Альбус расслабился в объятиях слизеринца. Сердце в груди профессора пропустило удар. Он весь дрожал — то ли от притворного страха, то ли от облегчения что Том простит его. На мгновение Дамблдору захотелось поверить, что этот жест — начало восстановления их отношений, а не новая ловушка, расставленная самым талантливым манипулятором, которого он когда-либо встречал. — Можно я переночую у вас? — спросил Том, кладя голову на грудь мужчины и нежно провел рукой по груди, наслаждаясь сиреневой тканью пиджака, что была на профессоре. Альбус замер, ощущая, как рука Тома медленно и почти ласково скользит по ткани его пиджака. Это было так непривычно, так красиво и одновременно интимно. В голове профессора боролись два голоса: один кричал о том, что это манипуляция, а другой — шептал, что парню просто нужна его любовь. — Переночевать? — переспросил Дамблдор, и его голос едва заметно дрогнул. — Ты не боишься спать со мной после того случая? Его ладонь сама собой легла на спину Тома, прижимая его ближе, словно он пытался защитить его от всего мира — или от самого себя. Ему было трудно дышать от этой близости, от этого аромата, исходящего от парня. — Признаю что между нами произошла неприятная пауза, но мы же со всем справимся вместе, верно? — усмехнувшись спросил Том, переводя взгляд от пиджака на лицо Дамблдора. Это было идеальной тактикой в его стратегии — якобы простить мужчину и напасть с расспросами об его травме. — я бы хотел помочь вам, чтобы убрать ваш страх, позвольте заглянуть глубже в вашу травму. Доверьте мне ваше прошлое. Том улыбнулся мягко, театрально невинно, но в глубине его глаз плясали опасные огоньки. Он знал куда бить. Травмы — это трещины в броне, а Дамблдор, при всей своей мудрости, был полон таких трещин. Это была идеальная засада: замаскировать допрос под акт заботы и взаимопонимания. Альбус почувствовал, как внутри него всё похолодело. Он узнал этот тон. Это было не желание помочь, это было желание препарировать его душу, выпотрошить всё самое сокровенное, чтобы найти новые рычаги давления. Но близость Тома, его тепло и эта внезапная, пугающая уязвимость парализовали его волю. Дамблдор посмотрел в глаза Тома, пытаясь найти там хотя бы каплю искренности, но видел лишь взгляд волка, что скрывался под видом невинной овечки. — Ты ищешь не пути для помощи, Том. Ты ищешь ключи от моих дверей. — Разве я вам не передал свои ключи? Будет честно, если я теперь помогу вам, — немигающе смотря на Дамблдора произнес Том. — доверьтесь мне. Вам станет легче. Позвольте помочь вам. Альбус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Логика Тома была безупречна и в то же время ужасающе искажена. Этот парень использовал концепцию сочувствия как оружие, возводя манипуляцию в ранг высшей справедливости. Дамблдор закрыл глаза, на мгновение прислонившись лбом ко лбу Тома. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти, и единственный способ не упасть — это довериться тому, кто эту пропасть и вырыл. — Порой мне кажется, что твоя доброта это лишь самая изысканная форма нападения, — тихо произнес Дамблдор, и в этом не было упрека, лишь усталое признание факта. Дамблдор открыл глаза, глядя на юношу с какой-то обреченной нежностью. Он понимал, что, впустив его в свое прошлое, он, возможно, окончательно потеряет контроль над своим настоящим. — Хорошо. Я доверюсь тебе. В конце концов, ты ведь доверился мне, — Альбус сделал паузу, его голос стал едва слышным. — С чего ты хочешь начать? Том с ожиданием наблюдал за Дамблдором, мужчина легонько отпустил слизеринца и подошел к креслу, садясь и поманил парня к себе. А Том не захотел садиться в кресло напротив Дамблдора, и решил перейти на смелость, садясь на колени к мужчине. Альбус на мгновение замер, когда Том, вместо того чтобы сесть напротив, бесцеремонно устроился у него на коленях. Это было дерзко, почти вызывающе. Тяжесть юношеского тела на его бедрах ощущалась непривычно, а близость лица Тома заставляла сердце биться в каком-то рваном, неровном ритме. Он чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение, смешанное с чем-то темным и почти осязаемым. — Я весь во внимании, профессор, — с улыбкой произнес Том, в его глазах мелькали черти, он ожидал чего-то запретного и тайного, от которого у Дамблдора в жилах стынет кровь при одном упоминании об этом прошлом. Дамблдор положил руки на талию Тома, не то чтобы удерживая его, а скорее просто пытаясь найти опору в этом внезапном нарушении всех границ. Он видел этот опасный блеск в глазах парня — жажду получить тайну Дамблдора.Том не просто хотел слушать; он хотел обладать этими тайнами. — Ты действительно не знаешь, когда нужно остановиться, верно? — хмыкнул Альбус, и в его голосе проскользнула горькая усмешка. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом. — ты готов к моей истории? Ну что ж. — Да, готов, профессор, — закивал Том, наслаждаясь этим мгновением, где Дамблдор сдался все же под его томные мольбы, надавливая на ошибку Дамблдора перед ним. — Это было из-за Геллерта, — начал было рассказывать Дамблдор, его взгляд на мгновение стал печальным. — я был молод и амбициозен, был как ты когда-то, — Дамблдор посмотрел на Тома, который вскинул брови к верху от удивления. — мое знакомство с Геллертом лишь очередное стечение обстоятельств, мы были соседями в Годриковой Впадине. Альбус замолчал на мгновение, ловя на себе пристальный, почти хищный взгляд Тома. Упоминание имени Геллерта повисло в воздухе тяжелым, почти осязаемым грузом. Он видел, как в глазах парня вспыхнул интерес, но не сочувствующий, а исследовательский, словно он нашел слабое место в крепостной стене. — Геллерт… — прошептал Дамблдор, и это имя прозвучало как эхо из другой жизни. — Он был моим другом. И моей самой страшной ошибкой. Я думал, что мы вместе изменим мир, что наша магия выше морали. О, Том, как же я ошибался. Мужчина невольно сжал пальцы на талии Тома, словно пытаясь удержаться за реальность. Его взгляд стал затуманенным, устремленным куда-то сквозь стены кабинета, в те времена, когда страсть была сильнее разума. — Мы были молоды, мы верили в свою исключительность. Я видел в нем силу, которой не было ни у кого другого. И эта сила в итоге разрушила всё, что я пытался построить. — Что именно произошло, отчего ты теперь остался с разбитым сердцем? — спросил Том, заглядывая в печальные глаза мужчины. — Он обещал, что мы сможем изменить, но я не предполагал, что у нас был разный подход к миру, и его мотивы под прикрытием «ради общего блага» были разрушительными. Я это понял, когда из-за него моя сестра умерла. Альбус вздрогнул, словно от физического удара. Слова о сестре сорвались с его губ прежде, чем он успел выстроить защитный барьер. В кабинете воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих свечей. Он чувствовал, как Том буквально впитывает эту боль, как он наслаждается каждым словом его признания, вытягивая из него крупицы этой разрушительной истины. Дамблдор тяжело опустил голову, почти касаясь лбом плеча Тома. Его голос стал совсем тихим, надломленным, лишенным всякой профессуры. — Его амбиции не знали границ. И я, в своей слепой любви и жажде величия, позволил ему подойти слишком близко к тому, что было мне дороже всего. Ариана не должна была стать жертвой наших игр с магией. Это то, что я несу в себе каждый день. Это мой личный ад, Том. Тень, которая никогда не покидает меня. Дамблдор поднял взгляд на парня, и в его взгляде не было ничего, кроме боли. — Теперь я понимаю, — задумчиво произнес Том, на мгновение понимая горечь Альбуса. Дамблдор считает что он похож на Геллерта Гриндевальда? — …если бы не Геллерт, я бы не допустил ее смерти. Если бы Геллерт не затуманил бы мне разум своими сладкими речами о перестройке мира, где все мы были равны, я бы никогда не бросил семью, я бы не позволил умереть Ариане. Аберфорт был изначально прав на счет Геллерта, что тот лишь дурит мне голову и использует меня как подстилку. Альбус почувствовал, как по коже пробежал холод, когда он вспоминал свое прошлое. Том не просто слушал, он пытался сопоставить то, что Дамблдор сравнивал его с Гриндевальдом, и, судя по его тону, то Том считал себя куда более совершенной версией того разрушительного идеала. Дамблдор смотрел на него, и в этот момент ему стало по-настоящему страшно. Он увидел в парне не ученика, а зеркало, в котором отражалась тень Геллерта Гриндевальда, когда-то поглотивший его собственную жизнь. — Он использовал меня. Я это понял, когда он предложил эту вещь — клятву на крови, — произнес с горькой усмешкой Дамблдор, смотря в сторону камина. — никто из нас не должен напасть друг на друга, мы связанные нитью клятвы на нашей крови, которые навечно останутся партнёрами даже если мы теперь по разные стороны баррикад. — И все же я был прав, вы всё-таки видите во мне Геллерта, — подытожил Том, чувствуя себя оскорбленным. Дамблдор не видит в нем личность, он видит в нем лишь отражение Геллерта Гриндевальда. Альбус замер, пораженный тем, как быстро Том перешел от манипуляций к прямому обвинению. В глазах юноши вспыхнула обида, почти детская, но за ней скрывалась бездонная бездна гордыни. Ему было больно осознавать, что его попытка предостеречь парня была воспринята как попытка лишить его индивидуальности. — Не обижайся, Том. Я не говорю, что ты — это он. Я говорю, что в тебе живет тот же тип жажды. Та же вера в то, что мир должен прогнуться под твою волю, — Альбус тяжело вздохнул.— Та клятва была не только связью, она была кандалами. Геллерт хотел не просто партнера, он хотел закрепить нашу судьбу магическим узлом, из которого нет выхода. Он хотел, чтобы даже вражда была его собственностью. Дамблдор отвлекся от взгляда Тома и посмотрел на пляшущие языки пламени в камине. Тени на стенах кабинета казались сейчас живыми, тянущими к ним свои костлявые пальцы. Упоминание клятвы на крови заставило его сердце сжаться от старой, незаживающей боли. — Теперь скажи мне… — Альбус перевел взгляд на сидевшего на нем Тома. — ты действительно хотел это услышать? Или ты просто хотел увидеть, как глубока моя рана? — Я лишь хотел понять что именно вас ввело в заблуждение, когда вы увидели меня, — ответил Том, подняв руку и расстегивая пуговицу на воротнике рубашки Дамблдора.