Тайная влюблённость Риддла или как соблазнить профессора Дамблдора

      Том не хотел подниматься, ему было так хорошо в объятьях профессора, он специально делал вид что спит, чтобы Альбус его не тревожил. Том наслаждался этими лёгкими прикосновениями мужчины на его теле, это было так нежно и трепетно, отчего у Тома внутри все урчало от удовольствия. Альбус, казалось, не замечал этой маленькой игры. Он чувствовал, как Том едва заметно расслабляется под его пальцами, и это вызывало у него мягкую, едва уловимую улыбку. Ему льстило это безмолвное доверие, эта странная, почти интимная тишина, которую они делили на двоих. Альбус провел ладонью чуть ниже, оглаживая изгиб талии Тома, и на мгновение замер, прислушиваясь к ритму его дыхания. Всё было слишком идеально, слишком правильно, чтобы не чувствовать подвоха. Но в этот момент Альбус решил не возвращаться к тревожным мыслям. — Знаешь, — прошептал Дамблдор, склонившись к самому уху слизеринца, словно проверяя, действительно ли тот спит. — иногда мне кажется, что этот шторм за окном — единственное, что удерживает нас в постели. Альбус прикрыл глаза, вдыхая запах кожи Тома — смесь его собственного парфюма и едва уловимого аромата секса. Ему хотелось остановить время, запереть эту комнату на все замки и просто позволить миру снаружи захлебнуться в своем дожде. — Можно мы не будем подниматься? — спросил Том, приоткрывая глаза и его выразительные тёмные глаза устремились в лицо Дамблдора. Он заметил что мужчина смотрит на него, и Том тонул буквально в этих глазах — голубой бездне его радужки. Том залюбовался этими глазами, которые были голубыми как океан или как небо, но очаровывали его это точно, он словно тонул в этом океане. Том приблизился к лицу мужчины и оставил лёгкий поцелуй на его губах. Альбус почувствовал, как внутри него что-то предательски дрогнуло от этого взгляда. Господи, как же легко было бы просто поддаться этому желанию и забыть о долге, о Гриндевальде, о всем мире за пределами этих простыней и Тома в его объятьях. Мужчина нежно ответил на поцелуй, чувствуя, как губы парня едва касаются его собственных, оставляя после себя нежное послевкусие. Дамблдор слегка приподнялся на локте, чтобы лучше видеть это лицо, и его рука непроизвольно заправила выбившуюся прядь волос Тома за ухо. — М-м, искушение, перед которым у меня совсем нет защиты, — пробормотал Дамблдор с тихим, хриплым смешком, не отрывая взгляда от темных глаз слизеринца. — Но если мы не поднимемся, нам придется пропустить завтрак. — Сегодня выходной, может всё-таки позволим себе проваляться в постели весь день? Я хочу понежиться в ваших объятьях, — шепотом попросил Том и взял руку мужчины, чтобы переплестить их пальцы. Альбус замер, глядя на то, как их пальцы переплетаются. Это простое движение пальцев подействовало на него сильнее, чем любая самая мощная магия. В этом жесте было столько неприкрытой, обнаженной просьбы, что Альбус не мог отказать. Он признавал что он хочет отдохнуть с Томом весь день, не думая ни о Геллерте, ни о чем другом. Альбус вздохнул, и в этом вздохе было не столько смирение, сколько глубокое, томительное наслаждение. Он притянул руку Тома к своим губам, запечатлев мягкий, почти невесомый поцелуй на его костяшках. — Весь день? Ты ведь понимаешь, что это очень опасная игра, Том? — в голосе Дамблдора послышалась теплая, бархатистая насмешка. — Я могу взять и еще раз заняться с тобой сексом. Альбус перевернулся на бок, притягивая парня к себе и укрывая их обоих одеялом, словно пытаясь спрятаться от всего остального мира. — Ммм, ну, против секса я ничего не имею, — усмехнувшись произнес Том и вновь примкнул к губам мужчины, целуя уже в засос, переплетая их языки в поцелуе. Альбус почувствовал, как по телу пробежала волна жара, когда поцелуй из нежного мгновенно перерос в требовательный и властный. Этот наглый, жадный напор Тома был именно тем, что окончательно сносило Дамблдору крышу. Языки сплелись в тягучем, влажном танце, и мужчина невольно издал низкий, гортанный звук, отдаваясь на милость этого юного искушения. Его ладонь скользнула вниз по спине Тома, сминая простыни и притягивая его тело еще плотнее, так, чтобы между ними не осталось даже воздуха. Если он хотел наслаждения, то он его получит сполна. Сам напросился. — М-м… какой ты ненасытный, Том, — прохрипел Альбус, прерывая поцелуй лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Его глаза потемнели, превращаясь в две глубоких, поглощающих бездны. — Ты действительно не знаешь слова «достаточно», верно? Мужчина резко перехватил инициативу, наваливаясь сверху и придавливая Тома к матрасу, его движения уже не имели ничего общего с утренней нежностью. Том игриво закусил губу, чувствуя на своих губах вкус Альбуса. Ему было приятно ощущать его вкус. Слизеринец поднял взгляд и смотрел на нависшего профессора над ним. Альбус замер на мгновение, глядя сверху вниз на это вызывающее, почти торжествующее лицо. Этот взгляд Тома: смесь вызова и обожания. Том был его личным проклятием. Профессор чувствовал, как внутри всё натягивается, словно тетива лука, готовая лопнуть в любой момент. В этом взгляде не было раскаяния, лишь жажда обладания, и Дамблдор, к своему глубочайшему сожалению, жаждал откликнуться на неё с той же силой. Он медленно провел большим пальцем по нижней губе Тома, там, где остался след от его укуса, и его глаза опасно сузились. — Ты так на меня смотришь, будто уже распланировал, как именно будешь меня разрушать, — голос Дамблдора опустился до низкого баритона. — Знаешь, Том, это крайне непозволительное поведение для студента. С этими словами он резко подался вперед, сминая губы Тома в новом, глубоком поцелуе. — Ммм, плохой Том, — издал смешок слизеринец и ахнул в новый поцелуй, который не заставил себя ждать. Юноша ощутил как член Дамблдора начал тереться об его член, призывая к возбуждению. Эта игра сводила его с ума. Он ощутил, как их тела обнаженные соприкасаются в ритмичном, дразнящем трении, и это ощущение возбуждения было настолько острым, что перед глазами на миг поплыли искры. Альбус перестал играть в слова. Его рука, горячая и властная, скользнула вниз, между их бедрами, направляя свое нарастающее давление к анусу парня. Поцелуй стал еще более глубоким, почти отчаянным; Дамблдор любил Тома за его дерзость и за его нежность одновременно. — Плохой, значит? — прохрипел Дамблдор прямо в губы Тома, едва прерывая контакт, чтобы глотнуть воздуха. Его дыхание было тяжелым, сбивчивым. — Тогда приготовься, Том. Я собираюсь показать тебе, что бывает с плохими мальчиками. — Жду-недождусь, профессор, — промычал Том, покраснев и позволяя мужчине раздвинуть его ноги. Этот вызов в голосе Тома стал последней каплей. Альбус почувствовал, как остатки его самообладания окончательно рассыпаются в прах. Руки мужчины широко раздвинули ноги парня, и упираясь коленями в матрас, придвинулся вплотную, чтобы получить максимально глубокий доступ. Его движения стали резкими, лишенными всякой осторожности; сейчас в нем не осталось ничего от мудрого наставника, только жадная потребность. Альбус вошел в него одним мощным, неумолимым толчком, заполняя Тома собой целиком. Воздух в комнате был прохладным из-за открытого окна. Альбус не сдерживался, начиная вбиваться в слизеринца с такой силой, что кровать жалобно скрипела в такт их движениям. — Раз ты так этого хочешь… — прохрипел Альбус, держа Тома за бедра, заставляя его выгнуться навстречу. — Не жалуйся потом, что я был слишком груб. — Ммм, мне нравится когда вы грубый, — пролепетал Том, сжимая простыни под собой, ощущая лёгкий дискомфорт от резкого трения члена внутри него. Альбус издал низкое рычание, когда услышав эти слова. Признание Тома в любви к его грубости действовало на него как катализатор, выжигая последние остатки рассудка. Он видел, как лицо слизеринца искажается от смеси боли и запредельного удовольствия, и это зрелище доводило его до исступления. — Тебе нравится? — его голос сорвался на хриплый шепот, а пот катился по вискам, смешиваясь с дыханием Тома. Дамблдор схватил парня за подбородок, заставляя того встретиться с ним взглядом, пока его бедра продолжали методично и беспощадно вбиваться в податливое тело юноши. — Чертовски нравится, — прошептал между стонами Том, и обвил руками шею мужчины, а ноги уложил на пояснице Дамблдора. Эта поза сделала контакт ещё более глубоким и невыносимо интенсивным. Когда Том обхватил его ногами за талию, Альбус почувствовал, что больше не может контролировать ни глубину толчков, ни их ярость. Он вжимался в него всем телом, стремясь буквально слиться с этим мальчишкой, стереть границы между их кожей и душами. Ритм стал хаотичным, почти диким. Альбус чувствовал, как мышцы пресса сводит судорогой, а внизу живота разгорается настоящий пожар. Он прижался лбом к плечу Тома, пряча лицо в изгибе его шеи, и издал протяжный, надрывный стон, когда волна оргазма накрыла его с головой. — Черт… Том… — выдохнул Альбус, задыхаясь. Его тело содрогалось в конвульсиях, когда он излил свое семя внутрь, чувствуя, как слизеринец сжимает его член внутри, и тоже кончает. Когда всё закончилось, Альбус не спешил отстраняться. Он тяжело рухнул на грудь парня, ощущая, как их сердца, бьющиеся в унисон, постепенно замедляют свой бешеный темп. Том тяжело выдохнул, отдышиваясь и опустил руки на голову мужчине и нежно проводил пальцами по рыжим волосам профессора. — У вас такие красивые волосы, — прошептал Том, не обращая внимание на влажность пота в волосах, ему все нравилось в Дамблдоре, у него не было недостатков. — вы идеальный. Альбус прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение просто существовать в этом коконе из тепла и нежности. Прикосновения Тома к его волосам были нежными, они умиротворяли его после вспышки страсти. Он чувствовал себя обезоруженным, и, что самое странное, это не вызывало у него желания защищаться. Декан Гриффиндора чуть повернул голову, чтобы поймать взгляд слизеринца, и на его лице промелькнула тень грустной, но бесконечно любящей улыбки. Слова Тома о его совершенстве отозвались в сердце щемящей болью — ведь он знал, сколько тьмы и ошибок скрывается за этой безупречной маской. — Ты слишком переоцениваешь меня, Том, — тихо проговорил Дамблдор, его голос всё ещё был хриплым от недавнего напряжения. — И ты слишком склонен идеализировать то, что на самом деле может быть очень несовершенным. Дамблдор перевернулся на бок, по-прежнему не разрывая контакта, и нежно притянул парня к себе, укрывая их обоих одеялом. — Но если ты настаиваешь на том, чтобы видеть во мне только свет, то я не против. — Разве вы не идеал? — изумился Том и нежно провел пальчиками по мужской груди, наслаждаясь лёгкой волосатостью на поверхности у сосков. — все говорят, что вы идеал. Альбус издал короткий, горький смешок, прикрыв глаза. Этот вопрос, произнесенный с такой искренней верой, больно кольнул его под ребрами. Он чувствовал, как кончики пальцев Тома ласкают его грудь, и это мимолетное любопытство юноши заставляло его сердце биться мягче. — Идеал… — повторил Дамблдор, словно пробуя слово на вкус, и оно показалось ему слишком тяжелым, слишком фальшивым. — Знаешь, Том, люди видят лишь то, что позволяют увидеть. Магическая элита, студенты… они видят фасад. Красивый замок с высокими шпилями, но они не знают, какие подвалы и сырые коридоры скрываются внутри. Альбус перехватил руку Тома, останавливая его ласкающую его грудь, и нежно прижал его ладонь к своей щеке, глядя прямо в темные глаза. — Не строй храмов в своей голове, Том. Я всего лишь человек. Человек, который совершает ошибки и иногда… — Дамблдор сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал пронзительным от осознания. — …иногда делает ошибки, которые невозможно исправить. — Вы ошиблись на счет меня, — прошептал Том, заметив как мужчина нежно целует его руку. — вы боялись меня, не взлюбили меня, всячески избегали, но теперь все по-другому, и я этому рад. Слова Тома попали в самую цель, обнажая ту правду, которую Дамблдор так старательно прятал за маской наставника. Да, он боялся. Боялся не самого парня, а той необузданной тьмы внутри него, что пульсировала в его венах, и того, как именно использует мальчик эту тьму. Он не стал отрицать. Вместо этого Альбус лишь сильнее прижал ладонь Тома к своей щеке, закрывая глаза, словно ища в этом жесте спасения. — Ты прав. Я боялся, — признался Дамблдор, и его голос прозвучал почти надломленно. — Боялся того, как сильно ты испорчен этой тьмой. И боялся того, каким ты вырастишь. Дамблдор открыл глаза, и в их голубизне больше не было дистанции профессора — только честность человека, который любил. — Но ты прав и в другом. Теперь всё иначе. И, видит Мерлин, я больше не хочу бежать. — Вы любите меня? — спросил Том, заглядывая в глаза Дамблдора. — не смотря на то, что у меня тьма в душе? — Том хотел подтверждений в своей правоте. Альбус замер. Этот вопрос, заданный с такой отчаянной потребностью в подтверждении, заставил воздух в комнате словно загустеть. Он видел в глазах Тома не просто любопытство, а жажду признания — ту самую жажду, которая могла либо вознести его к небесам, либо столкнуть в бездну. Волшебник не ответил сразу. Вместо этого Дамблдор медленно, почти благоговейно, провел рукой по щеке юноши, заправляя прядь волос ему за ухо. В этом жесте было столько веса, что любая ложь показалась бы кощунством. — Любить тебя, Том… — Дамблдор произнес это имя так, будто оно было заклинанием, способным изменить саму суть его существа. — Это самая сложная и самая опасная магия, с которой мне когда-либо приходилось сталкиваться. Альбус наклонился и прижался своим лбом ко лбу Тома, позволяя им обоим чувствовать тепло друг друга. — Твоя тьма не пугает меня так, как раньше. Она пугает меня тем, как сильно она в тебе переплетена с твоим светом. Но да, — его голос стал твердым, как гранит, и в нем прозвучала непоколебимая уверенность в Томе. — Так вы всё-таки увидели во мне свет! — выпалил Том, чувствуя себя облегченным тем, что мужчина это признал. Это было лучше, чем когда Дамблдор раньше на него смотрел с презрением и говорил про него: «у мальчика в душе тьма, у него дурная кровь», и эти слова «дурная кровь» были сказаны не о том, что Том полукровка, а о том, что он родился больным и склонным к психопатии с детства. Альбус вздрогнул от того, с каким нетерпеливым восторгом Том выкрикнул эти слова. Он вспомнил те моменты — холодные, полные осуждения взгляды, когда он, ослепленный собственным страхом и предубеждениями, бросал в сторону Тома Риддла те самые жестокие фразы о «дурной крови». Он помнил, как эти слова, призванные предостеречь мир, на самом деле стали для Тома первой глубокой раной, меткой изгоя. Том делал все, чтобы Дамблдор изменил свое отношение к нему. И у него все же удалось. Альбус почувствовал укол раскаяния, такой острый, что на мгновение перехватило дыхание. Дамблдор притянул парня к себе, обнимая так крепко, словно пытался защитить его от собственного прошлого. — Прости меня, Том. За то, что я был слеп, — прошептал Дамблдор, утыкаясь лицом в его макушку. — Я называл это болезнью души, пытаясь отгородиться от того, чего не понимал. Но сейчас… сейчас я вижу как ты нуждаешься во мне, я вижу как ты любишь меня. Я вижу силу, которая не знает границ. И да, в тебе есть свет, Том. Возможно, самый яркий и самый пугающий свет, который я когда-либо встречал. — Я доволен, — закивал Том, радостный что Дамблдор его больше не боится. — я хочу позавтракать, но не хочу вылезать с вашей постели, может позовём эльфа? Альбус невольно улыбнулся, слушая этот внезапный переход от экзистенциальных признаний к вполне приземленному голоду. В этом был весь Том — его способность мгновенно переключаться. Дамблдор нежно поцеловал парня в висок, все еще ощущая приятную слабость в мышцах после их близости. Идея остаться в постели казалась ему сейчас единственно верным решением в мире. — М-м, отличная идея, — согласился Дамблдор, позавтракать в своей комнате было заманчивой идеей. — Пожалуй, сегодня я не в том состоянии, чтобы демонстрировать миру свой безупречный вид профессора. Пусть эльф принесет нам что-нибудь сытное прямо сюда. Мужчина потянулся к тумбочке, нащупывая палочку, но тут же передумал, возвращаясь к объятиям Тома. — Но не надейся, что я отпущу тебя так быстро, даже если еда будет стоять прямо у изголовья. Мне всё еще не терпится убедиться, что ты никуда не исчезнешь, как только солнце поднимется выше.

***

А тем временем Геллерт Гриндевальд готовился чтобы восстановить былую мощь. Он наслал чары оповещения своим сторонникам о том, что им пора вернуться к их Темному Владыке, он не позволит Дамблдору диктовать свои правила, когда сам нарушает обещание верности в обмен на его заключение. «Раз он решил играть по новым правилам, то я создам свои», — пронеслось в голове у Гриндевальда, пока он сжимал в руке бузиную палочку. Геллерт чувствовал, как по коже пробегает старый, знакомый зуд предвкушения битвы. — Пора, господа. Время прятаться в тенях закончилось, — произнес Геллерт, зная, что его магический зов уже летит по всем каналам к преданным фанатикам. Эмблема ворона со знаком даров смерти распространилась по окрестностям, взывая к волшебникам. Темный волшебник резко развернулся к выходу, на ходу накидывая тяжелый плащ. В его глазах плясали искры, которые не предвещали ничего хорошего. Раз Альбус нашел себе новую страсть, то старая любовь должна превратиться в пепел. — Посмотрим, как твой новый дружок справится с настоящим хаосом, — пробормотал Геллерт с ядовитой ухмылкой, выходя из тени. Так уже было, Альбус посылал своих любимых учеников сражаться с ним, а сам скрывался в тени, он ждал когда придёт очередь и самого Тома Риддла. Он пошлёт его. Геллерт был уверен в этом. Он хотел вырвать Тома из рук Альбуса, и заставить Альбуса смотреть на это, мимолетное представление от мучений Дамблдора по его мальчику вызвала у него почти физическое наслаждение. Похитить мальчишку, сломать то, что стало заменой Гриндевальду — это было лучшим началом для его возвращения. Он собирался вернуть себе всё: и величие магии, и власть над миром, и ту единственную душу, которую когда-то считал своей. Но на этот раз он не будет просить любви. Он возьмет её силой. Мысль о том, чтобы похитить мальчика Альбуса Дамблдора засела в голове Геллерта приятным откликом души. Геллерт напомнит Альбусу что клятвы верности нельзя разрывать так легко. Однако это иронично: раз — предал, предаст и дважды. Альбус его легко оставил с их идеями, отказавшись от сотрудничества, и также легко нарушил обещание: 《любить до конца времен》 Геллерт намеревался закончить свое дело — изменить волшебный мир, переделать его по своему подобию, и заодно поработить магглов. Его несбывшая мечта. Геллерт усмехнулся, и этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Ирония ситуации была почти осязаемой: Альбус, всегда такой правильный и моральный, разорвал их узы так же легко, как отбросил общие идеалы много лет назад. Если он способен предать вечную клятву любви ради мимолетного влечения к юнцу, то он — предатель по самой своей сути. — Раз ты так легко меня оставил, Альбус, то и я не буду играть в благородство, — прошептал Геллерт, глядя на закатное солнце, заливающее горизонт кровавым светом. — Ты хотел мира? Ты получишь мир, который я построю на рунах твоего любимого прежнего мира. — Мы прибыли, господин, — сделал поклон Абернети, его верный слуга. Геллерт оценил взглядом сторонников, и его губы дрогнула усмешка. Надо же! Верный — как много чести в этих словах. После предательства Дамблдора Геллерту уже казалось что все способны предать. — Абернети, мой верный друг, я рад тебя видеть, — усмехнулся Геллерт и похлопал паренька по щеке. Геллерт ступил в каменный зал, полный прибывших магов, которых он созвал. — Что ж, ради общего блага мы изменим этот мир, братья и сестры, — произнесенные слова Геллерта вызывали трепет у его сторонников. Они искренне верили в новые времена. Геллерт обвел взглядом собравшихся. Эти лица, полные фанатичного блеска в глазах, были ему дороже любой человеческой привязанности. Он чувствовал, как их коллективная вера подпитывает его собственную магию, делая её густой и тяжелой, словно штормовое облако. — Нам не нужно больше ждать милости от тех, кто слабее нас, — его голос, негромкий, но пронзительный, разнесся над толпой, заставляя людей затаить дыхание. — Мир, который мы построим, не будет зависеть от прихотей магглов или трусости тех, кто называет себя защитниками магии. Мы вернем магию на её законное место — на трон! Начинается новая эпоха, и она будет принадлежать волшебникам. Сторонники ответили нестройным, но мощным гулом одобрения. Абернети оставался неподвижен, как тень, но Гриндевальд знал: его верный пес готов к любой грязной работе. Теперь план начал обретать четкие контуры. Сначала — мальчишка, который так бесстыдно занял место в сердце Альбуса. А потом уже весь мир. И пусть Альбус страдает. Геллерт чувствовал, как внутри него разгорается пожар, который не смогла бы потушить никакая магия мира. Это была не просто ярость, а холодная, кристально чистая решимость. Каждое его движение, каждый вдох теперь были подчинены одной цели — тотальному переустройству всего сущего. — Пусть министерские крысы захлебнутся в своей бюрократии, — процедил Геллерт, сжимая кулак, и вокруг него заискрился воздух. — пока мы наводим свой собственный порядок, свои правила. Он знал, что старые правила больше не будут действовать. Больше не было ни моральных дилемм, ни сомнений, ни той тянущей боли в груди, которую раньше называли любовью. Осталась только цель. Он больше не был узником своей совести или клятв. Гриндевальд был архитектором новой эры, и фундаментом для неё должна была стать старая, привычная власть, которую он собирался сокрушить.