Тайная влюблённость Риддла или как соблазнить профессора Дамблдора

      На следующий день Том сидел в одном положении, и выглядел будто он не в себе, что недалеко от правды. Взгляд застыл, он будто не моргал, его тело не меняло позы. Альбус проснулся от играющих солнечных лучей на его лице и потер лицо, приоткрывая глаза и замечая что Том не спит, но его испугало состояние парня. Альбус замер в кресле, не в силах пошевелиться. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна башни, казался сейчас неуместным, почти издевательским в этой гнетущей тишине. Он смотрел на Тома и чувствовал, как внутри всё леденеет. Парень не просто не сидел на кровати— он словно превратился в статую, застывшую в одной, неестественной позе. — Том? — голос Дамблдора прозвучал непривычно хрипло. Он подался вперед, пытаясь поймать хотя бы тень проблеска сознания в этих остекленевших глазах. — Ты слышишь меня? Это я, Альбус. Никакой реакции. Ни вздоха, ни движения ресниц. Это было страшнее любого крика — абсолютная, мертвая неподвижность живого тела. Альбус осторожно коснулся его руки; кожа была холодной, почти как мрамор. Мальчик был здесь, физически, но его разум, казалось, ушел в такое глубокое подполье сознания. — О, Мерлин. Ты здесь, но тебя нет, — прошептал Альбус, и в его сердце поселился настоящий ужас. — Том, прошу тебя, поговори со мной, — прошептал Альбус и обхватил руками ладонь Тома, приближая руку слизеринца к своему лицу. — Том. Альбус прижал ладонь Тома к своим губам, закрыв глаза. Его поцелуй был долгим, почти молитвенным. Он пытался передать через этот жест всю свою волю, всю ту любовь и жалость, на которые был способен, надеясь, что тепло его дыхания пробьет этот ледяной панцирь отчуждения. — Пожалуйста, не уходи в эту пустоту. Я не смогу вынести еще одной потери, — едва слышно выдохнул Альбус, чувствуя, как собственные слезы обжигают кожу. Тишина в комнате стала почти осязаемой. И вдруг, спустя вечность, Альбус почувствовал нечто едва уловимое. Пальцы Тома, застывшие и неподвижные, едва заметно дрогнули. Это было движение не сознательное, а скорее рефлекторное, как у раненого зверя, который еще не понимает, что он в безопасности. — Том? — Альбус посмотрел на руку Тома, а после взглянул в пустые глаза парня, что уставились в одну точку, не мигая. Мужчина понимал, что Тома надо показать колдомедикам. Это не было похоже на обычную депрессию или посттравматическое состояние, это было что-то серьёзное. Альбус резко выпрямился, и его лицо исказилось от тревоги. Эта неподвижность была пугающей, почти неестественной, словно Том застрял в межмирье между жизнью и смертью. Это не было похоже на простое оцепенение от пережитого ужаса; казалось, его разум буквально выжгли изнутри. — Черт возьми, Том… — тихо выругался Дамблдор, сам поражаясь своей резкости. Мужчина быстро ринулся из комнаты, накидывая мантию на ходу. Мысли неслись вскачь: нужно немедленно звать медиков. Альбус на мгновение задержался, снова взглянув на неподвижную фигуру. Сердце ныло от неопределенности. Если Том не вернется, если эта пустота в его глазах не уйдёт, то Альбус готов поклясться, что он проклят. Альбус привел Поппи в свою комнату, и Помфри осмотрела Тома, но она покачала головой и сообщила что не может помочь, что мальчика нужно отправить в больницу Святого Мунго. Альбус стоял у окна, сцепив руки за спиной так крепко, что костяшки побелели. — Ты уверена, Поппи? Неужели нет ничего, чтобы помогло? Никакого заклинания, или может быть никакого зелья? — в его голосе сквозило отчаянное, почти упрямое нежелание принимать реальность. Альбус обернулся к колдомедсестре, и в его глазах читалось немая мольба неприкрытая надеждой. — Альбус, я сделала всё, что могла, — мягко, но твердо ответила мадам Помфри, убирая диагностические чары со студента. Её лицо было непривычно серьезным. — Его разум словно заперт за стеной, которую невозможно пробить обычными заклинаниями. Это не просто травма, это глубочайший ментальный коллапс. В Мунго есть специалисты по таким запредельным случаям. Дамблдор снова посмотрел на Тома. Мальчик всё так же сидел, не мигая, превратившись в безмолвный памятник самому себе. Альбус почувствовал, как внутри него разрастается тревога. Он отправился в больницу Святого Мунго, чтобы положить Тома на осмотр специалистов. Это было психиатрическое отделение. И этот диагноз — кататонический ступор, который сообщили колдомедики заставил Дамблдора замереть. Врачи говорили о разрыве связей между сознанием и телом, но Дамблдор видел в этом нечто иное: Том словно добровольно заперся в темнице собственного разума, где не было ни боли, ни света. Дамблдор злился, глядя на закрытую дверь палаты. Гнев на Гриндевальда смешивался с опустошающей печалью. Из-за Гриндевальда он вновь кого-то теряет! Почему когда Геллерт появляется в его жизни, то с ним происходят ужасные вещи! Сначала сестра, теперь Том. Это какое-то проклятие, где он должен остаться в своей жизни одиноким. Прошло несколько дней. Альбус почти не спал, проводя часы у кровати парня. Дамблдор читал ему вслух, пробовал мягкие успокаивающие чары, но Том оставался лишь бледной тенью того, кем был. — Том? Том, ты слышишь меня? — Альбус подался вперед, решив попробовать вновь достучаться до разума Тома. Том не ответил, и лишь мог осторожно сжимать руку мужчины. Альбус замер, когда почувствовал это мимолетное, едва ощутимое движение. Пальцы Тома, такие холодные и безжизненные, на мгновение сжали его ладонь. Это не было полноценным жестом — скорее, судорожный импульс, слабый отклик, в которой затерялся разум парня. — Том… — голос Дамблдора сорвался, превратившись в едва слышный шепот. Глаза Дамблдора заблестели от слез. Он не верил своим чувствам, но это прикосновение было самым живым, что он ощущал за последние дни. Дамблдор тут же перехватил руку Риддла, прижимая её к своей щеке, боясь, что если он ослабит хватку хоть на секунду, этот крошечный мостик между ними рухнет навсегда. Это была не просто реакция тела, это был крик о помощи, запертый глубоко под слоями кататонии. — Ты слышишь меня? Я здесь. Я никуда не уйду, слышишь? — Дамблдор почти умолял, подаваясь вперед. Ему было плевать на врачей, на протоколы и на то, что он выглядит безумцем. Том выглядел так болезненно: бледное, почти серое лицо, синяки под глазами, пустой взгляд темных глаз и седые волосы. Из-за того, что Том не ел, то он похудел очень сильно, и выглядел совсем как тень. Альбус смотрел на парня, и сердце его сжималось от того, каким он видел его. — Я люблю тебя, — прошептал Альбус, осторожно проводя большим пальцем по костяшкам руки Тома. Слизеринец выглядел так, словно его высасывали изнутри, лишая не только плоти, но и самой души. Дамблдор чувствовал себя в этот момент беспомощным. Он, величайший маг своего времени, сидел перед парнем, которого не мог спасти от его собственного разума. Ему хотелось заставить его есть, заставить его спать, заставить его просто дышать по-настоящему, а не просто имитировать жизнь. — Я не оставлю тебя, слышишь? Даже если ты будешь молчать вечность, — произнес Дамблдор, прижимаясь лбом к руке Риддла, не в силах больше видеть этот болезненный вид парня. Слизнорт узнав о том, что его лучший ученик впал в кататонию, то решил навестить Тома Риддла, отправившись в больницу Святого Мунго. Он купил цветы для своего студента: розовые лилии. Мужчина никак не ожидал увидеть здесь и Дамблдора. Слизнорт стоял позади Дамблдора и слушал что говорит его друг их ученику. Слова 《я люблю тебя》ударили по Слизнорту словно молнией. Не может быть. Величайший волшебник Альбус Дамблдор, который предвзято и подозрительно относился к Тому Риддлу говорит сейчас такое? Это выглядит как сюрреалистичный кошмар. Как Дамблдор мог позволить себе завязать отношения со студентом! Это против политики Хогвартса. У Слизнорта все переворачивается от невообразимых чувств, он готов все высказать Дамблдору. В голове профессора по зельеварению крутились мысли: скандал, позор, нарушение всех мыслимых норм! Как можно было так так опуститься? Слизнорт почувствовал, как гнев и недоумение смешиваются в нем, заставляя грудь вздыматься от негодования. Он уже сделал шаг вперед, готовый обрушить на друга поток праведного возмущения, но замер, увидев, как отчаянно Дамблдор сжимает руку этого сломленного мальчишки. — Альбус…— подал голос Слизнорт, и его голос дрожал от смеси шока и ужаса. Зельевар не знал, что сказать: обвинить друга в безумии или просто сбежать, чтобы не видеть этого кошмара. Дамблдор застыл, не в силах обернуться. Сейчас ничего не имело значение, кроме как восстановление Тома. — …ты серьёзно это делаешь, не смотря на то, что это запрещено? — нахмурился злой Гораций, сжимая в руке букет розовых лилий. — и как давно ты любишь Тома Риддла? Альбус не шелохнулся в этот момент. Он даже не вздрогнул от резкого, обвиняющего тона Горация. Весь его мир сейчас сузился до одной точки — до этой ладони в его собственной руке. Дамблдор чувствовал, как Слизнорт буквально излучает гнев, стоя за его спиной, но это было так далеко от реальности, так неважно. Альбус медленно, с тяжелым вздохом, повернул голову, но взгляд его оставался затуманенным скорбью. — Гораций, не сейчас, пожалуйста, — тихо, почти безжизненно произнес Альбус. В его голосе не было ни оправдания, ни стыда — только изматывающая усталость. Он снова перевел взгляд на Тома, игнорируя букет лилий и яростный блеск в глазах друга. Ему было плевать на правила, на репутацию и на то, что скажет магическое сообщество. Если цена его чести — это возможность просто держать Тома за руку, любить его, и нежиться с ним в его постели, то он заплатит её не раздумывая. — Я доложу директору, Альбус, — выпалил Гораций, считая что так будет правильно. Альбусу было все равно — да, хоть уволят, ему нечего терять, если Том так и не придёт в себя. Альбус даже не вздрогнул от слов друга. Угроза Слизнорта пролетела мимо него, словно шум осеннего ветра. Он лишь сильнее сжал пальцы Тома, словно пытаясь передать ему часть своего тепла, свою жизненную силу. — Докладывай, Гораций. Делай что хочешь, — произнес мужчина с пугающим спокойствием. В его голосе не было ни капли страха или раскаяния. — Мне плевать. Если мир требует, чтобы я отвернулся от него в такой момент, то этот мир не заслуживает моего уважения, — отчеканил Альбус. Гораций обеспокоенно прошелся взглядом по лицу своего любимого ученика и покачал головой, конечно же, он погорячился. Гораций всегда правильно поступал, всегда по правилам, стараясь быть хорошим человеком. Он не станет говорить директору об отношениях коллеги с учеником. Гораций положил руку на плечо Дамблдора и сжал. — Альбус, мне очень жаль, — прошептал Гораций. — ты нужен в Хогвартсе. Альбус почувствовал тяжесть руки Горация на своем плече, но это прикосновение не принесло облегчения. Оно лишь подчеркнуло его одиночество. Слова о Хогвартсе, о долге, о необходимости быть «нужным» казались сейчас какими-то плоскими, картонными декорациями. — Нужен в Хогвартсе, — горько усмехнулся Дамблдор, не оборачиваясь. Его взгляд снова прошелся по седым волосам Тома. — Как я могу вернуться туда, Гораций, зная, что часть моей души, — кивнул Альбус на Тома. — …пребывает в состоянии овоща? — Ты нужен сейчас в Хогвартсе, Альбус. Я понимаю, как тяжело видеть мистера Риддла таким, но долго ты тут не можешь быть. Ты устал. Тебе нужно отдохнуть. — Я вернусь, когда придет время. Но сейчас… — Альбус замолчал, осторожно поправляя одеяло на теле Тома. — Сейчас я просто побуду здесь. Пожалуйста, Гораций, оставь эти лилии. Пусть они хотя бы создают иллюзию жизни в этой палате. — Он поправится, Альбус, — произнес Гораций. — идем со мной. Скоро экзамены, и ты нужен студентам. Альбус медленно поднял голову, глядя на Слизнорта взглядом человека, который уже давно перешагнул черту между долгом и личным безумием. Слова Горация о студентах и экзаменах прозвучали как нелепый шум. Ему ничего не нужно сейчас, кроме Тома. Он поднялся, поправляя мантию, которая казалась сейчас невыносимо тяжелой. Его движения были скованными, лишенными привычной грации. Дамблдор склонился над Томом и прикоснулся губами его лба, оставляя свой поцелуй. — Я не верю в чудо, Гораций. Но я буду ждать его, — тихо произнес Дамблдор. Поворачиваясь к выходу, Альбус на мгновение задержался в дверях, бросая, полный невыносимой нежности и боли, взгляд на неподвижную фигуру Тома, прежде уйти. Гораций ничего не сказал директору Диппету об его отношениях с Томом, и это грело душу Дамблдора о том, что не все слизеринцы плохие. Дамблдор сидел за столом, принимая экзамен у учеников, и ему было горько осознавать что среди этих учеников не будет знакомого лица. Том Риддл не сдаст в этому году экзамены по причине своего состояния, и это осело в груди Дамблдора тяжелым грузом. Альбус сидел за массивным столом, слушая монотонный шелест перьев по пергаменту. Перед ним сидел очередной ученик, что-то увлеченно объясняющий про закрепление магии на предмете, но Дамблдор почти не слышал его. Слова парня превратились в белый шум. Взгляд Дамблдора то и дело соскальзывал в окно, за которым расстилались сонные утренние земли Хогвартса. В голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль: в этом зале так не хватает Тома. Пустующее место за партой, которое должно было занять самое блестящее, самое сложное и самое любимое им существо. — Да, мистер Финниган, весьма любопытный ответ. Свободны, — все же ответил Дамблдор, едва сдерживая дрожь в голосе. Когда ученик вышел, Альбус на мгновение прикрыл глаза, потирая переносицу. — Боже мой, как же это тяжело, — прошептал мужчина сам себе под нос, чувствуя, как грудная клетка сдавливает невидимый обруч. Экзамены, оценки, правила — всё это казалось таким мелким и бессмысленным по сравнению с той безмолвной пустотой, которая образовалась после падения Гриндевальда. После принятия экзамена у Слизерина и Гриффиндора, то Дамблдор чувствовал апатию к своему любимому делу — ничего не имело значение, когда он знал что сейчас Том пребывает в каком-то порализованном состоянии после ментальной пытки страхом. Он был буквально овощем. Когда последняя группа учеников покинула кабинет, Альбус просто откинулся на спинку кресла. В кабинете стало неестественно тихо, и эта тишина буквально давила на уши. Раньше он находил в ней покой, теперь же она казалась ему предвестником беды. Раньше он бы с интересом изучал работы, искал в них искру таланта, но сейчас буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные закорючки. Его мысли раз за разом возвращались к той страшной картине в Мунго. Ментальная пытка страхом… Он понимал, что Том не просто «закрылся», он сломался под гнетом своих страхов. Мальчик заперся внутри собственного ужаса, и Альбус чувствовал себя так, словно сам стоит перед этой закрытой дверью, не имея сил её выбить. — Черт возьми, Альбус, соберись, — приказал он себе, сжимая виски. Но апатия была сильнее. Альбус чувствовал себя постаревшим, измотанным человеком, чья жизнь внезапно потеряла смысл. Шли дни, и даже месяцы. После экзаменов ученики спешно отправились по домам, празднуя окончание учебного года. Наступило лето. Месяц июль. Дамблдор вернулся в свой дом в Годриковой Впадине, чувствуя печаль от того, что вновь вернулся в пустующий дом, наполненный его личными травмами после отношений с Геллертом. Его ошибка с Геллертом обернулась ему ссорой с братом и смертью Арианы. Сейчас же ничего не вернуть. Брат все также отчужденно к нему относится. И эта ситуация с Томом, которая не менее ужасная, чем его ссора с семьёй. Дом в Годриковой Впадине встретил его удушливой тишиной. Альбус вошел в прихожую, не зажигая света, и просто прислонился спиной к двери, позволяя темноте обволакивать себя. Июльское тепло за окном казалось издевательством над тем холодом, что поселился в его груди. Он сел в свое любимое кресло, уставившись в камин, который даже не был разожжен. Каждый угол этого дома напоминал о его провалах. — Опять я здесь. Снова один на один со своими призраками, — прошептал Дамблдор, и его голос прозвучал в пустоте дома пугающе чуждо. Ему казалось, что если он закроет глаза, то увидит не лицо Тома, а тот застывший, мертвенный взгляд, который преследовал его в Мунго. Он понимал, что ситуация с мальчиком — это не просто очередная драма, это его личный ад, который он сам допустил, когда развязал руки Геллерту. Впервые в жизни Альбусу захотелось напиться. Напиться так, чтобы не чувствовать эту зудящую боль от преследования тяжелых воспоминаний. Альбус потянулся к полке, где среди старых фолиантов и артефактов стояла бутылка крепкого огневиски. Рука заметно дрожала. Он не был из тех, кто ищет спасения в спиртном, но сейчас, когда тишина дома становилась почти осязаемой, а тени прошлого — слишком живыми, здравый смысл просто капитулировал. Альбус откупорил бутылку, и резкий, обжигающий запах ударил в нос. Первый глоток прошел по горлу подобно расплавленному свинцу, заставляя его поморщиться и судорожно выдохнуть. Но этот жар был нужен. — Давай же… просто заткнись, — прошипел Альбус, обращаясь то ли к самому себе, то ли к призракам Арианы и Геллерта, которые, казалось, затаились в углах комнаты. Он налил себе второй раз, уже не глядя на стакан. Глоток за глотком, он пытался выстроить вокруг своего сознания стену из тумана и алкогольного онемения. Сова из больницы Святого Мунго влетела в окошко в доме и издала протяжный писк, оповещая хозяина об письме, но Дамблдор сильно опьяневший даже не обратил внимание на нее. Сова недовольно ухнув, уселась на подоконник, ожидая реакции, но Альбус даже не повернул головы. Он сидел, развалившись в кресле, с полупустой бутылкой в руке, и его взгляд, затуманенный спиртным, был устремлен куда-то сквозь стену. Мир вокруг него плыл, превращаясь в невнятное пятно. Бумажный свиток, прикрепленный к лапке птицы, тихо шуршал, когда сова пыталась привлечь его внимание. Но для Дамблдора этот звук был не громче шелеста сухих листьев. Он чувствовал лишь тяжелое, вязкое тепло, разливающееся по венам, и тошнотворную тоску, которая не уходила даже под воздействием огневиски. — Заткнись… просто замолчи…— пробормотал Альбус, раздраженно махнув рукой в сторону окна, едва не опрокинув бутылку. Ему не нужны были новости. Ему не нужны были отчеты врачей о том, что Том всё еще не подает признаков жизни. Сейчас он просто хотел провалиться в забытье, где нет ни вины перед братом, ни страха за мальчика, ни этого проклятого одиночества. Фоукс, которого Дамблдор прихватил с собой домой недовольно смотрел на хозяина. Он теперь не был просто питомцем, он был фамильяром Альбуса, и сейчас он чувствовал, как хозяин медленно тонет в бездне. Феникс недовольно фыркнул и, взмахнув ярко-алыми крыльями, тяжело приземлился прямо на взъерошенную голову Дамблдора. — Ох, ты… опять ты…— пробормотал Альбус, едва ворочая языком. Мужчина попытался отмахнуться, но движения были вялыми и неточными. Голова кружилась, а краснопернатая птица, казалось, весила целую тонну. Фоукс не отступал. Он издал оглушительный крик, похожий на звон колокола, который буквально прорезал пелену опьянения. Птица начала аккуратно, но настойчиво клювать его в плечо, не давая забыться тяжелым, бесцельным сном. Это было не просто беспокойство — это был призыв. — Ну что тебе ещё нужно? Оставь меня, Фоукс, мне нужно просто немного тишины… — Альбус все же перестал засыпать благодаря попыткам Фоукса его разбудить, взгляд мужчины застыл, уставившись на сову на подоконнике с письмом из больницы. Альбус с трудом сфокусировал взгляд. Голова гудела, словно по ней ударили молотом, а перед глазами всё ещё плавали цветные пятна от огневиски. Он медленно, превозмогая тошноту, протянул руку к подоконнику. Пальцы, липкие от алкоголя, коснулись пергамента. Увидев медицинский герб Мунго, он почувствовал, как сознание окончательно стало ясным. Страх за Тома мгновенно заставил протрезветь его лучше любого антипохмельного зелья. Он выхватил письмо, едва не опрокинув бутылку на ковер. — Только не это… Пожалуйста, только не плохие новости, — прошептал Дамблдор, молясь всем богам за улучшение здоровья Тома. Он судорожно начал разрывать печать, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота. Фоукс сидел рядом, внимательно наблюдая за хозяином. Альбус начал читать, и с каждым словом его лицо становилось всё более бледным, а дыхание — прерывистым. Он жадно впитывал строчки, пытаясь понять: это конец или это шанс? Альбус подорвался с кресла и начал судорожно поправлять на себе одежду. Том пришел в себя. Мир вокруг Альбуса закружился в бешеном вихре. Огневиски, еще мгновение назад казавшееся спасением, теперь ощущалось как яд, заставивший сердце биться о ребра. — Он пришел в себя… Он вернулся ко мне, — воскликнул Альбус, сам не понимая, то ли это радостный возглас, то ли испуганный возглас человека, который не верит в происходящее. Пальцы Альбуса, все еще подрагивающие от алкоголя, судорожно вцеплялись в полы мантии. Альбус пытался привести себя в порядок, застегивал пуговицы, которые никак не попадали в петли, поправлял растрепанные волосы. — Черт, черт, черт… Нужно идти. Прямо сейчас, — пробормотал Альбус, хватая палочку со стола. Аппарировав в больницу, то Дамблдора встретил запах зелий и стерильной чистоты, аромат больницы, который ударил в нос мужчине. Дамблдор направился стремительно к нужной палате, желая поскорее увидеть Тома. Он почти бежал по коридорам, игнорируя удивленные взгляды медсестер и пациентов. Его мантии развевались за спиной, а в груди колотилось так сильно, будто он пробежал марафон. Дамблдор ворвался в палату без стука, едва не задев дверной косяк. Тяжело дыша, мужчина замер на пороге, не в силах сразу сделать шаг вперед. Взгляд лихорадочно сканировал пространство, пока не остановился на кровати, на которой сидел Том. — Том…— голос Дамблдора сорвался, превратившись в едва слышный, надломленный шепот. Он сделал шаг, затем другой, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Том поднял взгляд влажных глаз к Дамблдору и потянул руки, чтобы тот обнял его. Этот жест был таким беззаботным, почти невинным. Жест протянутых рук Тома — заставил мужчину улыбнуться в счастливой улыбке. Он издал сдавленный, рваный звук, похожий на всхлип, и мгновенно подался вперед, накрывая тело Тома своими объятиями. Альбус зарылся лицом в волосы парня, вдыхая запах лекарств и чего-то едва уловимого, родного, что возвращало его к жизни. — Я здесь… Я здесь, мой мальчик, — прошептал Дамблдор, обнимая парня в крепких объятьях. Он чувствовал, как Том дрожит в его руках, и это заставляло сердце Дамблдора разрываться на части. — Прости меня… Прости, что меня не было рядом в эти часы. Больше никогда, слышишь? Больше никогда я тебя не оставлю. Дамблдор погладил Тома по спине, его движения были лихорадочными и нежными одновременно. Том улыбнулся, обняв мужчину, чувствуя облегчение что тот кошмар прошёл и он находится в безопасности, и как ему сообщили врачи, то его спас Альбус Дамблдор. Том был на грани от счастья, когда это узнал. Слизеринца ударил запах алкоголя, что веял от Дамблдора, и парень скривился. — Ты что, пил? Альбус на мгновение замер, почувствовав, как его накрывает волна стыда. Он невольно отстранился, осознавая, что его вид — растрепанные волосы, помятая мантия и этот едкий, тяжелый шлейф огневиски — совершенно не соответствует образу мудрого преподавателя, к которому Том привык. Мужчина неловко кашлянул, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства, но это выглядело скорее жалко, чем величественно. Глаза Дамблдора, всё еще блестящие от слез и алкоголя, виновато метнулись в сторону. — Прости меня, Том. Это было не самое лучшее решение, — Дамблдор виновато улыбнулся, потирая затылок, и попытался сглотнуть ком в горле. Дамблдор снова придвинулся ближе, на этот раз стараясь держаться чуть осторожнее, чтобы не смущать парня своим запахом, но при этом не разрывать столь необходимый контакт. — Ты не представляешь, какой это был кошмар. Меня забрал Гриндевальд, а потом он меня запер где-то в том страшном месте, где камера показывала мои страхи, — рассказал Том, нахмурившись. — …но ты меня спас, как мне сказали. Я даже не помню этого, помню лишь серию своих страхов и кошмаров. — Ты поседел, — заметил Дамблдор, проведя руками по волосам парня. — И стал еще более точной копией твоего бывшего? — сьязвил Том, подняв чёрные брови. Альбус вздрогнул, словно от физического удара. Имя Геллерта, произнесенное столь отчетливо, отозвалось в нем фантомной болью. Он замер, и его рука, запутавшаяся в волосах Тома, на мгновение застыла. Сарказм парня был острым, как лезвие, и, честно говоря, Дамблдор понимал, почему тот так шутит — это была защитная реакция, привычная для наследника Слизерина. — О, твой язык всё такой же острый, даже когда ты едва можешь держаться в сознании, — Альбус попытался выдавить мягкую, хоть и немного надломленную усмешку. Он не стал отрицать правду, потому что ложь сейчас казалась бы слишком дешевой. Взгляд Альбуса стал серьезным, почти благоговейным. — Но сейчас это неважно. Важно только то, что ты здесь. И что ты очнулся. Это — единственное чудо. — Я думал что ты бросил меня, — прошептал Том, поджав потресканные губы. Альбус почувствовал, как в груди что-то окончательно надломилось. Эти слова Тома ранили его сильнее, чем любая ярость Гриндевальда. Он снова притянул Тома к себе, на этот раз осторожно, почти благоговейно, обволакивая его теплом своего тела. — Никогда, Том. Слышишь меня? Никогда, — отчеканил Дамблдор каждое слово, и он прижался лбом ко лбу Риддла, закрывая глаза. — Я мог бы сгореть в собственном аду, мог бы потерять всё, что у меня осталось, но я бы всё равно нашел дорогу к тебе. Даже если бы мне пришлось прорываться сквозь саму смерть. Дамблдор осторожно взял ладонь Тома в свои руки, согревая его пальцы. В палате было тихо, лишь мерное дыхание парня нарушало стерильную тишину палаты. Альбус чувствовал, как алкогольный туман в его голове окончательно уступает место кристально чистой решимости. — …ты ведь еще любишь меня, ведь правда? Ты же любишь меня, даже если я грязный? — спросил дрогнувшим голосом Том, смотря на мужчину перед ним. Дамблдор застыл от этого голоса, в нем было столько боли и отчаяния. Что Том видел в этой камере, что его сломало так? Слово «грязный» прозвучало так, словно Том признался в самом страшном преступлении. Что Том там увидел? Дамблдор не стал отвечать сразу. Вместо этого он взял лицо Тома в свои ладони, заставляя парня смотреть прямо в его глаза, игнорируя дрожь в собственных пальцах. Взгляд Дамблдора был наполнен нежностью и любовью. — Грязный? Том, посмотри на меня, — непонимающе воскликнул Дамблдор, — Я видел тьму. Я сам был её частью. Я знаю, что такое пятна на душе, которые не смыть ни одним зельем. И если ты думаешь, что это может оттолкнуть меня… — Дело не во тьме, дело не в магии, Альбус, — покачав головой ответил Том и прикрыл глаза, едва не плача. Он пытался объяснить Дамблдору то, что его в детстве изнасиловали, а он по каким-то неведомым причинам этого даже не помнит, возможно, что его память сама стерла это воспоминание, чтобы он не сломался. А эта камера взяла и напомнила о той боли. Том не смог рассказать, ибо боялся отчуждения в глазах Дамблдора. После того, как Том пришел в себя, то Альбус Дамблдор не видел ничего плохого, чтобы забрать парня к себе домой. — Я не думаю, что ты когда-либо будешь 《грязным》 для меня, Том, — Альбус нежно коснулся губами лба Тома. Альбус не знал истинной причины этого отчаяния, но интуиция подсказывала ему, что за этим словом скрывается нечто гораздо более страшное, чем он себе представляет.