Тайная влюблённость Риддла или как соблазнить профессора Дамблдора

      После выписки из больницы, то Том отправился с Дамблдором к нему домой. Для Тома было чем-то необычным это ощущение — поехать домой, когда у него не было дома. Единственное место как дом у него это Хогвартс, и то он на лето возвращался постоянно в приют, где ему не рады. А теперь у него появилась новая точка, где он мог теперь жить, и до последнего Том не ожидал что когда-нибудь Дамблдор пригласит его туда — в свой дом в Годриковой Впадине. На улице, не смотря на знойный месяц лета, моросил дождь, и Дамблдор следуя рядом с ним наколдовал над их головами зонт. Альбус чувствовал на себе взгляд Тома — не тот вызывающий и высокомерный, каким он был в Хогвартсе, а какой-то новый, непривычно тихий и изучающий. Он понимал, что для парня этот путь по мокрой улице был не просто прогулкой, а чем-то вроде перехода в иную реальность. Магический зонт, мерно отбивающий капли дождя, создавал уютный, замкнутый кокон, отделяющий их от всего остального мира. Заметив, как Том едва заметно вздрогнул от сырости, Альбус чуть плотнее придвинулся к нему, позволяя их плечам соприкасаться. Это было простое, почти будничное движение, но в нем таилось обещание защиты. — Не стоит так напрягаться, Томми. Мы почти на месте, — мягко произнес Дамблдор, бросив на парня теплый, ободряющий взгляд. — Дом — это ведь не только стены и крыша. Это место, где тебе не нужно держать щиты наготове. Надеюсь, ты позволишь себе немного расслабиться, когда мы войдем внутрь? — Альбус, в приюте я не держал щиты, если ты об этом, — напомнил Том, подарив мужчине возмущенный взгляд. — мне же не разрешило министерство использовать магию даже для защиты самого себя, когда бомбили Лондон. Альбус негромко рассмеялся, и этот звук, мягкий и искренний, смешался с шумом дождя. Он не собирался спорить — он слишком хорошо понимал, что когда человек живет в постоянной угрозе, его «щиты» становятся не магическими барьерами, а колючей проволокой, которой он обносит свою душу, чтобы никто не смог причинить боль. Это была не защита, а выживание. — Прости мою неосторожность, Томми. Ты прав, Министерство часто бывает излишне бдительным там, где нужно проявить сострадание, — произнес Дамблдор, слегка притормозив у самого порога уютного дома. — Я имел в виду не магические барьеры, а ту настороженность, с которой ты смотришь на мир. Здесь тебе не нужно ждать удара, даже если он придет в виде проливного дождя. Дамблдор поднял палочку, легким движением снимая заклятие с зонта, и повернулся к парню, заглядывая Тому в глаза с той теплотой, которая предназначалась только ему одному. — Заходи. Чай будет готов через несколько минут, а потом мы решим, чем займемся. В моем доме правила устанавливаем мы, а не Министерство. — Ммм, я уже знаю чем я хочу заняться, и мне насрать на то, что я совсем недавно пережил, — хмыкнул Том, входя в дом и осматривая новую для себя локацию. Том не понимал того, что с ним случилось в детстве, но это открыло в нем психическое отклонение, где он не имел границ морали. — я хочу трахаться. Альбус лишь понимающе усмехнулся, закрывая за ними дверь и отсекая шум дождя. Он не был обманут этой прямолинейностью; напротив, такая честность Тома вызывала у него не возмущение, а тягучее возбуждение. Он видел, как в глазах парня вспыхивает тот самый голод, который не утолить ни книгами, ни чаем. Он подошел к Тому почти вплотную, сокращая дистанцию до минимума, и положил ладонь ему на затылок, заставляя немного приподнять голову. — Твоя прямота порой граничит с наглостью, Томми. Но, признаться, мне чертовски нравится эта твоя бесцеремонность, — прошептал Дамблдор, и его голос стал ниже, обретая ту самую бархатную хрипотцу. — Раз уж ты так уверен в своих желаниях, то не будем тратить время на светские беседы. Идем в гостиную. Там кресла куда удобнее, чем те что в Хогвартсе. Мужчина слегка подтолкнул слизеринца в сторону гостиной, его пальцы скользнули по шее парня, оставляя за собой след из мурашек и негласного обещания. — И все же я перекрашу волосы, ладно? — спросил Том, проникая в гостиную. — не хочу быть похожим на твоего бывшего, — Том сел за стол и поднял взгляд к верху, и это действие напомнило Альбусу то, как его крестраж точно также сделал, когда думал. — хотя Абраксас был бы счастлив увидеть меня блондином! Альбус замер на мгновение, застигнутый врасплох этим резким переходом от похоти к воспоминаниям. Упоминание Абраксаса и этот характерный жест Тома — взгляд, устремленный в пустоту потолка в поисках ответов — на долю секунды заставили сердце Дамблдора пропустить удар. — Крась, если тебе так будет спокойнее. В этом доме ты можешь быть кем угодно, Томми, — ответил Дамблдор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри шевельнулось странное беспокойство. — И не стоит беспокоиться о Геллерте. Он был человеком своего времени. А ты — не он, — он специально сделал ударение на прошедшем роде, чтобы намекнуть Тому, что Гриндевальд умер, но парень видимо не обращал на это внимание. Дамблдор подошел к столу и навис над парнем, опираясь руками о столешницу и запирая Тома в пространстве между своими руками. Его взгляд смягчился, но в глубине зрачков всё ещё плясали искры того самого недавнего пожара. — Но давай договоримся: сейчас мы оставим в прошлом и бывших, и всяких блондинов. Ты сказал, что хочешь трахаться, не так ли? — Альбус наклонился ниже, почти к лицу Тома. — Ах, так вы не можете удержаться от своих желаний, — резко расплылся в улыбке Том, смотря на опасный взгляд Дамблдора. Он готов поспорить, что ему нравилось, когда Дамблдор нависал над ним вот так, это заставляло Тома кончить себе в штаны. Альбус лишь негромко хмыкнул, и эта усмешка была полна самоиронии и опасного торжества. Он видел, как в глазах Тома вспыхивает торжество — парень наслаждался тем, что сумел выбить почву из-под ног величайшего мага своего времени. Но Дамблдор не привык проигрывать в играх, где ставкой была страсть. — Удержаться? Томми, ты же знаешь, что я сторонник глубокого погружения в изучение любых наук, — Дамблдор понизил голос до вибрирующего шепота, его дыхание опалило губы парня. — И сейчас я намерен заняться практикой, от которой у тебя закружится голова. Мужчина резко подался вперед, сокращая последние миллиметры между ними, и накрыл губы Тома властным, собственническим поцелуем. Одна его рука скользнула вниз, грубо накрывая пах парня прямо сквозь ткань брюк, чтобы почувствовать, насколько тот уже готов. Альбус почувствовал, как Том напрягся, и эта податливость отозвалась в нем новой волной жара. — Ммм, кажется, твои штаны уже стали слишком тесными, —пробормотал Дамблдор прямо в губы слизеринца. — Чай на столе, — прошептал Том, облизывая губы, и ощущая вкус Дамблдора на своих губах. — Жаль, что не ты, — последовал ответ Дамблдора. Альбус отстранился всего на сантиметр, позволяя себе короткий, почти хищный смешок. Он смотрел на раскрасневшегося Тома и понимал, что тот чертовски хорош в этой своей манере — смешивать бытовую небрежность с откровенным вызовом. — Чай подождет, Томми. А вот ты явно не настроен на чаепития, — подметил очевидное Дамблдор, его ладонь сжала бедро парня, притягивая его ближе к краю стола. — И раз уж ты такой нетерпеливый, давай проверим, насколько быстро ты перейдешь от слов к делу. — Вы хотите меня на столе? — поинтересовался Том. — как и всегда? Держу пари, вы прямо обожаете трахать меня на столе. Это типа ваш фетиш или я чего-то не знаю? Альбус замер, и на его лице отразилось нечто среднее между искренним изумлением и глубоким, темным восторгом. Он не ожидал, что Том решит перейти в столь агрессивную контратаку, превращая их интимность в предмет психологического анализа. Но этот наглый, почти исследовательский тон парня лишь раззадоривал его. — Фетиш? Какое приземленное слово для того, что происходит между нами, Томми, — Альбус усмехнулся, его пальцы впились в край стола, а взгляд стал тяжелым и нечитаемым. — Скажем так: стол дает ту необходимую жесткость и отсутствие комфорта, которые так необходимы, чтобы ты перестал притворяться и наконец-то почувствовал всё до конца. Мужчина подался вперед, практически вжимая Тома в поверхность стола, и его голос сорвался на низкий, властный рокот. — И ты прав. Мне чертовски нравится видеть тебя таким: потерявшим самообладание, сидящим здесь, в моем доме, и готовым на всё ради того, чтобы я вошел в тебя. Так что хватит болтать. Если хочешь пари — выиграй его, показав, как сильно ты этого хочешь. И после этого Дамблдор уложил паренька на столе, как будто Том был десертом. Том позволил мужчине себя оттрахать прямо на столе, это заставит его забыть обо всем что с ним произошло в той камере. Альбус действовал решительно, почти грубо. Для Тома этот ритм стал спасением. Каждый мощный толчок Альбуса, каждое столкновение их тел выбивало из головы кошмары той камеры, холод и унижение. Здесь, в доме Дамблдора, боль превращалась в нечто иное — в ослепляющее, почти священное наслаждение, которое выжигало прошлое Тома. Жизнь в Годриковой Впадине текла своим чередом, обретая странную, почти идиллическую размеренность. Том теперь жил с Альбусом в одном доме, спал с ним в одной спальне и сидел за одним столом. Том как и обещал, то перекрасил свои волосы с седого оттенка, который появился из-за того, что он пугался от серии страхов, в свой цвет — чёрный. Волосы теперь были естественными и шелковыми на ощупь, когда он воспользовался заалинанием окраски волос и шампуня производства Флимонта Поттера. Альбус ловил себя на том, что всё чаще засматривается на Тома за завтраком. Теперь, с его естественным черным цветом волос, парень выглядел иначе — в нем стало меньше той потусторонней, пугающей седины, и больше живой, почти вызывающей силы. Шелковистые пряди, пахнущие дорогим шампунем, мягко ложились на лоб, когда Том задумчиво склонялся над книгой или чертежами. Однажды утром, когда солнечный свет лениво пробивался сквозь занавески, Альбус подошел к нему со спины и запустил пальцы в эти темные, идеально гладкие волосы. — Знаешь, Томми, — негромко произнес Дамблдор, слегка потянув за пряди, заставляя парня откинуться назад, на его грудь. — этот цвет тебе идет куда больше. Ты выглядишь более цельным. Словно ты наконец-то вернул себе то, что у тебя пытались отнять. Мужчина коснулся губами затылка Тома, ощущая тепло кожи, и добавил с легкой, почти нежной усмешкой: — Я рад, что ты со мной живёшь. — Ох, как же счастлив я! — выпалил Том, усмехнувшись. — странно, у нас обоих бывшие — блондины. Я вижу в этом некую иронию. Альбус не удержался и негромко рассмеялся, чувствуя, как легкая вибрация смеха отзывается в его груди. Он обнял Тома крепче, наслаждаясь моментом этой странной, почти невозможной идиллии. Ирония судьбы — вещь забавная, особенно когда она касается таких масштабных личностей, как они. — Ирония — это слишком мягкое слово, Томми. Скорее, это какая-то злая насмешка самой судьбы, — произнес Дамблдор, целуя парня в макушку, и вдыхая аромат его свежевымытых волос. — Но, если подумать, это даже к лучшему. Мы оба переросли те привязанности, которые когда-то казались нам судьбоносными. Дамблдор чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза Тома, и в его взгляде промелькнула тень той самой глубокой, почти философской мудрости, которая всегда была его отличительной чертой. — В конце концов, блондины были лишь главой в наших книгах. А сейчас мы пишем нечто совершенно иное. И, признаться, мне гораздо больше нравятся брюнеты, — на мгновение Дамблдор замолчал, задумываясь, и позже добавил. — …и мне нравится то, каким ты стал рядом со мной. — Я не смог сдать экзамены, — Том перестал улыбаться и его взгляд зацепился за воротник Дамблдора. — я останусь на второй год? Альбус почувствовал, как в воздухе мгновенно сгустилось напряжение. Улыбка сошла с его лица, уступив место тому самому взгляду наставника — проницательному и лишенному всякой снисходительности. Он заметил, как Том вцепился глазами в воротник его рубашки, заставляя мужчину чувствовать себя неловко, его плечи едва заметно опустились под тяжестью этого признания. Для Тома, чья личность строилась на превосходстве и контроле, провал на экзаменах был не просто неудачей, а крушением части его идеального «я». Альбус не стал спешить с утешениями. Он медленно протянул руку и накрыл ладонью пальцы Тома, слегка сжав их, давая почувствовать свое присутствие. — Послушай меня внимательно, Том. Экзамены — это лишь проверка твоей способности вписываться в рамки, которое установило министерство, — произнес мужчина спокойным, но твердым голосом. — Я знаю программу, но я остаюсь на второй год, верно? — Том поднял брови к верху, требуя ответа. Альбус не отвел взгляда. Он видел это упрямство, этот нежелательный для него самого факт — потерю контроля над обстоятельствами. Дамблдор понимал, что сейчас Том ищет не сочувствия, а сухой констатации факта, чтобы иметь возможность направить свой гнев в нужное русло. — Да, Томми. Формально — ты остаешься на второй год, — произнес Дамблдор, не смягчая тона, но и не делая его жестким, как это делал в Хогвартсе. — Система не прощает таких ошибок, даже если ты знаешь программу лучше любого профессора. Магия — это не только знание, это дисциплина и умение следовать правилам. Мужчина сделал небольшую паузу, наблюдая за реакцией парня, и добавил чуть мягче, почти доверительно: — Но давай смотреть правде в глаза: ты не провалился. Ты просто… задержался. И раз уж мы теперь живем вместе, я лично прослежу за тем, чтобы этот твой 《второй год》 стал для тебя не повторением пройденного, а временем, когда ты отточишь то, что действительно имеет значение. Ты ведь не собираешься позволить какому-то бумажному протоколу сломать твою уверенность, верно? — Конечно, нет, — ответил Том с лёгкой усмешкой.

***

В доме Дамблдора было тихо, если не считать его нового постояльца, который теперь живёт с ним. Альбус нашел Тома в гостевой комнате. Парень сидел у мольберта и думал что же ему нарисовать. Делать все равно нечего, и про должность профессора ЗОТИ ему надо забыть, раз со следующего года он вернётся не как преподаватель, а как опять студент. — Томми, вот ты где, — выдохнул Альбус и заглянул в пустой холст Тома. — не знаешь что нарисовать? — Вообще нет идей, — устало выдохнул Том. Но у парнишки созрела неожиданная мысль и он расплылся в улыбке. — хотя нет, знаю… Альбус мягко улыбнулся, глядя на эту внезапную перемену в настроении юноши. В этой улыбке было нечто такое, что заставляло его сердце сжиматься — сочетание ребяческой непосредственности и чего-то пугающе расчетливого, что всегда сквозило в глазах Тома. Мужчина подошел ближе, обходя мольберт, и положил руку на плечо парня, чувствуя под пальцами его тепло. В доме было непривычно спокойно, и эта тишина казалась хрупкой, словно тонкий лед, под которым бурлили невидимые потоки. — О, этот блеск в глазах мне уже не нравится, Томми, — в шутливом предостережении произнес Дамблдор, хотя в глубине души ощутил легкий укол любопытства. — Обычно, когда ты говоришь, что у тебя появилась идея, за этим следует либо шедевр, либо нечто, что заставит меня вызвать чистильщиков для стен. Дамблдор чуть наклонился, заглядывая через плечо парня, пытаясь угадать, какой образ сейчас обретает форму в его голове. — Ну и что же это будет? Портрет меня в моменты величайшего смирения или, может, что-то более… — Почти что угадал, — усмехнувшись произнёс Том. — ты, но голый. Раздевайся, ты будешь моим натурщиком. Альбус на мгновение замер, и его брови взлетели вверх от такой беспардонности. Он ожидал чего угодно: философского натюрморта, мрачного пейзажа или даже чего-то магически абстрактного, но никак не прямого требования стать моделью для обнаженной натуры. На его щеках проступил легкий, едва заметный румянец, который он попытался скрыть за притворной строгостью. — Том! — воскликнул Дамблдор, хотя в его голосе слышалось скорее изумление, чем настоящий гнев. — Твоя прямолинейность порой граничит с наглостью. Ты решил, что я — твой личный арт-объект, который можно вызвать по первому требованию? Том активно закивал в ответ и Дамблдор прищурился, глядя на парня, пытаясь понять, является ли это просто дерзкой шуткой или Том действительно решил закрепить их близость через искусство. В его взгляде промелькнуло нечто темное и горячее, выдающее его собственное влечение к этой игре. — И что же именно ты собираешься изображать? Мою уязвимость? Или ты ищешь в линиях моего тела ответы на вопросы, которые боишься задать словами? — Изображу тебя как греческого бога, — произнес томным голосом Том. — давай, раздевайся. Альбус почувствовал, как по телу пробежала волна жара от этого низкого, почти гипнотического тона Тома. Назвать его «греческим богом» было, конечно, комплиментом. Это было дерзко, это было почти богохульно, но в то же время это чертовски льстило его эго, которое он так тщательно старался держать под контролем. — Не смей мне рисовать маленький пенис! — пригрозил Альбус. Он издал смешок, в котором смешались ирония и нарастающее желание. Он не стал спорить дальше — спорить с Томом, когда тот был в таком настроении, было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. — Греческий бог, значит? Что ж, надеюсь, ты готов к тому, что боги не всегда бывают милосердными, Том, — произнес Дамблдор, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. Не отводя взгляда от лица юноши, Альбус медленно начал расстегивать пуговицы своей мантии. Его движения были неспешными, почти ритуальными. Он хотел, чтобы Том видел каждое его движение, чувствовал нарастающее напряжение в воздухе. Сбросив тяжелую ткань на стул, он остался в одной рубашке, которая теперь казалась слишком тесной. — Ммм, так не пойдёт, весь разденься, — скомандовал Том. — ты что, не видел портреты греческих богов? Они же голые. Альбус замер на секунду, глядя на Тома с притворным возмущением, хотя в глубине его глаз плясали искры азарта. Командовать им… Этот мальчишка определенно переходил все границы, и именно это заставляло кровь Альбуса бежать быстрее. Альбус начал расстегивать пуговицы рубашки, одна за другой, не сводя пристального, изучающего взгляда с лица парня. Когда ткань соскользнула с его плеч, обнажая широкую грудь и рельефные мышцы, он сделал шаг к свету, принимая позу, которая была одновременно величественной и вызывающе открытой. Воздух в комнате стал тяжелым, наэлектризованным. Альбус чувствовал себя так, словно он сам — жертва, и одновременно охотник, заманивающий Тома в ловушку собственного тела. — Ну же, не стой с таким видом, будто ты впервые видишь человека, — Том закусил губу, рассматривая мужскую грудь и у него появилось желание прикоснуться к Дамблдору. Том с лаконичным наслаждением наблюдал как Дамблдор расстегивает брюки и освобождается от них, приступая теперь к нижнему белью. Альбус чувствовал на себе этот жадный, почти осязаемый взгляд Тома. Каждое движение давалось ему с трудом, не из-за физической усталости, а из-за того, как сильно росло напряжение внизу живота. Он видел, как парень закусил губу, и этот жест отозвался в нем глухим рычанием желания. Дамблдор медленно, намеренно растягивая удовольствие, стянул нижнее белье. Оказавшись полностью обнаженным, Альбус не стал судорожно прикрываться. Напротив, он выпрямился, позволяя свету из окна подчеркнуть изгибы своего тела, становясь живым воплощением той самой античной мощи, о которой просил Том. Тишина в комнате стала почти оглушительной. Альбус сделал глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух касается его разгоряченной кожи. — Прими какую-нибудь позу, — попросил Том, рассматривая мужчину изучающим взглядом. — ты напоминаешь Зевса или Аполлона. Альбус усмехнулся, и в этом смехе не было ничего от строгого профессора — только мужская уверенность и вызов. Он медленно прошел в центр комнаты, чувствуя, как каждый шаг отзывается во всем теле. Он выбрал позу, которая подчеркивала бы мощь его плеч и линию бедер, слегка отклонившись назад и опираясь одной рукой на спинку тяжелого кресла, а другую оставив свободно лежать вдоль тела. Его кожа в мягком свете казалась отлитой из золота, а взгляд, направленный на Тома, был тяжелым и властным, словно он действительно сошел с Олимпа, чтобы судить или вознаграждать. — Зевс, значит? Надеюсь, ты не собираешься устраивать здесь грозу, — задумчиво догадался Том, и его голос прозвучал с отчетливой хрипотцой. — Хотя, признаться, идея обладания властью над молниями тебе очень подходит. — Я не обладаю электрокинезом, — рассмеялся Альбус, покачав головой. Том улыбнулся и принялся рисовать, поглядывая на мужчину, что смиренно сидел. Альбус замер, заставляя себя превратиться в изваяние. Это было странное, почти медитативное испытание — оставаться неподвижным, когда всё внутри него кричало от желания сорваться с места и притянуть Тома к себе. Он наблюдал за тем, как мелькают мазки кисти, как сосредоточенно нахмурился юноша, и как его взгляд, то и дело отрывающийся от холста, жадно скользит по рельефу мышц Дамблдора. Было тихо. Тишину нарушал лишь мерный шорох графита и кисти. Альбус чувствовал, как его собственное дыхание становится тяжелее, а кровь пульсирует в висках. Быть объектом такого пристального внимания было опьяняюще. Он видел, как в глазах Тома вспыхивает не только интерес художника, но и нечто гораздо более темное и голодное. — Ты слишком долго возишься там, Том, — тихо, почти шепотом произнес Дамблдор, нарушая оцепенение. Мужчина слегка изменил положение, чуть сильнее напрягая мышцы пресса. Том срисовывал все, что видел в Дамблдоре, сосредоточенный на результате. Альбус чувствовал, как внутри него закипает нетерпение, смешанное с диким, почти первобытным азартом. Быть натурщиком было испытанием, но эта тишина, прерываемая лишь шорохом кисти, сводила его с ума. Он видел, как Том сосредоточен, как он пытается уловить каждую линию, и это лишь подстегивало его желание разрушить эту идеальную, почти сакральную атмосферу. Дамблдор все же не выдержал. Слегка прикусив губу, Альбус медленно опустил руку вниз. Его пальцы коснулись разгоряченной плоти, и он начал размеренно, провокационно двигать рукой, наблюдая за реакцией парня сквозь полуприкрытые веки. Его дыхание стало рваным, а в глазах вспыхнул вызов. — Знаешь, Томми… — выдохнул Дамблдор. — Кажется, я начинаю понимать, почему греческие боги были такими непостоянными. Твоя сосредоточенность чертовски мешает мне оставаться достойным твоего холста. — Ты поменял позу… — проворчал Том, а потом заглянул что делает Альбус, отчего парень просто-напросто покраснел. Альбус не смог сдержать торжествующего смешка, видя, как густой румянец заливает лицо Тома. Эта реакция была для него слаще любого признания. Вся эта напускная холодность и сосредоточенность художника рассыпались в прах перед ним, мастурбирующим себе. — О, так это тебя сбило с толку? — протянул Дамблдор, не прекращая своих движений, и в его голосе зазвучала нескрываемая насмешка, смешанная с обожанием. — Я думал, ты ценишь анатомическую точность, Томми. Неужели ты не хотел видеть, как меняется рельеф мышц при возбуждении? Его взгляд был прикован к покрасневшему лицу парня, и в этом взгляде читалось не только желание, но и триумф. — Брось кисть и иди ко мне, — выдохнул Дамблдор, и это уже не было просьбой, а приказом, от которого по коже пробежали искры. Том положил кисточку себе за ухо и осторожно слез со стула, ринувшись к Дамблдору и почти несдержанно обвил руками его шею. Альбус почувствовал, как воздух из легких выбило от этого резкого, почти отчаянного движения. Тело Тома было горячим, а его объятия — жадными, лишенными всякой той осторожности, которую он проявлял минуту назад. Когда руки парня сомкнулись на его шее, Дамблдор инстинктивно подался навстречу, притягивая парня к себе. Его ладони скользнули по спине Тома, сминая ткань его одежды, а затем спустились ниже, прижимая юношу к своему обнаженному телу. Контраст между прохладным воздухом комнаты и обжигающим жаром их кожи заставлял сознание Альбуса плыть. — Ну вот… — прошептал Дамблдор прямо в губы Тома, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Вот она, твоя настоящая страсть к искусству, верно? Забудь про холст. Сейчас я — твоя единственная реальность. Дамблдор не стал ждать ответа. Он накрыл губы Тома глубоким, властным поцелуем, в котором не осталось и следа от профессора — только мужчина, жаждущий утолить голод, который разжег в нем этот дерзкий мальчишка. Они переместились в спальню, где руки Дамблдора уложили Тома на кровать, в спешке снимая с него одежду. Том тяжело дышал в поцелуй, помогая мужчине раздеть себя. В спальне воздух, казалось, загустел от напряжения. Альбус действовал почти лихорадочно, его пальцы, обычно такие точные и выверенные, теперь подрагивали от нетерпения. Он буквально срывал с Тома одежду, желая как можно скорее почувствовать его кожу под своими ладонями. Том оказался под ним, глядя снизу вверх взглядом, в котором смешались торжество и безумная жажда. — Черт возьми, Том… — хрипло выдохнул Альбус, нависая над слизеринцем и впиваясь пальцами в бедра. Волшебник наклонился ниже, зарываясь лицом в изгиб шеи Тома, вдыхая его запах. Том промычал от нежных поцелуев Дамблдора на своей шее, его пальцы зарылись в рыжие волосы мужчины, путаясь в них. Альбус почувствовал, как пальцы Тома, запутавшиеся в его волосах, тянут его на себя, и этот жест вызвал в нем новый всплеск первобытного желания. Он перешел от нежных поцелуев к более требовательным, оставляя на шее парня горячие отметины, словно метил свою территорию. — Ты сводишь меня с ума… — прошептал Дамблдор, прерывисто дыша прямо в ухо Тому. Его рука скользнула вниз, очерчивая рельеф живота парня, и он почувствовал, как мышцы Тома напряглись под его ладонью. — Ты даже не представляешь, насколько это опасно — пробуждать во мне такие чувства. А Том знал. С первой их ночи он понял это. Альбус чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза Тома. В полумраке спальни они казались бездонными, полными той самой темной, необузданной магии, о которой он когда-то предупреждал. Его взгляд был полон желания, тёмные глаза смотрели на мужчину томным чувством внизу. Альбус завороженно замер, глядя в эти темные, почти черные от возбуждения глаза. Он чувствовал, как внутри всё натягивается до предела, как пульсирует кровь в висках, отзываясь на этот томительный взгляд. Дамблдор больше не мог сдерживаться. Губы профессора снова нашли губы Тома, но теперь это был не просто поцелуй, а борьба, жадное поглощение друг друга. Его рука скользнула вниз, к паху парня, и он почувствовал, насколько тот уже готов, насколько сильно его тело откликнулось на близость мужчины. Альбус подался вперед, прижимаясь всем своим весом, чувствуя, как их возбужденная плоть соприкасается, стирая последние границы между ними. — Скажи мне, ты хочешь этого так же сильно, как я? — Даа, — прошептал Том, и шире раздвинул ноги. Это действие Тома окончательно сорвало последние предохранители в сознании Альбуса. Вид широко раздвинутых ног Тома, открывающий его полную уязвимость и готовность, заставил сердце Дамблдора совершить мощный толчок. В груди вспыхнуло обжигающее, почти болезненное чувство обладания. — Тогда не смей просить пощады, — выдохнул Альбус в губы слизеринца. Он больше не был учителем, не был мудрецом — он был мужчиной, ведоемым инстинктом. Дамблдор придвинулся вплотную, чувствуя, как их разгоряченная плоть соприкасается друг с другом, и это трение отозвалось внизу живота приятной волной наслаждения. Альбус накрыл губами шею Тома, спускаясь ниже к ключицам, при этом его рука уверенно и властно скользнула между их бедер. Он нашел его анус, ощущая, как Том выгнулся навстречу, и этот контакт заставил Альбуса глухо застонать прямо в кожу парня. Он действовал осторожно, но с неумолимой настойчивостью, чувствуя, как мышцы парня обхватывают его пальцы, сопротивляясь и одновременно умоляя о большем. — Тише, тише, расслабься, мой хороший, — прошептал Дамблдор, хотя сам едва держался, чувствуя, как его собственное возбуждение становится почти невыносимым. Он медленно вводил второй палец, растягивая анус Тома, наблюдая, как лицо юноши искажается от невыносимого наслаждения. Дамблдор чувствовал, как Том впивается ногтями в его плечи, и это только подстегивало его. Воздух в спальне был пропитан запахом пота, секса и магии, которая, казалось, вибрировала в самих стенах. Альбус наклонился, чтобы перехватить губы Тома, заглушая его очередной стон глубоким, властным поцелуем, пока его рука продолжала методично и ритмично исследовать внутреннее тепло парня, готовя его к сексу. Том прикрыл глаза и жадно целовал Альбуса в ответ. Поцелуй был похож на схватку: жадный, влажный, с привкусом отчаяния. Альбус чувствовал, как Том буквально пытается впитать его в себя через этот контакт, и это безумие только разжигало огонь внутри него. Пальцы Альбуса продолжали свои движения внутри Тома, становясь более уверенными и ритмичными, исследуя каждый изгиб, каждый угол. Мужчина отстранился от губ парня лишь на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и его глаза в темноте спальни вспыхнули недобрым взглядом. — Черт, Том, ты просто сводишь меня с ума своим послушанием и этой жаждой, — выдохнул Дамблдор. Альбус вытащил пальцы, решаясь что пора — он нашел вход, прижимаясь к нему горячим кончиком члена, и замер на секунду, давая Тому осознать, что обратного пути больше нет. — Готов? — Да, — прошептал Том, приоткрывая глаза и смотря на Дамблдора. Дамблдор больше не собирался медлить. Сделав глубокий вдох, он начал медленно, дюйм за дюймом, входить в Тома, чувствуя, как его тело принимает эту огромную, пульсирующую тяжесть. Он видел как глаза Тома распахнулись, а губы приоткрылись в немом стоне. Альбус издал низкий, гортанный стон, когда почувствовал, как мышцы парня плотно обхватили его. Он замер на мгновение, давая Тому привыкнуть к чувству полноты, и видел, как тот зажмурился, крепко сжимая простыни. Как только Том издал первый, более уверенный стон, Альбус начал двигаться. Сначала медленно, исследуя глубину, а затем всё более ритмично и мощно. Каждый толчок отзывался в нем вспышкой удовольствия, и он не мог отвести взгляда от лица парня, ловя каждое изменение в его мимике. Том закатывал глаза от невыносимого наслаждения, его ноги подрагивали, а кончики пальцев на ногах ощущали покалывание. — О, Альбус… Альбус почти потерял контроль, когда услышал свое имя, произнесенное этим надломленным, полным экстаза голосом. Ритм движений стал более жестким, почти неистовым. Альбус подавался вперед всем весом, вбиваясь в Тома, стараясь достичь самой глубины, задевая каждый раз простату. Его собственные стоны смешивались с прерывистым дыханием Тома, создавая симфонию чистого, неразбавленного желания. — Да, Томми… зови меня так… еще, — прохрипел Альбус, впиваясь пальцами в бедра парня, оставляя на коже красные следы. Его движения стали быстрыми, рваными, словно он пытался вырваться из этого омута наслаждения, но лишь глубже погружался в него. Парень громко постанывал под Дамблдором, наслаждаясь ритмичными движениями внутри себя, мир Тома сузился до этой постели и Альбуса — ничего не имело значение как его любимый мужчина. Дамблдор видел, как парень полностью растворяется в моменте, как его сознание поддается этой стихии, и это осознание собственного влияния и этой глубокой, почти сакральной связи — заставляло его сердце биться в безумном темпе. Движения стали неистовыми. Альбус больше не сдерживал силу, он вбивался в Тома, стремясь достичь самого предела, за которым начинается пустота. Каждое соприкосновение их тел отзывалось вспышкой магии, искрящейся в самом воздухе спальни. Мужчина чувствовал, что финал уже близко. — Том… смотри на меня, черт возьми, смотри! — прорычал Дамблдор, почти срываясь на крик. Он схватил парня за подбородок, заставляя его встретиться взглядами в тот самый миг, когда волна наслаждения накрыла их обоих, заставляя тела содрогаться в едином, неистовом экстазе. Том приоткрыл глаза и смотрел на нависающего мужчину. Слизеринец приоткрыл рот в немом крике и кончил на живот Дамблдора. Мужчина почувствовал, как Том содрогается в мощной, изнуряющей разрядке. Вид его открытого, жаждущего рта и то, как горячие капли осели на его собственном животе, вызвали у Дамблдора новый, еще более сокрушительный приступ. Он не смог удержаться — семя вырвалось из него мощной струей, и он зарычал, вжимаясь в Тома до самого упора, словно пытаясь слиться с ним воедино на физическом уровне. После получения наслаждения и удачного дуэтного оргазма Альбус тяжело рухнул на грудь парня, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он еще несколько мгновений просто лежал, вдыхая запах их общего пота и разгоряченной кожи, чувствуя, как дрожь постепенно покидает его мышцы. — Но я не закончил твой портрет, — сознание Тома медленно начало проясняться после оргазма. Альбус издал хриплый смешок, который перешел в глубокий вздох. Он приподнялся на локтях, тяжело дыша, и с нескрываемой нежностью посмотрел на Тома. В его глазах всё еще плясали искры недавнего безумия, но в них уже проступало то самое мягкое, отеческое тепло, которое он так бережно хранил для своего ученика, смешанное с мужским обожанием. — Ты неисправим, Томми, — произнес Дамблдор, потянувшись рукой к лицу парня и осторожно убирая прядь влажных волос со лба. — Даже когда ты едва можешь дышать, ты думаешь о чем-то другом. Твое упрямство порой пугает меня больше, чем любая темная магия, которую ты используешь. Альбус мягко поцеловал Тома в кончик носа, чувствуя, как тело постепенно возвращается в нормальное состояние, хотя пульсация внизу живота всё еще напоминала о пережитом. — Но если ты действительно так хочешь… — Альбус хитро прищурился, и в этом взгляде снова промелькнул тот самый властный 《Зевс》, которого Том хотел запечатлеть на холсте. — То, возможно, нам стоит подождать, пока ты восстановишь силы и продолжить. После принятия душа они спустились вниз и Том продолжил работу над портретом. Он рисовал голое тело Дамблдора, но постоянно отвлекался на поддразнивание мужчины. Альбус сидел на том же стуле, полуобнаженный, позволяя прохладному воздуху комнаты касаться кожи, которая всё еще хранила жар недавней близости. Он пытался сохранять достоинство, но было чертовски трудно, когда Том, вместо того чтобы сосредоточенно выводить контуры его плеч, то и дело бросал на него такие взгляды, от которых по спине бежали мурашки. — Знаешь, Томми, если ты продолжишь так на меня смотреть, вместо портрета у тебя получится сборник моих самых постыдных вздохов, — с мягкой усмешкой заметил Альбус, наблюдая, как парень снова отвлекается от холста, чтобы подразнить его каким-нибудь двусмысленным взглядом. Том залился краской и уставился на холст, чувствуя как его рука дрожит. Дамблдор чуть подался вперед, специально демонстрируя линию своей груди, и приподнял бровь, наслаждаясь этой игрой. Ему нравилось, как Том пытался вернуть контроль над ситуацией через иронию, хотя оба знали, кто на самом деле вел эту игру. Том едва не облизывался, пока рисовал. Ну, почему Альбус так поступает с ним? Он намеренно дразнит его этими короткими прикосновениями и томным взглядом, Том уже не говорил о выступившем члене мужчины, который вновь налился возбуждением. Альбус прекрасно видел, как Том борется с собой. Соблазнять этого молодого человека было так легко. Он замечал каждый тяжелый вдох, каждое движение глаз, когда взгляд парня соскальзывал с холста на его тело. Дамблдор не просто сидел — он наслаждался этой пыткой, которую сам же и устроил. Он видел, как Том едва сдерживается, чтобы не бросить кисть и не наброситься на него снова, и это осознание власти над ним приятно будоражило кровь. Заметив, как Том буквально застыл, глядя на его явное возбуждение, Альбус лишь слегка развел колени, не делая ни малейшей попытки прикрыться. Напротив, он позволил себе откинуться на спинку стула, демонстрируя свое возбуждение Тому. — Что такое, Томми? — с мягкой, почти издевательской интонацией спросил Дамблдор, вскинув бровь. — Тебе кажется, что линии на бумаге стали слишком живыми? Или ты просто не можешь сосредоточиться на цвете, когда твои мысли заняты совсем другим? Мужчина протянул руку и медленно, нарочито небрежно, провел пальцами по своему бедру, наблюдая за реакцией парня. Том не выдержав, поднялся со стула и подошел. Слизеринец осмотрел вблизи тело Дамблдора и опустился на колени, проведя языком по стоящему члену мужчины. Альбус резко выдохнул, когда Том оказался рядом. Он ожидал чего угодно: гневного замечания, очередного едкого комментария, но эта внезапная решительность и то, как парень опустился на колени, заставило его восхититься этим поведением. Горячий, влажный язык Тома, скользящий по его плоти, отозвался внизу живота приятной истомой. Его пальцы непроизвольно запутались в волосах Тома, сжимая их чуть сильнее, чем требовалось — не для боли, а от желания направить. Голова Альбуса откинулась назад, а глаза затуманились от накатывающей волны удовольствия. — Ты решил, что холст подождет? — прохрипел Дамблдор, его голос сорвался на едва слышный стон. Том прикрыл глаза, не отвечая и приоткрыл рот, чтобы засунуть в рот этот соблазнительный член, принявшись сосать его. Как же было приятно осознавать что терпение Тома такое же хрупкое, как и его. Альбус почувствовал, как мир окончательно поплыл перед глазами. Ощущение горячего, тесного рта Тома, обволакивающего его, было настолько интенсивным, что у него перехватило дыхание. Дамблдор вцепился пальцами в волосы парня, направляя его движения, то слегка подталкивая вперед, то замирая, когда Том начинал действовать особенно жадно. Глухие, влажные звуки, доносившиеся из горла Тома, сводили его с ума. — Ммм. Том, черт возьми, да. Ты такой хороший мальчик, — выдохнул Дамблдор, его голос дрожал от неконтролируемого наслаждения. Его бедра непроизвольно дернулись навстречу губам парня. После минета, который подарил ему Том, то Альбусу этого показалось мало. В нем проснулось нечто первобытное, жадное и властное. Он резко, но без грубости, поднялся, подхватывая Тома под бедра и заставляя его подняться. Не давая парню опомниться, Дамблдор понес его к дивану, желая отыметь. Альбус опустил юношу на диван, на Томе был лишь халат, которого Альбус тут же стащил с его прекрасного тела. Глаза Альбуса горели темным, неистовым огнем. Мужчина развел ноги Тома в стороны, готовясь снова войти в него, на этот раз с той силой, которую он так долго сдерживал. — Ах, Альбус, — промычал Том и рухнул лицом в диван, выгнувшись. Вид Тома, уткнувшегося лицом в подушки и выгнувшегося в ожидании, окончательно лишил Альбуса остатков самообладания. Эта поза была открытая, покорная и одновременно вызывающая. Дамблдор не стал медлить с подготовкой. Его пальцы, уже влажные, вновь нашли вход Тома, смазали быстренько анус, и потом он начал входить одним резким толчком в Тома. Альбус проник в парня, чувствуя, как теснота и жар слизеринца обволакивают его. — «Боже, Томми, ты просто сводишь меня с ума… — прохрипел Альбус, впиваясь ладонями в изгиб его спины, прижимая его еще плотнее к дивану. — Я не остановлюсь, слышишь? Я вытрясу из тебя всю эту дерзость. Ритм толчков стал бешеным. Том тяжело дышал, держась за обивку дивана и весь дрожал от рваных и сильных толчков Дамблдора в нем. Альбус видел, как дрожат плечи парня, как напряжена его спина, и от этого подчинения вызывало у него почти болезненный восторг. Он наклонился ниже, прижимаясь грудью к спине Тома, и прошептал ему прямо в ухо, обжигая кожу: — Смотри, как ты дрожишь… Ты ведь этого хотел, да? Чтобы я перестал быть осторожным? Дамблдор увеличил темп, превращая толчки в сплошную, непрерывную атаку. Наслаждение накатывало волнами, и Альбус чувствовал, что финал уже на горизонте, ослепительный и неизбежный. Он крепче вцепился в бедра Тома, подтягивая его к себе, чтобы почувствовать еще более глубокий контакт. — Хотел, очень хотел, — ответил Том в перерывах между вздохами и стонами. Том не мог признаться, как он обожал когда Дамблдор его трахает, была бы его воля, он бы каждый день трахался с ним напролёт. Эти слова, сорвавшиеся с губ Тома в бреду наслаждения, стали для Альбуса последним предохранителем, который окончательно перегорел. Он услышал в этом не просто признание, а жажду, такую же неутолимую, как и его собственная. Это не было просто сексом; это была битва двух стихий, где один хотел обладать, а другой — быть полностью поглощенным. Альбус перехватил Тома за талию, почти до боли впиваясь пальцами в его кожу, и перевернул его на спину, не разрывая связи, заставляя парня встретить его взгляд. — Каждый день, значит? — прохрипел Дамблдор, расплываясь в улыбке. — Тогда готовься, Томми. Я не дам тебе забыть это ни на секунду. Дамблдор вошел в него еще глубже, совершая мощный, финальный толчок, который выбил из Тома новый крик. Альбус чувствовал, как его собственное тело натянулось, как мышцы сводит судорогой от близости разрядки. Он рванулся вперед, отдаваясь этой волне, и кончил внутрь. — Черт, хватит залезать ко мне в голову, Дамблдор, — проворчал Том, чувствуя себе не только физически обнаженным, но и ментально. Он действительно читал его, как открытую книгу, и эта ментальная близость, ставшая возможной в моменты их секса, была для него наслаждением. — Как я могу не знать, о чем ты думаешь, когда ты так выгибаешься под моим весом? — спросил Дамблдор, наклоняясь к самому уху парня и прикусывая мочку, вызывая у парня новую волну дрожи. Дамблдор прижал парня к дивану всем своим весом, стремясь закрепить это мгновение абсолютного, разрушительного единства. — Нет, ты находишься в моей голове даже сейчас. Я чувствую тебя, — нахмурился Том, издавая несдержанные стоны. Альбус на мгновение замер, пораженный этой фразой. Он почувствовал, как между ними действительно натянулась невидимая струна — не просто физическое соприкосновение, а нечто гораздо более глубокое, пугающее и прекрасное. — Тогда не сопротивляйся, — выдохнул Дамблдор, и в его голосе прозвучала странная, почти болезненная нежность, переплетенная с жаждой. — Позволь мне быть там. Позволь мне чувствовать тебя так же, как ты чувствуешь меня физически. — Так нравятся мои мысли, Дамблдор? — спросил Том, тяжело выдыхая. Альбус на секунду замер, задыхаясь, и на его лице расцвела та самая лукавая, почти опасная улыбка, которую он обычно приберегал для самых сложных магических головоломок. Он наклонился к лицу Тома так близко, что их дыхание смешалось в одно неразрывное облако жара. — Твои мысли такие же острые, как и твой характер. В них столько жажды. И эта жажда абсолютно идентична моей. Дамблдор снова вошел в него — на этот раз медленно, намеренно глубоко, выискивая ту самую точку, которая заставляла Тома терять контроль. Альбус наслаждался этой ментальной близостью, этим странным, почти интимным доступом к самой сути парня. Это было куда более возбуждающе, чем простое движение плоти. — Если бы ты знал, какой хаос ты вызываешь в моей голове, ты бы никогда не осмелился так дерзить, — добавил Дамблдор, прежде чем вновь ускорить темп. Том с затуманенными глазами наблюдал за Дамблдором, наслаждаясь ласками и толчками члена, все мысли о профессии и о холсте ушли на задний план — было лишь это тело, его тяга к Дамблдору и этот восхитительный член внутри него. Альбус видел этот затуманенный взгляд, в котором не осталось места ни для логики, ни для профессорских амбиций. Это было высшее признание, которое он когда-либо получал. Он чувствовал, как Том окончательно отпускает контроль, позволяя себе просто быть инструментом в этой симфонии удовольствия. Дамблдор перехватил руки парня, переплетая свои пальцы с его, прижимая их к подушкам, и прибавил темп. Теперь это была не просто страсть, а своего рода магический резонанс. — Вот так… забудь обо всем, — прохрипел Дамблдор, смотря в глаза Риддла. — Будь только здесь. Со мной. Дамблдор рванул вперед в последнем, сокрушительном движении, закрыв глаза и позволяя волне экстаза полностью поглотить их обоих, стирая границы между учителем и учеником, между телом и магией.