Мам, прости, я падаю...

Перед глазами проносились моменты. Вот ему три года, мать отвела его на каток. Ему нравился звук, с которым коньки режут лёд. Нравилось, как замёрзшие кристаллики воды вылетают из-под идеально наточенных лезвий. Нравились блики на этих самых лезвиях, которые бегали по ним каждый раз при выполнении того или иного прыжка. — Мам, а я смогу так же? — спросил маленький Скара. — Терпение и труд всё перетрут, — тихо сказала Эи. — Подожди здесь, я проведу занятие и приду. Мама обула коньки и поскользила к ученице. Скарамучче не было скучно проводить здесь часы. Ему нравилось. Слушать, смотреть. В этом месте была особенная атмосфера. Вот ему уже тринадцать. — Мам, мне предложили сняться в фильме о фигурном катании! В школу приезжали, сказали, что моя внешность и мимика идеально подходят! Представляешь?! Это же шаг к известности! — Не позволю! Какая известность благодаря фильму! Ты десять лет учился, и ради чего? Ради какого-то никому не нужного, нуднейшего кино? Ты понимаешь, что людям это не интересно?! Им нужен талант, а какой из тебя актёр? Ты фигурист, Скара, ты должен обрести успех именно в этом направлении! Отказывайся от предложения, у тебя тем более конкурс скоро. И даже думать о подобном не смей. Последним в голове вспыхнуло падение. Мама бы заставила до крови стирать ноги в неудобных коньках, падать, разбивать всё тело, но в итоге выкрутить этот аксель. А он мало того что не смог, так ещё и отлёживался как последний слабак. Как он мог?! Так, стоп. Он где-то лежит. Где? Это точно не съёмочная площадка, лежать мягко. В руку что-то упиралось. Он напряг слух, и в голову ворвалось пищание аппаратов. В руку была воткнута игла, из неё к аппарату шла трубка. Вдруг он увидел, как к нему приближается фигура. Она не шла, она скользила. Скарамучча услышал характерный звук, который был знаком ему с самых малых лет. Звук рассекающего лёд лезвия. Фигура встала над его койкой, и, когда Скара смог оглядеться, он понял, что находится посреди катка. Фигура нависла над ним. Он не мог рассмотреть лица, та представилась ему лишь образом. И вдруг из динамиков полилась музыка. Песня его программы, в которой он должен был прыгнуть тот злосчастный аксель. Michael Jackson — «Behind the Mask». Но её было почти не расслышать, приходилось напрягать слух. Интро. Оно длинное... — Чего ты хочешь? — спросил Скара. Ему почему-то казалось, что эта фигура смутно ему знакома. Он не знал, откуда, но точно знал, что уже видел этого человека. Причём достаточно часто. — Вставай. Голос был холоден, слова сказаны в приказном тоне. — Но... Я же не могу? — он взглядом указал на капельницу. — Не смей так говорить! Столько лет, и ты ещё позволяешь себе произносить это словосочетание... — фигура в порыве злости взмахнула ногой, и горсть маленьких льдинок окутала одеяло, под которым лежал парень. — Но у меня же нет к... — А зачем они тебе? — Резонно. Парень встал. На удивление, его ничего не задержало. Аппарат, к которому он был подключён, никак не мешал ему, а остался покоиться возле койки. Вдруг тело натянулось. Едва ступни коснулись льда, фигура отлетела к зрительскому креслу. Интро заканчивалось. Скара почувствовал себя единым лезвием. Он может рассечь этот лёд, может сделать что угодно. Пошли слова. Мысли смешались, он не видел ничего. Лишь лёд, его рассыпающиеся под ним частицы, которые будто слушались его. Он хотел стать его частью. Первый куплет был окончен. Осталось несколько элементов до акселя. Но Скарамучча не помнил об этом. В его голове впервые за очень долгое время не было ни единой мысли. Вообще. Там было пусто, и от этого парень испытывал неземное блаженство. Дорожка окончена. Несколько простейших движений руками... И... Он смог. Первый оборот, второй, третий, четвёртый... Приземление. Идеально. Он откатал программу идеально. Музыка медленно затихала, а парень, сделав ещё пару дорожек, среди которых была и легендарная «лунная походка», остановился. Странно, но он не чувствовал своего дыхания... Он не чувствовал вообще ничего. Вдруг вновь стал слышен звук рассекающегося льда. — Я знала. Я всегда знала, что ты сильнее, чем думаешь. — Ты гордишься мной? — Я... я... ты молодец. — Ты. Гордишься. Мной? Молчание. — Вот. Вот почему я всегда относился к твоей работе с ненавистью. Тебе всегда есть с чем сравнить. Всегда. В начале занятий — с учениками и ученицами постарше, в подростковом возрасте — со старшими, ведь есть куда стремиться, хотя среди своих сверстников я был лучшим! Лучшим, понимаешь?! Да я себе жизнь сломал, пока пытался подогнать себя под твои запросы! «Скара, не ешь это, разнесёт тебя во все стороны, будешь каток ломать!» «Скара, не делай того, ногу сломаешь, порхать не будешь». А то, что я сломал ногу, выбил коленную чашечку и получал многочисленные ушибы на этом катке... Это... Я знаю, что ты скажешь — плата за известность. Какую известность?! Я никому... никогда... Парень говорил и говорил. Ком невысказанных обид стоял в горле много лет, и избавиться от них было необходимо. Пусть и не совсем так, как он хотел, но всё же... Он так кричал, так сконцентрировался на собственной боли, что не заметил, как фигура матери меркнет, становится ещё более призрачной, исчезает из поля зрения. Вдруг в руках появляется ручка и лист бумаги. Скара ошеломлён, но, кажется, он знает, что нужно написать. Так же он уверен в том, что после того, как завершит последнее дело, будет спокоен. На-всег-да.

***

— Как он? Где? Нет, этого не может быть, этого просто не может быть!

***

— Внутреннее кровотечение. У пациента — земля ему пухом — было обнаружено сильное раздражение желудочной полости. Скорее всего, он вызывал у себя рвоту, причём систематически, это видно по шрамам на костяшках... Аякс подошёл к койке. На прикроватной тумбочке лежал лист. Белый, идеально белый, будто не от мира сего. — Он приходил в себя? — Что?.. Нет, конечно нет, мы бы увидели! Парень не выдержал и вышел. А белоснежный лист с надписью «Развейте меня над льдом» так и лежал на гладкой поверхности.