the red on your shoes.

убийство – не всегда конец цепочки причино-следственных связей, как бы не хотелось нам в это верить. иногда убивают только потому, что цвет твоих кед не соответствовал их ожиданиям. или наоборот. крейг подобное считает абсурдным и бессмысленным, за исключением тех случаев, если цвет тех самых кед был хоть отдалённо похож на красный . все же, у убийства есть основные понятия и основания, встречающиеся наиболее часто. убивают из-за денег, из-за мести, из-за любви. существование последней отрицать такер мог бесконечно, но увы его умственных способностей перестаёт хватать на весомые аргументы в пользу его мнения. фраза "хочу убить тебя" – не слияющеиеся с убийством понятие. "я тебя убью" – эвфемизм к "что за хуйню ты натворил", или к одному из близких к нему понятий. крейг никогда не разбрасывался словами. он не сказал твику "люблю", даже когда тот писал ему в сообщения бесконечную тираду. твик бесился. крейг снимал его с наркоты, пусть и лёгкой. крейг буквально спас его от психопатов-родителей. крейг приезжал всякий раз, когда ему было плохо. твик лишь повторял, что любит. твик любил недостаточно, что бы остаться. в мире. с ним. как угодно. твика так же никогда не хотелось убить. накричать, послать – бывало. но убить – нет. недостаточно будоражило в груди раздражающее чувство, каким бы эпитетом не характеризовать его. убить кенни захотелось с первого взгляда. не эфемерно убить – взять и взаправду, наяву выстрелить из отцовского пистолета прямо в голову. что бы не было этого странного присутствия. и еще чего-то. кафе – старое, наполовину развалившееся. официанты там мечтали лишь о конце смены, а с когда то новой вывески отпала половина букв, образуя непереводимое буквосочетание. кофе дерьмовый, зато за сущие копейки. и ну конечно, ну разумеется, это обязано было стать тем местом, из которого материализовался кенни. он зашёл в кофейню. будь крейг сентиментальным подростком, он сказал бы, что это было оглушающим. он не был. он сонно протирал глаза, ни малейшего понятия не имея, почему это сумасшествие из рваных штанов, синяков, разваливающегося скейта, и отвратительно кровавых кед садится к нему. кенни ничего не говорил, и принять правила игры показалось крейгу единственно правильным выходом. он отхлебнул кофе и уронил голову обратно на стол, чувствуя себя не столько уставшим, сколько изнеможденным. прошло пару минут. или часов. – гипотетическая ситуация. тебе не нужно работать, но каждую ночь ты вынужден заниматься сексом, и не один раз, ты бы согласился? оглядываясь назад, крейг сказал бы, что это было очень, очень типично. начать их первый разговорор с такой глупости. настолько типично, что сейчас крейг бы рассмеялся над глупостью произошедшего тогда. но тот, прошлый крейг ещё не знал, что за собой понесёт ответ. тот, старый крейг не знал ещё очень, очень многого. – если бы мне не приходилось каждый вечер слушать такие идиотские вопросы от тех, с кем я трахаюсь, может, и согласился бы. кенни распался в улыбке. у него был выбит зуб. у него были грустные глаза, хоть он и улыбался. – поздравляю! – бесцеремнное, громкое, как и все в нем. – ты – прирождённая проститутка. ну, почти. что бы сдать этот тест на сто баллов, тебе стоит забыть о своих раздражениях о том что говорят клиенты. так что советую немного получиться. крейг смотрел на человека перед собой. в дырках на его джинсах голая кожа была содрана до крови. майка алкоголичка кое где запачкана землёй. пшеничный волосы растрепаны, и что странно, свежевымыты. крейг поморщился от мысли, что скорее всего их мыли хозяйственным мылом или ещё чем похуже. – пошёл нахуй. – вау, крейг такер, да ты просто мастер своего дела. как остроумно, как многословно! ты даже перегнул. стоило удосужиться одним только "хуй". – ну, не сегодня, у меня был слишком тяжёлый день. и все снова так типично. и, наверное, все уже тогда было предопределено за крейга, потому что парень напротив, вынув из рукава пачку сигарет, спросил: – пойдёшь курить шмаль и смотреть звезды в заброшенный скейт-парк? крейг не курил траву. крейг не катался на скейте. крейг ненавидел людей. крейг любил звезды. крейг ответил: – люблю звезды. – о! отлично. ты мне про них расскажешь. кажется, у каждой из них есть свое название. понятия не имею, на кой хуй звёздам названия, но, видимо, тем чувакам с длинными трубами лучше знать, да.и, блять. какая же тупость. как можно с такой неосведомленнлстью говорить о таком важном? – это отвратительно. не смей ко мне даже приближаться, если называешь телескопы трубами. и твои кеды выглядят, будто с них сейчас потечёт кровь. — ну, ты, в целом-то не против. я, кстати, кенни. крейг не сказал, как его зовут. крейг не сказал "это имя тебе подходит". но крейг уже тогда понял, что хочет его убить. жаль, тогда он не знал, насколько. --- — бетельгейзе, да? у кенни между зубов сигарета. он лежит на практически развалившейся горке для скейтбординга. он тыкает пальцем куда-то на сорок три с половиной градуса севернее бетельзейзе. крейг не видит резона отвечать. – то есть, теоретически, пока мы здесь лежим, у нас на небе резко может появиться второе солнце? — ну какая неимоверно тупость. второе солнце, ха. и совершенно нет желания разжевывать по полочкам, почему такое выражение не только в корне неправильно, но и противоречит всем... крейг в порыве раздражения не замечает, как во рту оказывается дотлевающая сигарета. — тьфу, убери эту дрянь! — выкрик ожидаемый, но от того не менее безрезультатный. кенни, так бессовестно воткнувший сигарету крейгу между губ, лишь усмехается. — да ну, покуришь, расслабишься, че ты. кенни смотрит в небо-пустоту, и в глазах пустота отражается, наверное. он не понимает таких метафор. или.понимает, а стыдится признать. эпитетов крейг не любит и избегает их всеми не предполагающими смерть способами, но мозг по идиотски рисует красивые слова при одном только взгляде на нечто, лежащее рядом. он уже тогда ощущается нереально. уже тогда кажется, что сейчас он галлаграммой из дешёвых фильмов о будущем пару раз исчезнет-появится, после растворится окончательно. крейг ещё успевает зафиксировать своим поплывшим от количества мыслей мозгом, когда сигарета из губ пропадает. смотрит на лежащего кенни рядом, и слышит как будто со стороны бессмысленный диалог, кажется, о смысле жизни. в эту секунду нечто будто схлопывается, и он оказывается не где то в пространстве-времени, наблюдающим за оболочкой собственной и чьей то ещё, а прямо здесь, в худом и нескладно высоком теле крейга такера, валяющегося сейчас на асфальте в поросшем травой и закиданном пустыми банками от пива скейт парке. — и все же, будь смерть настоящим концом, разве стали бы люди придумывать такое невероятное количество вариантов, того, что после неё происходит? — говоря эти слова, кенни попутно поджигает новую сигарету. удивительно, как в таком человеке может сочетаться такое нелепое количество шуток о сексе и подобные рассуждения. — люди — идиоты. если бы чтото после смерти было, учёные бы это изучали. вселенную вот изучают. а придумывают себе всякое — потому что боятся неизвестности. кенни смотрит странно как то, но не говорит ничего, только хмыкает, и у крейга складывается чёткое ощущение, что он чего-то не знает, что все его убеждения априори ложны, и доказательств странному чувству нет, поэтому единственно разумным решением кажется игнорировать и гнать его. кенни исчезает также резко, как обнаружился, и оставляет за собой запах земли и горьких сигарет, точку на небе на сорок три с половиной градуса севернее бетельгейзе и необоснованное желание убить.