чужак

      — Чисто.              Джером выдохнул и опустил автомат. Скэриэл сидел на корточках над трупом ходячего — бывшего полицейского, судя по остаткам формы — и вытирал нож о его куртку. Крови на лезвии почти не было: мертвые не кровоточат. Только черная, липкая слизь, которая засыхала коркой и пахла так, что хотелось блевать.              — Трое, — сказал Скэриэл, не оборачиваясь. — Еще два в подворотне. Я слышал их, когда мы заходили.              — Ты всегда слышишь то, чего не слышу я.              — У тебя просто уши заложило от страха.              Джером хмыкнул, но спорить не стал. Он знал: Скэриэл не боится. Или боится, но не подает вида. Эта черта бесила его первые полгода знакомства, потом он привык.              Они шли по разбитой улице уже час от старой бензоколонки, где нашли чей-то схрон — коробку с консервами и два почти полных ящика патронов. Раньше этот район назывался как-то красиво, по-чистокровному, теперь же у него не было названия, только запах гари, гнилой плоти и сырости, которая пробирала до костей даже в сухую погоду.              Небо над головой было серым — не то утро, не то вечер. Скэриэл давно перестал различать. Солнце пробивалось сквозь тучи редко, и каждый такой день казался подарком. Сегодня подарка для них не было.              — Сколько у тебя осталось патронов? — спросил Джером, перехватывая автомат поудобнее.              — Тридцать семь. Плюс те, что мы нашли.              — Маловато.              — Будет больше, когда найдем какой-нибудь оружейный склад.              — Ты такой оптимист.              Скэриэл усмехнулся:              — Я реалист. Найдем что-то ценное, и получится убедить людей перейти на нашу сторону. Пока нечем их переманить — они опасны, могут пойти за мной, а после взбунтоваться. Сам знаешь, голод и страх делают из людей монстров пострашнее, чем ходячие.              Джером не ответил. Они свернули за угол. Впереди, в трехстах метрах, возвышался цех — темная громада с проржавевшей крышей и выбитыми окнами. Снаружи дежурили двое — Марвин и какой-то новенький, имени которого Скэриэл не запомнил. Марвин, завидев их, сплюнул и что-то сказал напарнику. Тот засмеялся.              — Ненавижу, — тихо сказал Джером.              — Марвина?              — Все это. Цех. Босса. Притворство.              — Притворство — это то, что держит нас в живых, — Скэриэл поправил лямку рюкзака. — Запомни это, Джером. И то, что главный для тебя — я, а не кто-либо еще. Не забывай это никогда.              — Иначе что, пристрелишь меня? — насмешливо уточнил Джером. Он знал, что Скэриэл не сделает этого, но продолжал его изредка дразнить.              — Я это оставлю без комментариев, — Скэриэл закатил глаза. — Ты порой такой драматичный, Джером.              Марвин перегородил им дорогу у ворот. Крупный, с татуировкой на шее — змея, обвивающая череп, — он всегда смотрел на Скэриэла так, словно хотел вцепиться зубами ему в глотку. Причины не было, просто Марвин не доверял тихоням, а в группе мракобесов Скэриэлу приходилось знатно себя сдерживать.              — Живы? Какая жалость.              — Как видишь. — Скэриэл остановился, посмотрел на Марвина снизу вверх. — Мы принесли патроны и консервы. Боссу понравится.              — А ты шустрый, Лоу, — Марвин усмехнулся, но посторонился. — Проходи. Босс ждет отчет.              Скэриэл кивнул и прошел внутрь, Джером последовал за ним, стараясь не задерживать на охране лишних взглядов.       Цех встретил их привычным гомоном. Кто-то чистил оружие у стены — старые автоматы, добытые невесть где, пистолеты и даже несколько арбалетов из стрелкового клуба Ромуса. Кто-то грел воду на костре, разведенном прямо в ржавой бочке. Кто-то спал на матрасах, набитых старым тряпьем, и не просыпался даже от шума, царящего вокруг.              Воздух был тяжелым: табак, пот, горелый жир и еще что-то сладковато-приторное, что Скэриэл предпочитал не анализировать. Людей в цехе было человек пятьдесят — полукровки и низшие, сбившиеся в стаю из страха и ненависти. Босс — верзила-мракобес по прозвищу Кремень — называл это сборище «Братством». Скэриэл называл это «кучкой ублюдков».              Он прошел к дальней стене, где Кремень устроил себе «кабинет» — отгороженный ржавой сеткой закуток с продавленным креслом и сколоченными вместе ящиками вместо стола. Сетка была когда-то белой, теперь же приобрела цвет запекшейся крови.              Кремень сидел, закинув ноги на стол. Рядом, на полу, на коленях, стоял светловолосый мальчишка. Скэриэл сделал вид, что не заметил его, как и всегда. Мальчишка смотрел в пол, его волосы спутались и падали на лоб неаккуртно. На шее цвели свежие синяки, которые не скрывал ворот просторной рубашки.              Кремень перехватил взгляд Скэриэла.              — Любуешься, Лоу? — он пнул мальчишку перед собой носком ботинка. — Иди отсюда. Надоел.              Тот поднялся, не глядя ни на кого, и вышел — торопливо, почти бегом. Скэриэл проводил его взглядом и ничего не сказал. Он давно понял, что ситуацию словами не изменить, этого самоуверенного урода можно было сместить, только избавившись от него.              — Добыча, — сказал он, ставя рюкзак на ящик. — Еда. Патроны.              Джером последовал его примеру.              — Вижу, что вы не с пустыми руками, — Кремень лениво кивнул на рюкзак. — Молодцы. Патроны занесите в «арсенал». Консервы — Грете, пусть распределит.              — Как скажешь, босс, — Джером перехватил разговор, чуть оттеснив Скэриэла назад.              Скэриэл замолчал, позволяя Джерому пообщаться с «боссом».              — Как обстановка? — спросил Кремень. — Ходячих много?              — В радиусе двух километров — небольшие группы. Одно стадо у моста, но оно идет на север, не к нам.              — Уверен?              — Разумеется.              Кремень усмехнулся. Джером нравился ему ровно настолько, насколько может нравиться инструмент, который работает без сбоев. Но инструмент оставался инструментом.              — Ладно, отдыхайте. Завтра будет для вас еще работа.              Они оба кивнули синхронно и спешно удалились. Разговор можно было считать удачным.       

***

      Скэриэл устроился у костра — подальше от центра, ближе к стене, где было меньше света и чужих взглядов. Опустевший рюкзак положил под спину, сел у ящика и уставился на пламя.              Костер был единственным, что напоминало ему о доме, который он мог бы заполучить, если бы мир не рухнул. Еще будучи маленьким, Скэриэл представлял себе большой дом с камином, как у чистокровок, и пусть эти фантазии были детскими и глупыми, он следовал за ними, как одержимый, когда думал о том, что однажды в Октавии все заживут на равных.              Все зажили на равных теперь, но какой ценой…              Скэриэл посмотрел на Кремня, который вышел к людям. Тот размахивал единственной целой рукой, рассказывая о том, как «они» — чистокровные — устроили этот ад, как их высокомерие уничтожило мир, как они сбежали в свои укрепленные районы и бросили полукровок и низших на растерзание мертвецам.              Вокруг Кремня собралась толпа. Человек десять-пятнадцать, самых преданных. Скэриэл знал их имена, привычки, слабости. Знание — это власть, и здесь, в этом забытом богами месте, власть была единственной валютой.              У бочки с водой стояла Грета, бывшая медсестра из Запретных земель. Ее дочь убили чистокровные полицейские три года назад за то, что та украла хлеб для младшего брата. Грета ненавидела чистокровных так, что готова была вырывать им сердца голыми руками.       Она первая поддержала Кремня при создании «Братства», она же была единственной, кто умел зашивать раны, и потому была особенно ценна для группы и уважаема. Грета просила — требовала — звать ее «братом», не «сестрой», и этим тоже выделялась на фоне небольшой группки девушек, которые примкнули к мракобесам в основном в поисках не мести, но защиты от ходячих.              Рядом с ней терся Зигги. Молодой парень, почти мальчик, лет шестнадцати. Он прибился к группе месяц назад, весь обожженный, немой. Никто не знал, что с ним случилось. Он и не говорил — может, не мог, может, не хотел, только написал на листке свое имя и больше ничего.       Скэриэл иногда замечал, что Зигги наблюдает за ним пристально, и это было неприятно. Не потому, что он боялся мальчишку, а потому, что в его взгляде было что-то знакомое. Тот самый холодный расчет, который Скэриэл видел в зеркале.              Туман — светловолосый парень без имени и прошлого, оказавшийся в их рядах по воле злой судьбы, — сидел отдельно и не смотрел ни на кого. Он крупно дрожал, и Скэриэл знал, что не от холода. Кремень делал с ним что-то, о чем Туман молчал, а остальные предпочитали не знать.              Скэриэл знал о Тумане больше, чем хотел.              Туман был то ли полукровкой, которому не повезло родиться с внешностью чистокровного — светлые волосы, голубые глаза, — то ли гнилым чистокровным. Кремень нашел его в каком-то подвале, голодного и избитогоо, и приблизил к себе — не как союзника, а как игрушку. Скэриэл несколько раз замечал, как Туман выходил из «кабинета» Кремня с пустыми глазами, с синяками на видимых участках тела. Один раз он слышал, как Кремень сказал Марвину: «Пока слушается — пусть живет».              Скэриэл перевел взгляд.              Марвин — правая рука Кремня — стоял у входа, перекинувшись парой слов со сменяющими его на посту часовыми. Марвин был жесток, прост и предсказуем. Он ненавидел Скэриэла без причины, и это делало его опасным. Люди, которые ненавидят без причины, не подчиняются логике. Их не купишь, не переубедишь, не переиграешь. Остается только ждать, когда они сделают глупость, за которую поплатятся жизнью.              Порой Марвин напоминал Скэриэлу Адама Шерра, и, видит Бог, лучше бы сейчас рядом со Скэриэлом был проклятый Шерр, его компания была бы в разы приятнее и предпочтительнее. Марвин был ебанутым, как и его старший.              Кремень. Лидер «братства» мракобесов. Местный божок. Палач.              Он возвышался над всеми, даже над Марвином, на добрых полголовы — широкоплечий, с грубыми чертами лица, изрезанного старыми шрамами. Его правая рука была заменена грубым металлическим протезом — крюком, которым он при случае мог не только убить ходячего, но и вспороть живот чистокровному. О пропаганде Кремень не заботился; его слова были просты и смертоносны, как удар топора.              «Чистокровные — чума. Мы — лекарство», — вещал он ежедневно, и Скэриэлу хотелось рассмеяться ему в лицо, вот только сам он не так давно занимал похожее место.              Скэриэл нередко задавался вопросом, как Кремень вообще стал тем, кем стал, и ответ был всегда один: та же история, что и у всех здесь — грязь, голод, унижения, а потом — возможность ударить в ответ.              Кремень выбрал ненависть. Скэриэл выбрал быть хитрее, тем более, что прошлый план на жизнь теперь лежал в руинах.              Скэриэл опустил взгляд на свои руки. Обычные руки. Никто в этом цеху не знал, что внутри него бурлит темная материя — та самая сила, что отличала проклятых чистокровных от всех остальных. Если бы мракобесы узнали, что этот парень с черными волосами, который старается не высовываться, владеет ею на уровне, не уступающем лучшим первокурсникам Академии Святых и Великих… Его разорвали бы в клочья еще до того, как он успел бы призвать материю или вытащить нож, чтобы защитить себя.              Академия…              Скэриэл мысленно выругался. Год назад он готовился штурмовать твердыню чистокровных, использовать Готье и его друзей как трамплин, втереться в доверие к ректору Бруму, а там — революция, власть, новая Октавия. Прекрасный план. Идеальный.              А потом пришли ходячие.       

***

             Скэриэл закрыл глаза, и перед ними встали белые колонны Академии Святых и Великих, позолоченные статуи богов-покровителей, дорожки из белого камня, по которым он мечтал ходить и которые успел увидеть лишь на рекламных буклетах.              Он помнил тот день, когда получил письмо от Комитета по поступлению.              Скэриэл перечитывал письмо, наверное, раз пятьдесят, стоя в прихожей ромусского дома в Центре. Сжимал бумагу с гербовой печатью в руках и улыбался искренне впервые за долгое время.              А потом все полетело в бездну.              Скэриэл помнил тот день так, словно это было вчера. Он собирался вернуться в Центр — они с Джеромом обсуждали планы на ближайшие недели, Джером должен был перебраться в Дом Спасения и Поддержки, чтобы помочь с ремонтом. На улице было солнечно, по-летнему тепло. Люди спешили по своим делам.              Потом кто-то закричал.              Потом — еще кто-то.              И после началась стрельба.              Улицы заполонили военные. Скэриэл успел забежать в переулок и там-то столкнулся с первым ходячим — серым, частично разложившимся. Ходячий захрипел, протянул к нему руки, но встать не смог — очевидно, пролежал слишком долго, ноги почти отделились от тела, что в этих районах Запретных земель не было редкостью.       И все же, труп упрямо пополз в сторону Скэриэла, хрипя и пачкая землю под собой черной жидкостью. Полз он стремительно и без устали, это выглядело чертовски жутко.              Скэриэл побежал так быстро, как только мог.              В Центральный район он вернулся только через два дня. Границы были закрыты. Пограничники в противогазах не пускали никого — ни полукровок, ни низших, ни даже чистокровных без спецпропусков.              Скэриэл потерял связь с Готье, потерял за следующие несколько дней все, что строил годами, а после его, как и прочих нечистокровных, оттеснили обратно к границам Запретных земель, вскоре и вовсе загнав туда и предоставив их самим себе.              Скэриэл выжил, потому что всегда выживал.              Сначала он бродил один, потом прибился к группе выживших, потом группа распалась. Он следовал по границе Запретных земель, надеясь найти убежище.              И нашел.              Кремня. «Братство». И там, среди искаженных ненавистью и недоверием лиц, он увидел одно знакомое — Джерома Батлера.       

***

             — Скэриэл.              Джером подошел бесшумно, как всегда. Он опустился на корточки рядом, улыбнулся едва заметно.              — Не хочешь отправиться спать?              — Не хочу.              — Думаешь о чем-то?              — О том, как мы здесь оказались.              Джером помолчал, потом сказал:              — Это был бы твой план, разве нет? Прибиться к сильным, а после…              Он понизил голос до едва слышного шепота.              — Это был бы план, — Скэриэл согласился хмуро. — Но я не говорил, что он мне нравится в том виде, в котором он тобой реализован.              — Придумал что-то получше?              — Пока нет.              Они замолчали. Костер потрескивал, угли шипели. Где-то в углу кто-то закашлялся — бедолаге повезет, если это не простуда. Больных Кремень жалел — убивал сразу.              — Думаешь о том дне? — тихо спросил Джером.              — О каком?              — Когда они нашли тебя.              Скэриэл поморщился. Он не любил вспоминать это.              Это было месяц назад, на развалинах автозаправки. Они застрял в здании — стадо ходячих окружило его со всех сторон. Патроны кончались. Скэриэл был ранен — осколок стекла неудачно вонзился в плечо и выпал, кровь текла ручьем. Он отстреливался, шумом выстрелов привлекая только больше тварей, и уже понимал, что долго не продержится.              А потом появились они. Кремень и его люди.              Десять вооруженных бойцов, которые смели толпу ходячих за пару минут, стреляя четко и слаженно. Когда последний мертвец рухнул на землю, Кремень подошел к Скэриэлу сам и спросил: «Ты чей?».              Скэриэл тогда еще не знал, как назваться лучше, просто сказал: «Выживший».              Кремень усмехнулся: «Пойдешь со мной, Выживший».              Его привели в цех, обыскали, а после отправили к Марвину на допрос.              — Кто ты? — спросил Марвин, развалившись в кресле.              — Скэриэл. Скэриэл Лоу.              — Полукровка?              — Да.              — Батлер — твой дружок?              — Да. Мы… из одного интерната, — Скэриэл решил, что так будет безопаснее, и не прогадал. Про интернат Марвин знал, а вот про дела Скэриэла в Запретных землях до начала восстания ходячих — нет.              Марвин долго смотрел на него. Потом сказал:              — У нас тут проверка для новеньких. Покажешь, что умеешь.              Ему приказали стрелять по ходячим, показать навыки боя. Скэриэл справился отлично — он был резким, жестоким, не колебался. За два месяца он научился не брезговать и убивать ходячих весьма ловко, но он чувствовал, что так гладко быть все не может.              Через несколько дней случился приступ.              Они были на задании от босса — зачистка склада с медикаментами, чтобы вывезти все, что не разграбили мародеры до них. Скэриэл убил двух ходячих ножом, и в этот момент темная материя вырвалась наружу. Всего на секунду, он успел сжать кулак и подавить ее, но черная вспышка не осталась незамеченной.              — Это что было? — спросил один из бойцов.              — Ничего, — Скэриэл отступил на шаг. — Тебе показалось.              Но Марвин видел. И Кремню доложили, конечно.              Скэриэла допрашивали снова.              — Если ты владеешь темной материей, маленький ублюдок, — сказал Кремень, — ты для нас враг. Для меня лично. Я выпущу тебе кишки и за них подвешу на кран в центре цеха, чтобы другим неповадно было.              — Я не владею материей. Ну, владею, как и любой полукровка, но это даже смешно называть «владением», — ответил Скэриэл спокойно. — У меня бывают судороги. Иногда дергаются руки. Это из-за старой травмы.              Он соврал убедительно. Кремень, конечно, не поверил до конца, но и доказательств не было, а ловкие руки Скэриэла и его талант находить хорошие места с припасами не давали расчетливому низшему устроить самосуд.              Скэриэла оставили в группе, но доверия он так не добился. Его не посылали на важные задания, не включали в ближний круг, не звали на обсуждения дел группы. Он был «тем тихим парнем, который не отсвечивает», и это была для него новая роль.              Джером — другое дело. Джером вписался сразу.              Он был низшим, как и большинство здесь. Он быстро от безысходности научился хорошо стрелять, драться, чинить оружие. Он не боялся пачкать руки. И он ненавидел чистокровных — по-настоящему, глубоко, до зубовного скрежета. Если бы Скэриэл не знал его лучше, он бы поверил в эту легенду безоговорочно.              Кремень оценил это.              Джерома быстро приняли, и вскоре он стал доверенным лицом. Джером приносил информацию, выполнял поручения, участвовал в показательных казнях. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда пару дней назад он выбил из-под ног чистокровного ящик, обрекая того на долгую и мучительную смерть в петле.              И каждый раз после таких сцен он находил Скэриэла, садился рядом и молчал, прижимаясь к его плечу своим. Его била мелкая дрожь, неразличимая, благо, извне, и каждый раз Скэриэл придвигался к Джерому ближе, давая ему шанс почувствовать тепло рядом.              — Ты играешь свою роль слишком хорошо, — однажды сказал Скэриэл, выглянув из-под капюшона, который теперь почти не снимал, страшась, что некстати побелевшие при отсутствии краски волосы могу выдать его. Такое, к счастью, пока не случалось, но и страховки от этого не было, разве что, Скэриэл собирался волосы сбрить, но в «Братстве» на это нашелся запрет — очередная дурь, ничем не отличающаяся от запрета чистокровных на окрашивание.              — Ты сам меня научил, — глухо отозвался Джером.              — Главное, не стать одним из них по-настоящему, — предупредительно произнес Скэриэл.              Джером тогда промолчал, и Скэриэл понял, что уже не знает, где кончается игра и начинается правда. Они жили по правилам нового мира, в котором у него больше не было такой большой власти ни над Джеромом, ни над своей жизнью.       

***

             — Мы отвлеклись, — сказал Джером, возвращая его в настоящее.              — Да.              — Я пришел не для того, чтобы говорить о прошлом.              — А для чего?              Джером помолчал, потом сказал:              — Завтра снова будет казнь. Эллиот Лафар.              — Я знаю, — Скэриэл поморщился.              — Кремень сказал, что казнить его должен ты, чтобы показать, что ты — часть группы. Слишком он тебе не доверяет.              Скэриэл замер.              — Когда?              — Утром. Сейчас с чистокровкой хотят позабавиться… — Джером сглотнул, а после пробормотал тихо: — Грета обещала, что не даст этому случиться. Она ненавидит чистокровных, но насильников — еще больше.              Скэриэл сжал кулаки. Темная материя внутри загудела, но он подавил ее.              — Что ты сказал Кремню?              — Что ты справишься. Если нет — убьют нас обоих. Мне… — Джером вздохнул и продолжил: — После того случая с материей мне пришлось взять тебя на поруки.              Скэриэл посмотрел на него. В глазах Джерома не было страха, только холодная решимость.              — Лафар может знать, где Готье, — сказал Скэриэл.              — Откуда?              — Он чистокровный. И сын команданте. Как его поймали, кстати?              — Он был один, без группы. И даже после нескольких переломов отказался говорить, где Крысолов, что с ним случилось, — Джером поджал губы. — Он не такой мерзкий, как его папаша.              — Мне поговорить бы с ним. До казни.              Джером покачал головой:              — Это опасно. Твой Хитклиф того не стоит. Наверняка, у него-то все в порядке, сидит в своем доме за забором или в Академии, — едко заметил он.              — Все, что мы делаем, опасно.              — Марвин будет следить.              — Значит, пусть следит.              — А если Лафар ничего не знает?              Скэриэл усмехнулся:              — Тогда я просто убью его. Ты же слышал, чего от меня ждут. Я уже убивал невиновных. Один раз. Два. Сто. Какая разница, не правда ли, Джером?       

***

             «Интересно, где сейчас Франк Лафар, — подумал Скэриэл, когда Джером оставил его. — Жив? Мертв? Бродит среди ходячих?»              Это было иронично: человек, который мечтал перестрелять низших, теперь, возможно, сам стал добычей для тех, кого презирал.              — Скэриэл.              Он поднял голову. Перед ним стоял Виктор — один из «потерянных мальчиков», которых Скэриэл когда-то приютил в Доме Спасения и Поддержки, а теперь вместе с друзьями прибившийся к мракобесам по наводке Джерома. Худой, в очках, с вечно испуганным взглядом. Виктор держал в руках миску с какой-то бурдой — похлебка из консервов и остатков овощей.              — Ты не ел, — сказал Виктор, протягивая миску.              Скэриэл взял ее, но не притронулся.              — Где Аллен и Валери?              Виктор оглянулся, понизил голос:              — Аллен помогает Грете в лазарете. Валери… она с Марвином.              Скэриэл нахмурился:              — Что значит «с Марвином»?              — Он взял ее в помощницы. Говорит, что она хорошо стреляет.              Скэриэл почувствовал, как в груди закипает холодная злоба. Валери была девчонкой, которую он ценил больше прочих. Она ненавидела чистокровных, да, но не была фанатичкой. Она просто хотела выжить, а теперь Марвин втирался к ней в доверие, делал из нее оружие.              — Пусть будет осторожна, — сказал Скэриэл.              — Я передам, — кивнул Виктор. — А ты… ты ешь. Завтра будет тяжелый день. Слышал про казнь.              Скэриэл посмотрел на похлебку и заставил себя сделать глоток. Редкостная гадость.              — Виктор.              — М?              — Ты знаешь Эллиота Лафара? Видел его после поимки?              Виктор замер, потом кивнул дважды.              — Ему не повезло родиться в той семье, — тихо пробормотал Виктор. — Как и всем нам не повезло с рождения.              И ушел, оставив Скэриэла одного.       

***

             Ночь опустилась на цех быстро. Скэриэл не спал. Он сидел у стены, в тени, и смотрел на догорающий костер. Рядом на матрасе, свернувшись калачиком, спал Джером. Его дыхание было ровным, как и всегда, когда ему доводилось уснуть со Скэриэлом рядом.              Скэриэл приметил Валери. Она стояла у входа в кабинет Кремня с автоматом в руках и выглядела отстраненной. Ее лицо ничего не выражало. Когда она увидела Скэриэла, то отвела взгляд.              Скэриэл поправил на плече Джерома тонкий дырявый плед и направился в лазарет к Грете, которая раскладывала бинты на импровизированном операционном столе.              — Грета, — позвал он. — Чудесно выглядишь!              Она даже не подняла на него головы.              — Что тебе надо, Лоу?              — Эллиот Лафар… он где?              Грета нахмурилась:              — В подвале. Зачем он тебе?              — Хочу посмотреть на него. В глаза его… Все же он сын того ублюдка, Крысолова.              — Не советую, — Грета покачала головой. — Марвин и его люди стерегут его. Если увидят тебя там, могут решить, что ты хочешь помочь ему сбежать.              — Я просто посмотрю. Можешь дать мне бинт? Скажу, что нужно проверить его, чтобы дожил до утра.              Грета не ответила, но бросила ему один белый рулон. Скэриэл улыбнулся ей очаровательно и направился к лестнице, ведущей в подвал.       В подвале было темно и сыро. Пахло плесенью и гнилью — здесь явно давно никто не убирал. Скэриэл спустился по скрипучим ступеням, держась за ржавые перила. В углу, прикованный к трубе, сидел человек.              Эллиот Лафар.              Скэриэл подошел ближе. Парень сидел на бетонном полу, привалившись спиной к стене. Лицо в синяках и ссадинах, губы разбиты. Длинные волосы спутались, свисали грязными прядями.              Он был похож на свою тень. На то, что осталось от человека.              — Кто ты? — прошептал Эллиот измученно, поднимая голову.              Скэриэл присел на корточки перед ним.              — Я тот, кто убьет тебя завтра, — сказал он.              Эллиот вздрогнул. Потом тихо рассмеялся, вскинув на него глаза. Смех вышел горьким и надрывным.              — Ну, хоть честно. Спасибо на том.              — Не боишься?              — Боюсь, — Эллиот опустил голову. — Но что мне остается? Просить пощады? Ни за что.              Скэриэл молчал. Он смотрел на Эллиота и думал о том, как сильно этот парень похож на Готье. Такой же испуганный и хрупкий, как пташка из золотой клетки. Такой же не готовый к жестокости мира.              — Готье Хитклиф… — начал Скэриэл. — Ты знаешь, где он? Жив?              Эллиот вновь поднял глаза и усмехнулся.              — Ты пришел спрашивать меня о Готье? Может, еще и про отца меня спросишь?              — Готье не имеет отношения к твоему отцу.              — Как и я, — тихо сказал Эллиот. — Мы все платим за грехи отцов. Ты это знаешь по себе, не так ли? Не думаю, что мы обязаны, но такова жизнь.              Скэриэл знал, но признать вслух это перед Эллиотом никогда бы не решился.              — Я слышал, что отряд Гедеона Хитклифа закрепился в Академии Святых и Великих, — сказал Эллиот наконец. — Может, Готье там. Может, нет. Я не знаю. Знаю лишь, что они остались там без старших. Я был среди них, когда все началось, но до Академии не добрался.              — Спасибо.              — За что? — Эллиот горько рассмеялся. — За то, что дал тебе ложную надежду?              — За то, что не соврал.              Они помолчали.              — Как тебя зовут? — вдруг спросил Эллиот.              — Скэриэл. Скэриэл Лоу, — Скэриэл поднялся. — Я сделаю это быстро. Обещаю.              — Лоу, — Эллиот окликнул его. — Если увидишь Готье… скажи ему, что Лафары не все чудовища. Скажи… скажи, что я сожалею. О том, что не успел ничего изменить.              — Скажешь ему сам, — ответил Скэриэл. — Когда встретитесь на том свете.              Он развернулся и пошел к выходу, толкнув Марвина, спустившегося бесшумно в подвал и навострившего уши, плечом.