Право сильнейшего

Три дня до вылета пролетели как один миг. Они почти ничего не упаковывали — вещей у них было немного. Рики пересчитал деньги: оставалось около трёхсот тысяч вон, плюс наличные в евро, которые он когда-то сунул в бардачок на всякий случай. Сону перестирал всю одежду, которая была в доме, и развесил её на верёвке во дворе — она сушилась на ветру, пахла морозом и сосной. В последний вечер они сидели на крыльце, пили чай из мятой кружки и смотрели на звёзды. Рики курил — последнюю сигарету из пачки, которую Сону нашёл в заначке за печкой. — Страшно? — спросил Рики, выпуская дым в ночное небо. — Нет, — ответил Сону после паузы. — Не знаю. Может быть. А ты? — Я никогда не боялся, — сказал Рики. — До того как встретил тебя. Теперь боюсь постоянно. Боюсь, что с тобой что-то случится. Боюсь, что не смогу тебя защитить. Боюсь, что мой отец окажется таким же мудаком, как и твой, просто с деньгами. Сону усмехнулся — невесело, но мягко. — Твой отец не такой, — сказал он. — Не может быть. Потому что ты — не такой. А детей копируют с родителей, хочешь ты этого или нет. — Ты веришь в это? — Рики повернул голову, посмотрел на Сону. В темноте его лицо казалось вылепленным из лунного света. — Я верю в тебя, — ответил Сону. — Этого достаточно.

***

Утром следующего дня за ними приехал чёрный джип с тонированными стёклами. Рики узнал машину — это был один из автомобилей отца, с контрактными водителями, которые никогда не задавали лишних вопросов. Водитель — пожилой кореец с вежливой улыбкой — помог загрузить их скудные пожитки в багажник и открыл дверь. — Господин Нишимура ждёт вас в аэропорту Сеула, — сказал он. — Самолёт готов. Сону сел на заднее сиденье, прижав к груди свой старый рюкзак. Рики — рядом, сразу же взял его за руку. Стиснул пальцы так, что побелели костяшки. Сону не вырывался — наоборот, вцепился в ответ. Дорога до Сеула заняла три часа. Они молчали почти всё время — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова казались слишком громкими для этого прощания с прошлым. Лес, горы, дом, где они провели семь самых странных дней в своей жизни, медленно таяли за окном, сменяясь бетоном, рекламными щитами и серым небом. В аэропорту их встретил сам Кенго Нишимура. Рики узнал его сразу — высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти, в безупречном чёрном костюме, с сединой на висках и холодными, цепкими глазами. Он стоял у входа в частный терминал, заложив руки за спину, и смотрел на приближающуюся машину без всякого выражения. — Рики, — сказал он, когда сын вышел из автомобиля. Голос был ровным, без тени эмоций. — Ты выглядишь… иначе. — Я выгляжу как человек, который спал на продавленном матрасе и мыл полы собственными руками, — ответил Рики, вставая напротив отца. — Но спасибо, папа. Ты тоже не изменился. Кенго перевёл взгляд на Сону, который стоял чуть позади, сцепив пальцы на лямках рюкзака. Смотрел долго, изучающе, как бухгалтер, проверяющий отчётность. — Это он? — спросил Кенго у Рики, не обращаясь к Сону напрямую. — Это Ким Сону, — представил Рики, делая шаг назад и кладя руку на плечо Сону. — Мой парень. И если ты сейчас скажешь что-то неуважительное, мы развернёмся и уйдём. Даже если придётся идти пешком в Японию по дну моря. Кенго поджал губы. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Уважение? Раздражение? Рики не мог разобрать. — Здравствуйте, — сказал Сону первым. Голос его был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Спасибо, что согласились помочь нам. Кенго кивнул — один раз, коротко. — Идите за мной, — сказал он. — Самолёт ждёт.

***

Частный самолёт оказался небольшим, но роскошным — кожаные кресла, полированный стол, мини-бар. Рики и Сону сели напротив Кенго. Сначала все молчали — только стюардесса разливала шампанское в высокие бокалы. — Я хочу кое-что обсудить до того, как мы взлетим, — сказал Кенго, отставляя бокал в сторону. — Рики, ты поставил условия. Я их принял. Теперь я ставлю свои. Рики напрягся. Сону коснулся его колена под столом — успокаивающе. — Какие? — спросил Рики. — Первое: вы оба идёте в международную школу в Токио. Там преподавание на английском и японском. Сону, насколько я знаю, не владеет японским. Это проблема. Но в школе есть языковые курсы для иностранцев. Первые три месяца вы будете заниматься дополнительно. — Я выучу, — сказал Сону. — Быстро. — Посмотрим, — Кенго посмотрел на него без особого оптимизма. — Второе: вы живёте в моей квартире в Сибуе. Под одной крышей — но в разных комнатах. Я хочу, чтобы у вас было личное пространство. — Это мы решим сами, — перебил Рики. — Где и как нам спать — не твоё дело. Кенго прищурился, но спорить не стал. — Третье: — он сделал паузу, — никаких драк. Никаких разборок. Никакой криминальной активности. Если кто-то из вас попадёт в полицию — я вас не вытаскиваю. Вы будете сами отвечать за свои поступки. — Справедливо, — кивнул Рики. — Четвёртое: — Кенго посмотрел на Сону в упор, — ты должен понять, что Нишимура — известная фамилия в Японии. Люди будут смотреть на тебя. Будут шептаться. Будут задавать вопросы. Ты должен быть готов к тому, что наша семья — не просто семья, а бренд. Твоё поведение отражается на всех нас. Сону выдержал его взгляд. Не отвёл глаза. — Я не позорю людей, которые мне помогают, — сказал он тихо, но твёрдо. — Ваш сын спас мне жизнь. Я этого не забуду. И не сделаю ничего, что бросит тень на вашу фамилию. Кенго смотрел на него ещё несколько секунд, потом кивнул — на этот раз чуть мягче. — Хорошо, — сказал он. — Тогда… добро пожаловать в семью, Ким Сону. Надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть об этом решении.

***

Самолёт набрал высоту. За иллюминатором раскинулось море облаков, золотисто-розовых в лучах заходящего солнца. Сону смотрел на них, не отрываясь, и впервые за много лет чувствовал не страх — а что-то похожее на надежду. — Красиво, — прошептал он. — Это просто облака, — сказал Рики, сидевший рядом. Он уже успел скинуть ботинки и развалиться в кресле, закинув ногу на ногу. — Нет, — Сону покачал головой. — Это не просто облака. Это граница. Там, внизу, осталась моя старая жизнь. Там, где я был чьим-то сыном, чьей-то жертвой, чьим-то оружием. А здесь, наверху… я могу стать кем-то другим. — Ты уже стал, — Рики взял его за руку. — Ты — мой. А я — твой. Всё остальное — декорации. Сону улыбнулся — по-настоящему, впервые без горечи. И сжал его пальцы в ответ.

***

Токио встретил их дождём. Мелкий, холодный ноябрьский дождь моросил с серого неба, когда они вышли из аэропорта Нарита. Водитель — другой, японец в униформе — ждал у выхода с табличкой «Нишимура». Квартира в Сибуе оказалась не просто квартирой — это был пентхаус на сорок пятом этаже, с панорамными окнами, видом на весь город и террасой, где можно было устраивать вечеринки на пятьдесят человек. — Ничего себе, — выдохнул Сону, заходя внутрь. Он стоял в прихожей, не решаясь ступить на лакированный паркет в своих грязных кроссовках. — Это… это дом твоего отца? — Одна из его квартир, — пожал плечами Рики, снимая куртку и бросая её на ближайший стул. — У него их несколько. Он почти никогда здесь не живёт — предпочитает отели. Так что это место наше. Он показал Сону квартирку — огромную гостиную с белым роялем, кухню с мраморными столешницами, две спальни, кабинет, две ванные комнаты и даже небольшой спортзал. — Выбирай любую спальню, — сказал Рики. — А где будешь спать ты? — спросил Сону. — Там, где будешь спать ты, — ответил Рики с усмешкой. Они выбрали спальню с видом на Токийскую башню — ту, что была больше. Распаковали вещи (их было так мало, что уместились в одну полку), перестелили постель и просто сели на кровать, глядя на огни огромного города за окном. — Мы в Японии, — сказал Сону, как будто проверяя это на вкус. — Я никогда не думал, что уеду из Кореи. — Ты никогда не думал, что встретишь меня, — поправил Рики. — А вот встретил. И теперь у тебя есть я, вид на Токийскую башню и неограниченный запас рамёна в холодильнике. Что ещё нужно для счастья? — Понятный японский, — вздохнул Сону. — Я нихрена не понимаю, что говорят люди на улице. — Я переведу, — Рики притянул его к себе, укладывая на кровать. — Всегда. Буду твоим личным переводчиком. — Ты уже мой личный всё, — пробормотал Сону, утыкаясь носом ему в шею. — И этим всё сказано.

***

Прошла неделя. Затем вторая. Они привыкали к новой жизни медленно, с осторожностью выздоравливающих. Рики каждое утро бегал по парку Ёёги — Сону сначала пытался составить ему компанию, но быстро понял, что Рики бегает как угорелый, а он предпочитает долгие прогулки в одиночестве. Язык давался Сону тяжело. Японский оказался не просто другим — он был чужим, со своей логикой, своими иероглифами и тремя системами письма. Рики помогал ему каждый вечер — сидел рядом с учебником, объяснял грамматику, поправлял произношение. — Хирагана — это база, — говорил Рики, водя пальцем по тетради Сону. — Без неё ты никуда. Запомни эти сорок шесть символов — и полдела сделано. — Сорок шесть? — Сону схватился за голову. — В корейском их сорок! И то я путаюсь! — Терпение, молодой падаван, — усмехался Рики. — У тебя есть я. А я — очень терпеливый, когда речь идёт о тебе. — Ты — терпеливый? — Сону поднял бровь. — Ты, который чуть не зарезал Бэка бутылкой? — Это другое, — отмахнулся Рики. — Там были эмоции. А здесь — педагогика. К концу второй недели Сону более-менее читал хирагану и мог представиться на японском. «Киму Сону-дес. Канкоку-кара кимасита. Ёроку онегаи симас». Он повторял эту фразу как мантру по десять раз на дню. — У тебя акцент ужасный, — заявил Рики после очередного прослушивания. — Но милый. — Отъебись, — беззлобно ответил Сону и снова уткнулся в учебник.

***

На пятнадцатый день Кенго пригласил их на ужин. Они встретились в ресторане в районе Гиндза — дорогом, тихом, с белыми скатертями и официантами, которые двигались бесшумно, как призраки. Кенго уже сидел за столом, когда они вошли. Рядом с ним никого не было — только бутылка сакэ и три пустых бокала. — Садитесь, — сказал он, не вставая. Рики и Сону сели напротив. Повисла пауза — неловкая, тяжёлая. — Я хочу обсудить один вопрос, — начал Кенго, наливая сакэ себе и Рики. Сону он предложить не успел — тот молча подвинул свой бокал, и Кенго, чуть помедлив, наполнил и его. — Твой друг, Рики. Его отец. Сону замер. Бокал застыл в руке. — Что с ним? — спросил Рики, хотя уже догадывался. — Я навёл справки, — Кенго отпил глоток, поморщился — то ли от сакэ, то ли от темы разговора. — Ким Чхансок. Пятьдесят два года. Судимости не имеет, но в полиции на него есть несколько жалоб — соседи, бывшая жена… всё одно и то же. Пьянство, побои, угрозы. Он работает грузчиком на складе, когда не сидит без работы. — Я знаю, кто он, — тихо сказал Сону. — Не нужно мне рассказывать. — Я рассказываю не для тебя, — холодно ответил Кенго. — Я рассказываю для своего сына. Чтобы он понимал, с чем мы имеем дело. — Что значит «мы»? — переспросил Рики. — Ты хочешь что-то сделать? Кенго отставил бокал. Сложил руки на столе — спокойно, деловито. — Он звонил мне, — сказал он. — Неделю назад. Твой отец, Сону. Нашёл номер через знакомых. Требовал вернуть «его собственность». Угрожал полицией, адвокатами, журналистами. Сказал, что ты несовершеннолетний и он имеет право решать, где тебе жить. Сону побледнел. Рики почувствовал, как его рука под столом сжалась в кулак — до хруста в суставах. — Что ты ему ответил? — спросил Рики. — Я сказал, что мой сын совершеннолетний по законам Кореи и Японии и имеет право выбирать место жительства самостоятельно, — спокойно сказал Кенго. — Также я сказал, что если он попытается приблизиться к вам или свяжется с полицией, я подам иск о домашнем насилии и жестоком обращении с несовершеннолетним. Учитывая историю его семьи и смерть дочери… этого будет достаточно, чтобы он потерял родительские права и получил реальный срок. Тишина за столом стала абсолютной. Даже официанты, казалось, замерли в дальнем углу зала. — Ты это серьёзно? — спросил Рики. Голос его звучал глухо. — Я никогда не шучу, когда дело касается моей семьи, — ответил Кенго. — А вы теперь — моя семья. Оба. Хотите вы этого или нет. Сону медленно поднял голову. Посмотрел на Кенго — в этот раз не как на холодного богатого японца, а как на человека, который только что сделал для него больше, чем родной отец за восемнадцать лет. — Спасибо, — сказал Сону. Голос дрогнул, но он справился. — Я… я не знаю, как вас благодарить. — Не благодари, — отрезал Кенго. — Я сделал это не ради тебя. Я сделал это ради своего сына. Он попросил меня разобраться с твоим отцом — и я разобрался. Всё остальное — твоя забота. Не подведи его. Он поднял бокал. — За новую жизнь, — сказал он. — Без прошлого. — Без прошлого, — повторил Рики. — Без прошлого, — тихо сказал Сону, и впервые за долгое время в его голосе не было горечи.

***

В школу они пошли в начале декабря. Международная школа Токио находилась в районе Минато — белое здание с огромными окнами, ухоженным двором и учениками из тридцати стран мира. Здесь не было традиционных японских строгостей — учителя улыбались, ученики ходили в свободной форме, и никто не смотрел косо на двух парней, которые держались за руки по дороге на уроки. — Рики Нишимура? — секретарь в приёмной удивлённо поднял бровь, сверившись с документами. — Ваш отец оплатил полный курс обучения. Добро пожаловать. А это ваш… друг? — Спутник жизни, — поправил Рики, положив руку на плечо Сону. — Он говорит на корейском и базовом английском. Японский учит. У него будут дополнительные занятия по языку. — Конечно, конечно, — закивал секретарь, записывая что-то в журнал. — Мы подготовим индивидуальную программу. Первые дни были странными. Сону почти ничего не понимал на уроках, если учитель говорил по-японски. Но уроки вели в основном на английском — школе это давалось легко. Рики переводил ему самые сложные моменты, иногда шепотом на ухо, иногда короткими записками на полях тетради. — Ты не должен за меня всё переводить, — сказал Сону на четвёртый день, когда они сидели в столовой. — Это нечестно по отношению к тебе. — Сону, — Рики отложил палочки для еды и посмотрел на него серьёзно. — Я перевожу для тебя, потому что хочу. Потому что ты — моя семья. И если бы я не знал корейского, ты бы переводил для меня. Да? — Да, — нехотя согласился Сону. — Тогда не ной. Ешь свой рамён.

***

Прошёл месяц. Затем второй. Сону постепенно втягивался. Японский давался всё легче — к концу января он уже мог поддержать простой разговор, а к марту читал детские комиксы без словаря. Он нашёл друзей — не много, пару человек из языковой группы: девочку-филиппинку по имени Майя и парня-бразильца Жуана. Они вместе пили кофе, обсуждали учителей и иногда ходили в кино. Рики сначала ревновал. Особенно к Жуану — высокому, улыбчивому парню, который слишком часто обнимал Сону при встрече. — Ты что, ревнуешь? — спросил Сону однажды вечером, когда они лежали в постели и смотрели какой-то фильм на ноутбуке. — Нет, — буркнул Рики, не отрываясь от экрана. — Врёшь. — Ладно, да. Бесит меня этот твой Жуан. Он слишком много трогает тебя. — Он бразилец. Они все такие. Он и Майю трогает, и преподавательницу испанского, и даже кота на парковке. — Кот — это другое, — проворчал Рики. — Кот не спит с тобой в одной постели. Сону засмеялся — звонко, по-настоящему. И Рики, услышав этот смех, сразу перестал злиться. Потому что ради этого смеха он готов был терпеть кого угодно. Даже слишком обнимающегося бразильца.

***

Отец сдержал слово. Больше никто не беспокоил Сону. Ни звонков, ни угроз, ни внезапных визитов. Ким Чхансок, его отец, словно растворился в воздухе. Рики знал, что Кенго Нишимура — человек, который умеет решать вопросы тихо, без шума и пыли. И этот вопрос он решил. Навсегда. Через три месяца после переезда, в феврале, Сону получил письмо. Обычное бумажное письмо, на корейском, с маркой из Сеула. Он долго держал его в руках, не решаясь открыть. — От кого? — спросил Рики, наблюдая за ним из дверного проёма. — От матери, — Сону сглотнул. — Она нашла меня. Он открыл конверт дрожащими руками. Внутри был листок бумаги, исписанный знакомым, родным почерком. И маленькая фотография — девочка с косичками. Сестра. Та самая, тринадцатилетняя. «Сону, — писала мать. — Я знаю, что ты в Японии. Знаю, что ты с кем-то, кто любит тебя. Не отвечай мне, если не хочешь. Просто знай: я жива. Я в Пусане. И я всегда любила тебя. Прости, что не смогла тебя забрать тогда. Прости, что оставила. Если захочешь увидеть меня — я буду ждать». Сону плакал. Впервые с того дня на кухне, когда рассказывал Рики о сестре. Плакал тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы Рики не видел его слабости. Но Рики видел. И не сказал ни слова — просто лёг рядом, обнял и держал, пока плечи Сону не перестали дрожать. — Хочешь поехать? — спросил Рики, когда Сону наконец успокоился. — Не знаю, — прошептал Сону. — Я столько лет её ненавидел за то, что она сбежала, оставив меня с ним. А теперь… она написала. Простила. — Может, она не виновата? — осторожно сказал Рики. — Может, она тоже была жертвой. — Я знаю, — Сону вытер лицо рукавом. — Я знаю. Поэтому и не знаю, что делать. — Ничего не делай сегодня, — Рики поцеловал его в мокрую щеку. — И завтра тоже. Дай себе время. Она ждала годами — подождёт ещё немного. Сону кивнул. Спрятал письмо в ящик прикроватной тумбочки — рядом с той самой фотографией сестры, которую привёз с собой. И закрыл ящик. Не навсегда. На «пока».

***

Прошёл год. Они встретили Новый год в Токио — смотрели на фейерверки с террасы пентхауса, пили горячий шоколад и целовались под звон курантов. Сону выучил японский достаточно хорошо, чтобы читать газеты и смотреть новости без субтитров. Рики поступил на подготовительные курсы в университет — он решил изучать международные отношения, хотя сам до конца не понимал, зачем ему это нужно. — Чтобы стать премьер-министром, — пошутил Сону. — Чтобы стать тем, кто защитит тебя, даже если весь мир будет против, — серьёзно ответил Рики. Они ни разу не поругались серьёзно. Были мелкие ссоры — из-за грязной посуды, из-за того, что Рики слишком много курит, из-за того, что Сону слишком много работает над языком и забывает поесть. Но каждая ссора заканчивалась одним и тем же — объятиями, поцелуями и тихими «прости» в темноте спальни. Ким Сону больше не был тем холодным, жестоким парнем, который заставлял других выбирать между сломанным пальцем и «кое-чем другим». Он стал мягче. Спокойнее. Иногда Рики ловил его на том, что Сону улыбается во сне — чему-то своему, светлому, о чём не рассказывал вслух. А Рики… Рики перестал быть хулиганом. Он всё ещё мог одним взглядом заставить человека отступить — эта привычка осталась навсегда. Но он больше не искал конфликтов. Не провоцировал. Не доказывал свою силу кулаками. Потому что настоящая сила, как оказалось, была не в этом. Настоящая сила была в том, чтобы лежать ночью рядом с человеком, которого ты любишь, слушать его дыхание и знать: завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много-много дней — все они ваши.

***

Весна. Цветёт сакура. Они стоят на мосту через реку Сумида, среди розово-белых лепестков, которые кружатся в воздухе, как снег. Вокруг — тысячи людей: семьи, влюблённые, туристы. Все смотрят на цветущие деревья, фотографируются, смеются. Рики и Сону — тоже смотрят. Но не на сакуру. Друг на друга. — Год, — говорит Сону. — Ровно год, как мы уехали. — Достаточно? — спрашивает Рики. — Или мало? — Достаточно, чтобы понять, — Сону улыбается. Ту самую улыбку, без горечи, без холода. Просто — солнечную. — Что я хочу быть с тобой. Всегда. — Всегда — это долго, — Рики наклоняет голову. — Для нас — в самый раз, — отвечает Сону и тянется к нему. Их губы встречаются под цветущей сакурой, под японским весенним небом, под взглядами сотен незнакомых людей, которым нет до них никакого дела. Потому что для них двоих весь мир сейчас — это поцелуй. Тихий, нежный, обещающий. — Я тебя люблю, Ким Сону. — Я тебя люблю, Рики Нишимура. Лепестки сакуры падают на их плечи, на волосы, на землю. Вдалеке слышен смех детей и музыка уличного оркестра. Жизнь продолжается. Нормальная, спокойная, человеческая жизнь. Та, которую они заслужили. P.S. Через год Сону всё-таки съездил в Пусан. Увидел мать. Они плакали, молчали, а потом пили чай на кухне её маленькой квартиры, как будто не было этих лет разлуки. Он не простил её до конца — но перестал ненавидеть. Этого было достаточно. А Рики всё это время ждал его в гостинице неподалёку. И когда Сону вернулся — красноглазый, уставший, но какой-то… облегчённый, — Рики просто взял его за руку и сказал: — Пойдём домой. И они пошли. Потому что дом — это не Токио и не Сеул. Дом — это там, где есть ты.