Право сильнейшего

Дача оказалась совсем не тем, что Рики помнил. В детстве ему казалось, что это огромный, мрачный дом посреди леса, где вечно темно и пахнет пылью. Сейчас, через десять лет, он увидел простое бревенчатое строение с покосившимся крыльцом, заросшим бурьяном двором и заколоченными окнами. — Ничего себе, — сказал Сону, вылезая из машины. — Твой отец — миллиардер, а дача выглядит так, будто здесь прячут трупы. — Может, и прячут, — пожал плечами Рики, доставая ключи из бардачка. — Я тут был последний раз в шесть лет. С тех пор никто не приезжал. Они открыли дверь. Внутри пахло сыростью, деревом и забвением. Мебель была накрыта простынями, на полу лежал толстый слой пыли, в углах висела паутина. Но дом был крепким — бревенчатые стены, русская печь, большие окна, выходящие на лес. — Нам нужен день, чтобы это привести в порядок, — констатировал Сону, оглядываясь. — Или два. — Или неделю, — усмехнулся Рики. — Но у нас есть время. Времени у нас теперь много.

***

Первые три дня они почти не разговаривали — только работали. Мыли полы, выбивали пыль из матрасов, топили печь, носили воду из колодца во дворе. Рики, который никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее чужих челюстей, быстро ободрал руки, но не жаловался. Сону работал молча и сосредоточенно — как будто знал, что от этого зависит их выживание. К вечеру третьего дня дом стал похож на жильё. Чистые полы, заправленные кровати, горящая печь, на которой грелся чайник. За окном шумел лес, в темноте ухала сова. Они сидели на крыльце, укрывшись одним пледом, и смотрели на звёзды. Их было так много, что кружилась голова. — Я никогда не видел столько звёзд, — сказал Сону тихо. — В городе их не видно. — В городе вообще ничего не видно, — ответил Рики, затягиваясь сигаретой. — Только бетон и стекло. — Не жалеешь? — О чём? — Что бросил всё. Деньги. Статус. Банду. Рики выдохнул дым в ночное небо, наблюдая, как он тает в холодном воздухе. — Знаешь, я думал об этом, — сказал он. — Первый день. Когда мы только приехали. И понял: мне не жалко денег. Не жалко статуса. Банду я ненавидел последний год — все эти ублюдки, которые лизали мне задницу, потому что боялись. Единственное, о чём я жалею, — что не сделал этого раньше. Что не встретил тебя раньше. Сону повернул голову, посмотрел на него — на этого красивого, жестокого парня, который сейчас выглядел почти уязвимым в свете луны. — Ты стал другим, — сказал он. — Каким? — Не знаю. Мягче, что ли. — Не путай мягкость со спокойствием, — усмехнулся Рики. — Я всё тот же. Я просто больше не должен никому ничего доказывать. Кроме тебя. Он затушил сигарету о перила и повернулся к Сону. Взял его лицо в ладони — шершавые, с ободранными пальцами — и поцеловал. Медленно, глубоко, как будто пробуя на вкус этот новый мир, в котором они оказались. Сону ответил — тихо, без прежней надрывной страсти, но с каким-то новым, щемящим теплом. Это было похоже на обещание. Или на молитву.

***

На пятый день они впервые поругались. Из-за ерунды. Сону предложил сходить в ближайшую деревню — в десяти километрах, — купить продуктов и заодно разведать обстановку. Рики наотрез отказался. — Нас ищут, — сказал он жёстко. — Бэк. Твой отец. Может, даже мой отец, если ему доложат, что я пропал. Мы не можем светиться. — Мы не можем сидеть в четырёх стенах вечно! — вспылил Сону. — У нас заканчиваются консервы, крупа на донышке, а ты куришь последнюю пачку! Или ты предлагаешь жрать кору с деревьев? — Я предлагаю подождать, пока всё утихнет. — А если не утихнет? Если они будут искать нас месяцами? Что тогда? Они стояли друг напротив друга посреди кухни — злые, напряжённые, как две пружины. Рики сжал кулаки, и на секунду Сону показалось, что сейчас последует удар. Но вместо этого Рики шагнул к нему и прижал к себе — грубо, почти насильно. — Не ори на меня, — сказал он в макушку Сону. — Я просто боюсь тебя потерять. Понял? Я не ради консервов сюда приехал. Я ради тебя. И если нам придётся жрать кору — я буду жевать её первым, но ты будешь рядом. Сону обмяк в его руках. Всхлипнул — один раз, коротко, и тут же подавил это, потому что он не был слабаком. — Ты идиот, — сказал он в грудь Рики. — Знаю, — ответил Рики. — Но твой идиот. Они так и простояли несколько минут — обнявшись посреди захламлённой кухни, где пахло керосином и старой древесиной. А потом пошли спать, и ночью Рики ещё долго гладил Сону по волосам, пока тот не уснул у него на плече.

***

На седьмой день случилось то, чего Рики боялся больше всего. Телефон — тот самый, который он не выключал на всякий случай, но сим-карту вытащил — завибрировал. Входящий звонок по Wi-Fi. Номер был незнакомый, но Рики сразу понял, кто это. — Алло, — сказал он, отходя в дальнюю комнату. — Рики, — голос в трубке был низким, спокойным, с лёгким японским акцентом. — Ты заставил меня поволноваться. Кенго Нишимура. Его отец. Человек, которого Рики видел три раза в жизни. Человек, который платил за его квартиру, школу, одежду и машину, но ни разу не пришёл на день рождения. — Откуда ты узнал номер? — спросил Рики, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня хорошие люди, — ответил Кенго. — Они нашли тебя по GPS в машине. Я знаю, где ты. И знаю, с кем ты. Рики похолодел. — Не трогай его, — сказал он быстро. — Если ты хоть пальцем его… — Я не собираюсь его трогать, — перебил Кенго. — Я звоню, чтобы поговорить с тобой. О твоём будущем. — О моём будущем? — Рики усмехнулся горько. — Ты вспомнил о нём только сейчас? Где ты был, когда меня били в школе в первом классе? Где ты был, когда я ночевал на вокзалах, потому что не хотел возвращаться в пустую квартиру? Где ты был… — Я был на работе, — голос Кенго стал жёстче. — Я зарабатывал деньги, на которые ты живёшь. Твоя школа, твоя одежда, твоя машина — это всё я. Не смей меня упрекать. Рики замолчал. Он знал, что это правда. Но правда была горькой, как полынь. — Зачем ты звонишь? — спросил он устало. — Я хочу предложить тебе выход, — Кенго сделал паузу. — Я могу забрать тебя в Японию. В Токио. Там у меня дом, бизнес, связи. Ты начнёшь новую жизнь. Без этой дурацкой школы, без банды, без проблем. — А Сону? — спросил Рики. — Что — Сону? — Он едет со мной. Или я никуда не еду. В трубке повисла тишина. Такая долгая, что Рики уже подумал — связь оборвалась. — Ты серьёзно? — наконец спросил Кенго. — Ты готов бросить всё ради какого-то парня? — Не какого-то, — твёрдо сказал Рики. — Я его люблю. Я не знаю, что это значит для тебя — ты никогда никого не любил, кроме своих денег. Но для меня это значит всё. Поэтому да. Серьёзно. Кенго вздохнул — тяжело, как будто решал, не бросить ли трубку. — У него есть проблемы с законом? — спросил он. — Нет, — солгал Рики. То есть не совсем солгал — формально Сону нигде не проходил как обвиняемый. Дело о том убийстве замяли из-за возраста и обстоятельств. — С наркотиками? — Нет. — С психикой? — У нас у всех есть проблемы с психикой, — усмехнулся Рики. — Это семейное. Кенго снова замолчал. Рики слышал его дыхание — размеренное, деловое, как у человека, который привык считать каждый свой шаг. — Хорошо, — сказал наконец Кенго. — Я заберу вас обоих. Но при одном условии. — Каком? — Вы оба идёте в школу. Нормальную школу, в Токио. Вы ведёте себя тихо — без драк, без разборок, без привлечения внимания. Вы учитесь. И вы не позорите фамилию Нишимура. — А если я не соглашусь? — Тогда оставайся в этом доме, в лесу, и гни здесь со своим парнем, пока у вас не кончатся деньги и еда, — холодно сказал Кенго. — Я не буду тебя спасать второй раз. Рики сжал телефон так, что пластик затрещал. — Ты никогда меня не спасал, — сказал он тихо. — Ни разу. — Я даю тебе шанс сейчас, — ответил Кенго. — Это больше, чем давали мне в твоём возрасте. Думай до завтра. Завтра в это же время я позвоню за ответом. Он сбросил звонок. Рики стоял посреди комнаты, глядя на погасший экран. В груди бушевало — злость, страх, надежда, всё вместе. Он не знал, правильно ли будет согласиться. Не знал, заслуживает ли Сону такой жизни — с новым именем, в чужой стране, под контролем человека, который считает его «каким-то парнем». Он вышел на крыльцо. Сону сидел на ступеньках и курил — его последнюю сигарету, которую он нашёл в кармане куртки Рики. — Кто звонил? — спросил Сону, не оборачиваясь. — Отец. Сону замер. Медленно повернул голову — в глазах тревога. — И что он хочет? Рики сел рядом, забрал у него сигарету, затянулся — хотя не курил уже два дня. — Он предлагает забрать нас в Японию, — сказал он. — Токио. Новая школа. Новая жизнь. Тихая, спокойная, без драк и разборок. Но мы должны вести себя хорошо. Сону смотрел на него несколько секунд. Потом отвернулся к лесу, где в темноте угадывались тяжёлые силуэты сосен. — А ты хочешь? — спросил он. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, — ответил Рики. — Здесь нам не светит ничего хорошего. Рано или поздно нас найдут. Твой отец, Бэк, полиция… кто-то найдёт. А в Японии мы сможем начать сначала. Никто не будет знать, кто мы. Никто не будет смотреть на нас косо. — Твой отец будет смотреть, — тихо сказал Сону. — Он не хочет меня там. Я чувствую. — Ему плевать, — пожал плечами Рики. — Он никогда не бывает дома. Он вечно в разъездах. Мы будем жить в его квартире, ходить в его школу, тратить его деньги — и почти никогда его не видеть. Как и раньше, только в другой стране. — Звучит как сделка с дьяволом, — усмехнулся Сону. — Весь мир — сделка с дьяволом, — ответил Рики. — Вопрос в том, что мы получаем взамен. А получаем мы — шанс. Не быть больше теми, кем мы были. Не ломать других, не бояться своих, не просыпаться в холодном поту от криков. Просто… быть. Вместе. Он протянул руку и сжал пальцы Сону. Тот не убрал ладонь — наоборот, переплёл их пальцы с пальцами Рики, крепко, почти до боли. — Если ты согласен — я согласен, — сказал Сону. — Но если твой отец хоть раз посмотрит на меня как на мусор… я уйду. Один. И ты меня не найдёшь. — Не уйдёшь, — уверенно сказал Рики. — Потому что я не отпущу. Они сидели на крыльце до полуночи. Говорили о ерунде — о том, как назовут кота, если заведут, какой суп Сону научится варить первым, будет ли в Токио снег. Не говорили о главном — о страхе. О том, что меняют одну клетку на другую, просто побольше и поновее. Но иногда и это — уже победа.

***

На следующий день Рики позвонил отцу сам. — Мы согласны, — сказал он без предисловий. — Но я ставлю условия. — Какие? — голос Кенго звучал устало, как будто он не спал всю ночь. — Первое: Сону получает отдельную комнату. Мы не будем прятаться. Второе: никто не имеет права его оскорблять — ни ты, ни твои сотрудники, никто. Третье: если я решу, что нам пора уходить — мы уходим без вопросов. — Ты ставишь условия мне? — в голосе Кенго прорезалось удивление — и, кажется, лёгкое уважение. — Да, — твёрдо сказал Рики. — Потому что я больше не ребёнок, которого можно купить за деньги. Я выбираю свою жизнь сам. Кенго молчал долго. Так долго, что Рики уже начал думать — он положил трубку. — Хорошо, — сказал наконец отец. — Через три дня за вами прилетит частный самолёт. Будьте готовы. — Будем, — ответил Рики и отключился. Он повернулся к Сону, который стоял в дверях, обхватив себя руками. Тот смотрел на него — с надеждой, со страхом, с недоверием. — Мы улетаем, — сказал Рики. — Через три дня. Навсегда. — Навсегда — это громко сказано, — усмехнулся Сону. — Для нас — в самый раз, — ответил Рики, подходя к нему. Обнял, прижал к себе, вдохнул запах леса, дыма и чего-то родного, что не умел называть словами. Они простояли так посреди маленькой кухни, где ещё пахло вчерашней кашей и сосновыми дровами. Дом в горах, который стал их убежищем на семь дней, медленно превращался в воспоминание. В первую страницу их новой жизни. — Рики, — тихо сказал Сону ему в плечо. — М? — Спасибо. Что не бросил. — Глупый, — Рики поцеловал его в макушку. — Я же сказал: ты мой. Навсегда.