поживём увидим

— Ну, привет! Чонгук опирается плечом о широченное здоровое дерево и прикладывается к этому же плечу ухом — чешет комариный укус, как собака елозя мордой. Чем ближе к лесу, тем этих тварей больше, и все они дикие и злые, кусают сука больно и много, так что уже остоебало чесаться в тех местах своего тела, о которых ты даже не подозревал, что они у тебя есть. Пацан, с которым он только что поздоровался, — грязнючий, как будто извалявшийся во всех болотах лесополосы и сверху еще посыпанный зачем-то пеплом — уже стоит с ножом на изготовку в трясущейся руке. И нож, конечно, угрожающе направлен на Чонгука. Он видимо, услышал треск веток, поэтому подорвался раньше и встретил Чонгука злым лицом с каким-то почти безумным блеском глаз. Не триповым. Наркоманы так не смотрят, да и не такие здесь ходят наркотики. А скорее готовым вот вообще ко всему — и порезать Чонгука, и порезаться самому. — Не подходи. — В его словах тихий шелест усталости и уверенная решительность смертника. Интересно короче. Даже забавно немного. Чонгук поднимает свои ладони вверх примирительно и улыбается, мол расслабься ты, я так просто мимо пробегал. Не из страха, конечно — Чонгук немножко позёр, сам про себя знает, что не лишен такого гаденького, но чисто человеческого самодовольства, вроде да я если захочу и медведя уложу одной левой. Ему просто лениво и дела ждут пару минут, а может и полчасика, пока он отдохнет, почешется и попиздит. Он держит руки поднятыми, пока рзглядывает незнакомца. Типовой, подозрительно знакомый комбинезон, вроде серого цвета, но под всей этой налипшей грязищей не разобрать точно, ботинки хорошие, крепкие и шнурованные высоко, тут таких вообще почти нет, обычно достаются пониже голенищем, хотя с такой же крепкой подошвой. Под одеждой, конечно, не разглядеть, но по тому, как быстро и заученно пацан выхватил нож, как встал, как держал ноги и куда смотрел — понятно было, что есть какая-то выправка. Не военная может, да и Чонгук не специалист разбираться, но видно, что в говне плавал и знает, как не утонуть. Метафорически говоря. Низкий, узкий в плечах, но сука тренированный, Чонгук с ним справится конечно и все равно целым не уйдет. Хочется спросить, откуда ты такой вылез вообще, и Чонгук почти спрашивает, но с раздраженным шипением отвлекается, чтобы пришлепнуть очередного комара. И замечает, как взгляд пацана цепко встревает Чонгуку за спину, откуда видно приклад игдальстрела. Не ссыкует, не дергается, просто ждет. Следит, когда Чонгукова рука дернется за оружием. — И откуда ты такой вылез? — Все же спрашивает с очень доброжелательным смешком и резко валится жопой на траву. Чуть кряхтит, по касательной задев копчиком старый корень. Трет ушибленное. Немножко стыдливо так шипит матерок себе под нос, потому что не получилось так круто и эффектно, как хотелось бы. Но общий желаемый эффект вроде как все равно достигнут — пацан в растерянности, а Чонгук уже не угроза. По крайней мере не такая явная. Хотел бы напасть, не стал бы садиться на землю. Ну, так для себя видит это Чонгук. И так хочет, чтобы видел пацан, потому что поговорить надо. При нем ни вещей, ни оружия, выглядит, как ошметок чьей-то отрыжки, но ведет себя вообще не соответствующе. Что-то очень странное тут, что-то просто вот не сходится. Ты кто такой? И что-то не хорошее с этим пацаном, больное, в том, как он все-таки тоже садится на землю — гораздо осторожнее, чем это минуту назад провернул Чонгук, но осторожность его не только напряженная от ситуации. Тут другое. Если приглядеться, то колени его в приседе скорее надломились, чем согнулись, как от усталости, когда бежал без передышки несколько километров еще и с грузом за спиной. И левая рука держится странно неподвижно у груди, он ее вообще как будто намеренно не замечает и не использует. И этот тремор во второй руке, видимо здоровой, он не от страха — его лицо вообще не боится, глаза не боятся — он внутренний. Не жрал он что ли. Несколько дней, например. — Давай, рассказывай, — Чонгук для начала намеренно не задерживает взгляда на человеке напротив надолго, достает привычным движением из нагрудного кармана пачку сигарет, а потом хлопает себя по всей одежде в поисках зажигалки. Вроде, как и правда сел пообщаться. Цивилизованно, так сказать. — Что? — звучит опять уверенно, но тихо. Без надежды на хорошее, да и на плохое тоже. И голос с помехами хрипа, сложно сразу разобрать, как он звучит в нормальной жизни, в нормальных обстоятельствах. Зажигалка находится, и по воздуху потихоньку плывет гвоздичный дым. — Ну, всё, — рукой с зажатой щепоткой сигаретой Чонгук обводит всю фигуру пацана, — это. Кто ты? Что случилось? Кто тебя так? Или что? Дивинусы? Обычные дивинусы на людей внимания не обращают, только если не сделаешь ничего плохого — веточку не срубишь, например, для костра, цветочки не вырвешь, которым еще расти и расти, зверька особого ценного не затопчешь. Как это там — грин мувмент, тотальный и караемый, причем. А больные дивинусы в живых не оставляют. Может, у него была группа, и только он спасся. Но что за группа тут такая — тоже не понятно. Лес этот, массивный и живой, своими боками врастал в гору, огибал ее со всех видимых сторон и считался диким. Просто потому что из ближайшего города сюда почти невозможно было добраться, только вплавь. А единственный мост, который вел к этим территориям, Система объявила закрытым для проезда и уже несколько лет там велись тяжелые ежедневные работы по его сносу. Как раз по пути сюда Чонгук проезжал достаточно крупное поселение, которое так и кормилось — и мужчины, и женщины по влажной, липкой жаре таскали камни, арматуру, и прочую труху, вывозили Системе на сортировку и возвращались домой, чтобы завтра повторить. В общем, сюда почти никто не совался. Чонгук смутно и обрывочно помнит, что вроде как не было тут раньше столько воды, хотя сам факт ее не удивляет — в эпоху заката мир захлебывался кислотными дождями и под воду уходили целые города. Сейчас, он слышал, можно найти затонувшие многоэтажки, которые торчат из воды поросшими мхом дряхлыми чердаками. Проблема была в транспорте — на находилось такого, чтобы перебросить целый отряд, а в одиночные рейды конечно ходилось тем, кому не жалко было проплывать на плотах и лодочках, но в целом не имело это особого смысла. Что тут забыл Чонгук — дело десятое. Чонгук, пока думает и прикидывает, дает время пацану собраться с мыслями. И судя по напряженно сведенным бровям, там в головешке целая война за за и против. От сигареты остается почти ничего, когда одна из сторон выигрывает, и Чонгук слышит: — На меня напали. Не знаю кто, трое. Выходит сдавленно и неохотно, парень на автомате, просто следуя механике эмоций, опускает глаза вниз — быстро, как от стыда. Чуть прикусывает пухлые, потрескавшиеся губы в раздражении, но сразу понятно, что уже не на Чонгука, а куда-то внутрь себя. Его чёлка падает на лицо из-за лёгкого наклона головы, он убирает её удивительно нежным, почти манерным жестом, и где-то здесь вспоминает — Чонгук прям видит эту вспышку осознания — что расслабляться нельзя, и взгляд возвращается вперёд. Собранный. — Я был… в общем, не ожидал и подставился. Рюкзак спрятал раньше, еще до того, как с ними встретился. Может, поэтому убежать удалось, им с меня нечего иметь почти было, кроме игстрела. Дальше просто шел, хотел выбраться и решить, куда мне дальше. И тут ты. — И тут я, — как в подтверждение говорит Чонгук, засовывая уже потухший окурок обратно в пачку. — А с рукой что? — Упал. И это его упал звучит так, что лучше не спрашивать куда и почему. Пацан вообще не меняет регистра, но интонация становится чуть заметно резче. Очень лёгкое, чёткое предупреждение, почти мягкое в том, как быстро он прерывает в ней эмоцию. Вроде как не лезь, и я не полезу. Если бы Чонгук слушал каждое «не лезь», он бы тут не сидел. — Агаааа, — тянет он, не соглашаясь, а просто принимая во внимание сказанное, — а грязный чего такой? — Упал. Почти то же самое слово, но Чонгук различает там насмешку? Подначку? Как будто пацан сам понимает иронию этого повтора и роняет его намеренно, почти как шутку. Чонгук не сдерживает улыбки. Ему, если быть честным с самим собой, нравится каждая секунда этого дня, с тех пор как он ступил в заросли. И объясняется все очень просто, понятно и знакомо, потому что кого ему знать, как не себя. Ему интересно. Почти по детски даже, до такого подпрыгивающего, как мячик под грудиной, трепета любопытно и весело. В постапокалипсисе на удивление нечем заняться и почти ничего не происходит — ты знаешь свое место (его нет), ты знаешь свою работу, ты знаешь, каким будет твой сегодняшний день, и завтрашний, и все дни после. Если есть еда — ты будешь жить, если нет — очевидно сдохнешь. Все настолько банально и предсказуемо, и настолько бессмысленно, что такое вот чудо, измазанное хрен знает в чем — с каким-то подвывертом, с каким-то подвохом, такое странное и не вписывающееся ни в обстановку вокруг, ни в логику, воспринимается реально как манна небесная. Может, есть все-таки в этом мире какое-то божество? Может, у него сегодня день рождения? Может Чонгук просто был хорошим мальчиком и ему подарили игрушку-головоломку? Он смотрит в чужие узкие (красивые кстати) глаза и говорит: — Ну, давай знакомиться что ли. Чонгук. Он давит в себе внезапный порыв протянуть руку — так здоровались раньше, в другой жизни, и вместо этого опирается спиной о ствол все того же дерева, об корень которого от чуть не отбил себе зад. Глазами лениво и на автомате высматривает по видимому периметру обломанные ветки, сваленные кустарники — что угодно, чем можно было бы развести огонь. Полусферы системы тут нет, он отметил это сразу, как наткнулся на новое знакомство, но хрен его знает, не притаилась ли в зарослях какая-нибудь механическая белка или там змея, которая точно донесёт. — Ну, чё ты? Имени своего не знаешь? Давай я дам. — Знаю, — пацан не садится удобнее, вообще не меняет позы, но наконец кладёт руку, которая с ножом, себе на согнутое колено, — но тебе зачем? — За спросом. А кто спросит, тому в зубы. — Все еще улыбается и чешет щеку Чонгук. — Что за вопрос дебильный? Странно разговаривать и не знать имён друг друга. — А мы разговариваем? — на лице напротив тоже намечается подобие улыбки. Сучьей такой. Как будто это Чонгук тут дебил, и пацан прям в голове с удовольствием считает, когда до Чонгука это дойдёт. — А мы нет? В принципе, он и дебилом побудет, ему не западло. — С моей стороны это пока выглядит, как допрос. — Не, ну а ты че хотел. Иду я такой беззащитный, — Чонгуку уже лицо болит скалиться, — по лесу один, а тут ты нарисовался — страшный, как из жопы дивинуса. Мне же надо понимать, адекватный ты или маньяк какой. — Кого? Дивитуса? — пацан спрашивает это порывом и очень естественно хмурится. Как будто забывает, что он тут из себя кого-то строит. И такой же вспышкой, как пару минут назад, пугается осознания, что ляпнул. Всего на секунду, но Чонгук замечает. И как же нихуево у него ничего не бьётся в башке. Можно предположить, что он только-только размороженный. Это объяснило бы, почему он не знает про дивинусов, почему дрожит конечностями — после разморозки и не такое бывает, особенно если в доступе нет воды, там и обезвоживание, и слабость, и бессознанка на несколько часов, и рвота. Организм колошматит стрессом заново оживших процессов. Если он ещё и один был в это время, то как котелком ещё не поехал — загадка. Но это все звучит как притянутый за уши пиздеж. Откуда у него одежда? Ну, допустим взял у кого-то, у тех же козлов, от которых он якобы драпанул. Но откуда тут холодильники? Здесь, на оторванном от материка острове, здесь, где на разведках ни разу не было замечено ни племен, ни кочевых, дикая, мать их, первозданная природная жопа. Убежище в горе? Да даже если оно там и было, оттуда не выходят просто по желанию. Вообще. Никогда. Пацан как будто просто одним светлым днем волшебно материализовался тут, как прыщ на роже, и всё — зачем и почему пойди ещё пойми. — Дивинусы — это звери. Только с электронной начинкой. — Чонгук отвечает, будто не заметил чужой заминки, — В основном патрулируют территорию, следят за порядком. Такие киборги лесничие или типа того. Так что ты смотри ветки не ломай здоровые. Могилы глубокие тоже не копай. — Глубокие не буду, — он смотрит Чонгуку прямо в глаза, моргает медленнее, почти сонно, и улыбку тянет из сучьей в почти добродушную. Мягкую даже. Тоже немножко ленивую, как и его лёгкий прищур. Завораживающую. До Чонгука даже не сразу доходит смысл слов, он подвисает где-то вот между нездоровой хрипотцой голоса с отголосками настоящего тембра (неожиданно высокого) и этой расслабленно изящной динамикой чужого тела. Он в движениях уже не боец, он в движениях — как плывущие облака на небе. Думается, что его бы отмыть и посмотреть, превратится ли чудовище в красавицу. Чонгук первый отводит взгляд. — Ха-ха, — берет палочку, которую рукой случайно нашаривает на земле, и возит по траве крайне сосредоточенно, — так что? Представишься? Замечает у самой земли большого, рогатого жука с блестящей, глянцевой спинкой, которая на редких лучах солнца — лес очень густой и света пробивается немного — красиво переливается в зеленый. Чонгук трогает его осторожно указательным пальцем, даже не касается почти и не дышит. Жуки, наверное, не должны быть такими большими — где-то с пол его ладони, но Чонгук все равно кивает сам себе довольно. Клёвый жук. Ползи дальше. — Чимин. — Сдается пацан и визуально стекает всем собой к стволу соседнего дерева. Не расслабляется осознанно, скорее у него просто не остается сил держать спину. По лицу судорогой проходит выражение глубокой, засевшей аж в самых костях усталости и боли, и здоровую руку он прижимает к плечу левой, как будто баюкает ее или без слов уговаривает потерпеть. А может уговаривает себя. — Красиво ты говорил, конечно, — выдыхает Чонгук и резко поднимается, осматривая чужие потуги просто пошевелить бллин рукой, кряхтит, расправляя затекшие ноги, — жаль, что пиздеж. Но приятно познакомиться, Чимин. Чонгук шагает к нему — между ними ровно два его шага, и Чимин вскидывает голову резко и испуганно. Впервые там в его глазах настоящий, яркий страх и легкое, даже льстящее немного неверие. Чонгук, уже садясь вплотную на корточки, врезается взглядом в это бездонное море невыраженных вслух вопросов «Что? Почему? Что ты делаешь? Что хочешь сделать мне? Зачем все это тогда было? Почему не напал сразу? Что тебе нужно?» — Не ссы, — Чонгук выбивает нож из ослабевшей кисти, — щас все будет. Он обхватывает двумя руками чужое плечо, месит пальцами мягкие сейчас ткани мышц, пытаясь прощупать повреждения. Чимина дергает всем телом, как током шибануло, и все его лицо съеживается, видимо, чтобы не завопить дурниной в лесную глушь. Чонгук регистрирует в себе призрачное, такое почти несуществующее желание утешить, как будто ему ветром надуло какую-то глупость в организм, и стряхивает его с себя за ненадобностью. Вывих плеча. То ли сильный ушиб, то ли перелом предплечья. В красивой рассказанной сказочке Чимин чудесным образом убежал, а потом — незадача какая — упал где-то по дороге, в канаву, видимо. Ему никто не выворачивал руку, да так, чтобы выбить плечо к хренам, не бил и не пинал, целясь, например, голову, которую как раз обычно закрываешь руками. Просто забрали, видимо, у дурачка игстрел и отпустили с миром. А главное, какие великодушные, не погнались следом, чтобы узнать, че еще он тут мог спрятать. Чонгук без предупреждения дергает его руку до правильного хруста и все-таки задерживает момент прикосновения, чтобы участием поделить боль. И чувствует себя при этом совсем глупо и неожиданно неловко. Как будто стыдится своей тихой, замаскированной заботы или самого факта, что эта самая забота в нем самом еще есть. Он на карачках — вставать снова ему лень — переползает на свое насиженное место. — А теперь давай заново — что эти козлы тебе сделали? И что за это ты сделал с ними?