поживём увидим

Главное кредо сурвера — выживание. Учись прилежно и старательно, приобретай навыки — дельные навыки, твой художественный свист никого не впечатлит. Какая бы ни была у тебя работа — выполняй ее хорошо. Правильный сурвер — это работящий сурвер. Мудрые, великие сурверы прошлых времен, те, кто построил это убежище, те, кто стал не только его опорой, но и вдохнул в него жизнь и, что главное, четкий, нерушимый, долговечный, как бетон окружающих их стен, порядок — они продумали всё. Они заложили правила, которые впитывались рожденными здесь детьми раньше, чем они пересаживались с детских горшков на взрослые унитазы. И протокол был такой — сначала ты должен думать об Убежище, а потом о себе. В критической ситуации каждый правильный сурвер сначала должен спросить себя — а не в опасности ли их крохотный, но очень упрямый в своей живучести мир. И только потом натянуть на себя кислородную маску. Конечно, у них таких масок не было, но Чимин видел их в старых фильмах про самолеты — такие огромные, рассекающие воздух металлом своих боков птицы, которые могли по небу перевозить толпы людей с места на место, из города в город. Еще до того, как мир наружний начал жрать сам себя, они уже считались устаревшим рудиментом прошлого. Их, наверное, коллекционировали, как ретро-автомобили, а может сплавляли в одной мусорной куче, которая становилась каким-нибудь винтиком или гвоздем летающих островов. Чимин очень любил сказки про самолеты, потому что на фоне небесных заводов, отправляющих выхлопы прямо в космос, небоскребов таких высоких, что они поднимались над облаками и вмещали в себя миллионы, целые города, они были очень простыми и уже ненужными, но именно поэтому очень важными сердцу. Они тоже были трудолюбивыми и трогательными в своей незначительности. И все еще могли летать. Когда Чимин впервые кожей ощутил прохладу настоящего, не синтетического, не продутого через кучу вентиляционных заглушек и фильтров воздуха, снаружи была ночь. Он понял, что выбрался, сразу же. По тому, как чувствовалось пространство вокруг, по тому, как закружилась голова — скорее всего от кислорода, и главное по тому, каким другим стал звук. Это сложно было бы объяснить кому-то, даже сам он, пытаясь проанализировать разницу, не мог перевести зашифрованный код ощущений в слова. Ему показалось, что он одновременно оглох и услышал все сразу. Километры и километры звукового, открытого пространства — ему правда казалось, что он в бреду впитывал все, и этого всего было так много, что ему не хватило бы и целой жизни, чтобы прослушать этот мир до конца. Чимин повалился на землю — влажную, прохладную, пахнущую травой и сыростью(о господи он узнал как пахнет настоящая трава) — скинул рядом с собой свой тяжеленный рюкзак и отрубился прям так лицом вниз. Где-то в предобмороке, на самой границе уходящего в сон сознания, он подумал, что будет так тупо умереть здесь в отключке, когда он только сюда добрался. Пожалуйста, вот бы пожить еще немножко. Первое настоящее встреченное им утро отозвалось резью в глазах и тошнотой. Через влагу слез и прищур растираемых до красноты глаз он разглядел деревья, много деревьев, им не было конца, они окружали его со всех сторон и скорее всего именно они спасли его от выжигающего сетчатку солнца. Солнца. Какие-то слезы, которые он собирал со щек рукавами, наверное, большая их часть была из-за него. Из-за самого этого слова, впервые пришедшего на ум не картинкой в книге, не кадром кинохроники, а живым натуральным небесным светилом и ярким круглым пятном за темнотой закрытых век. Из-за его тепла, согревающего кожу. Из-за трепета к нему. Из-за страха. Чимин чувствовал себя многократно прокрученным в мясорубке шматом плоти, но никогда еще не был настолько живым. И настолько трепетно звеняще счастливым. После порции рвоты — его позорно вывернуло позавчерашним ужином, после еще одного обморока, он, не сходя со своего безопасного пока кусочка новой земли и закрываясь капюшоном рабочей куртки, выковыривал из консервной банки особо сочный кусок тушенки и думал, что он все-таки хороший сурвер. Потому что не сдался. Как по учебнику. Если того требует ситуация, сурвер должен забиться в самый темный угол и затаиться, должен десять раз подумать, прежде чем сделать что-то вне рамок распорядка и обязанностей, должен любой ценой сохранить свою жопу и выжить. И Чимин, кажется, смог. И теперь нужно было себя сохранить. Он начал с того, что проверил уровень радиации. Его народ любил прям до дрожи, до щекотки в кончиках пальцев какой-то поколенческой, выученной любовью все эти приборчики и механизмы. Электроники у них было мало, потому что электроника была недолговечна, а сурверы с подозрением относились ко всему, что не сделано на столетия, и каждое электронное устройство было редким и дорогим. Свое он получил по всем правилам, по каждой строчке закона, потому что он был одним из разведчиков, которые уходили в опасные пустоты, тоннели, проверяли и ремонтировали километры мембран, собирали водоросли и мелкую съедобную живность, которую не могли или не хотели вырастить внутри. Технически, дозиметр был его, но по факту — он его спиздил. Да и ладно. Ожидаемо, все было в порядке. Ожидаемо, потому что он, только выбравшись, не сдох под ядерным пеплом, как единогласно обещали и грозились правящие партии, документальные фильмы об эпохе заката, старые радио-записи и школьные учебники. Тот мир под землей жил и дышал заблуждением, что снаружи — выжженная земля, и их убежище — одно из немногих последних пристанищ человечества. На крепких, надежных плечах сурверов лежала не только забота о собственной выживаемости, но и миссия сохранить это самое человечество. Возродить его, когда природа станет снова дружелюбной. Чимин, когда был совсем маленьким, конечно верил в эту чушь и дрожал по ночам от собственного величия — как он такой правильный и хороший придет однажды и спасет всех. Возродит всех. Как все будут гордиться им и его имя тоже станет великим, его имя тоже будет почетно однажды получить другому родившемуся малышу. Родившемуся благодаря Чимину. А теперь он мочит зад комбинезона на еще мокрой от росы траве и смотрит на самые зеленые в его жизни листья. Первый мокрый зад первого за столетия сурвера, ушедшего из теплых, таких уже родных и знакомых стен — тоже в своем роде почетно. Конечно, ему нельзя было размякать — не здесь и не сейчас. Дальше заезженного главного кредо его план поведения выглядел как чистый белый лист, потому что процентов на девяносто состоял из одних «если». Если пройду тот участок, если не утону, если меня не сожрут — ради такого даже не стоило бы портить бумагу. Было раньше такое выражение — прыжок веры, и Чимин очень отчаянно его совершил. Пускай с подготовкой, пускай с тренировками, пробными заплывами, пускай со всеми возможными предосторожностями, но это буквально был твердый, почти самоубийственный (особенно если спросить других жителей Убежища) шаг в бездну неизвестности. Поэтому Чимин отложил свою нежность и свои нервы на потом. В поясную сумку поместились плоская банка рыбных консерв, огниво, пара картриджей для игстрела на 30 зарядов, за ремень слева фляга с водой, справа — охотничий нож. Сам игстрел Чимин закинул за спину, чтобы оставить руки свободными. Сурвпад Чимин оставил в рюкзаке, как и остальные запасы и одежду, и постарался спрятать как можно надежнее, сильно углубившись в лес. Он не знал, почему, но внутренняя тревога говорила ему не носить на себе ничего опознавательного, ничего, что могло бы сразу дать понять — кто он и откуда. Он не знал этого мира, в который зачем-то сунулся. Скорее всего у него не получится сойти за своего, если он встретит здесь других людей — а обрывочные записи хроник, хоть и не открыто, но намекали, что не всех в то время удалось загнать по Убежищам, даже учитывая старания корпораций. И он очень хотел бы хотя бы не привести к своему бывшему дому ничего заведомо опасного. Лес он проходил с трепетом первооткрывателя, как человек когда-то Луну, и с настороженностью охотника — слушал, вдыхал, запоминал, иногда секундами отлетал в детское, наивное неверие в происходящее, как будто читал книжку в библиотеке его этажа, а не проживал все вот прямо здесь и сейчас, но с упрямым нажимом возвращал себя в реальность. Чтобы не оступиться. Чтобы сделать еще один шаг. И еще. Иногда на него приступами накатывала слабость, проходилась по каждой клеточке его организма так, что дрожали и подгибались колени и становилось трудно сделать вдох. Не очень понятно, с чем это было связано, возможно так просто проходила адаптация к новой, не замкнутой стенами среде, по крайней мере Чимин очень на это надеялся. И на то, что эффект был временным. Он так и не понял, почему не услышал их, почему даже не почувствовал чужого приближения. Возможно, его самого заметили раньше и намеренно двигались бесшумно, возможно он просто был тупым, бестолковым придурком, который думал, что шел на экскурсию в парк, а забрел почему-то в тупик сумрачной подворотни и еще очень сильно удивился, что ему не показали дороги обратно. Они встали напротив него — двое, в одинаковых синих футболках, в одинаковых черных шортах, с дробовиками в руках, которые они держали так нарочито небрежно, как будто хвалились их наличием или пытались неумело пригрозить. Вроде как Чимину нужно было испугаться и вести себя хорошо, вроде как в самой этой небрежности был насмешливый посыл придурочного доминирования. Чимин, честно, растерялся в реакции, потому что не ожидал встретить людей так скоро и невротично думал, что у него будет время подготовиться. И растерялся потому, что они были просто людьми. Не то чтобы он ждал каких-то радиоактивных рептилоидов, но сам факт существования другого такого же, как его собственный, организма здесь снаружи выбивало из него весь воздух помесью радости и опасения. Это было просто странно. Неловко. Сбивающе с толку. Он почувствовал себя нарисованным персонажем в фильме с реальными актерами — не к месту вписанным. Ну, и их настрой, конечно, не делал ситуацию легче. Чимин не стал говорить первым, потому что, во-первых, не знал что сказать, а во-вторых, просто боялся с нервяка выдать что-то глупое или компроментирующее или провоцирующее. Он просто взялся рукой за ремень игстрела — не то чтобы он успел бы его достать и прицелиться, но занятая рука давала какую-то точку контроля. Хотя бы внутри. Его жест был замечен и оценен — ужасно неприятными улыбками, такими гадкими, как будто обещающими что-то плохое. — Заблудилась, красавица? — сказал тот, который был справа. У него были большие не-азиатские глаза и сальные черные волосы, такие грязные, что казались почти мокрыми и прилизанными чьим-то большим влажным, жирным языком или смазанными маслом. Он осматривал Чимина с ног до головы — неприятно, липко, до противного внимательно, только вот это чувство мерзости вызывало не его любопытство, а скорее направление взгляда, или даже сама цель — он смотрел так, как будто не пытался просто увидеть стоящего перед собой, а будто хотел высмотреть слабость или какую-то мелочь, к которой можно прицепиться. Это был взгляд, который искал место для удара. Чимин подумал мельком, что хорошо, наверное, что они говорят на одном, оказывается, языке, он хотя бы поймет происходящее перед смертью. — Ты немой, что ли? Или просто ссышься? — подал голос тот, что слева. Парень побольше и почище. Он показался равнодушным к самому Чимину, как к объекту, хотя тоже улыбался неприятно, но как будто больше наслаждался просто тем, что стоит тут весь из себя. И то, как он как одной линией продолжил вопрос за первым, наводило на мысль, что не в первый раз они зажимают так кого-то одинокого. И что им это нравится. И что Чимин хорошо так вляпался. — У меня ничего полезного нет. Я просто пройду мимо, вы просто пойдете по своим делам. Не знаю, чего вы хотите, но у меня этого точно нет. Чимин старался говорить бесцветно и сухо. Говорить так, чтобы эмоции не выходили на поверхность с голосом, старался вычистить интонацию до простой констатации действий, как будто читал инструкцию с упаковки. Он не хотел звучать примирительно, и ставить этим себя в слабое, подчиненное и трусливое, унизительное и сдающееся положение снизу. Не хотел бросаться угрозами — не потому, что боялся (хотя может и это), а потому, что не видел смысла ни в этом диалоге, ни в этой нарисованной даже не им стычке. Его бесило, что ему навязывали необходимость защищаться, прям насильно вталкивали его в рамки поведения, которые он не одобрял, и все это только потому, что этим людям засвербило докопаться. Все это сильно отдавало тем другим миром, из которого он сбежал, и отдавало именно рамками. Он хотел узнать, как может быть по-другому, а теперь до слез, до психа по кончикам нервов разочаровывающе вляпался во все то же самое. — А ты чего за нас решаешь че нам делать. Так наглеть нельзя, ты же понимаешь. Опять тот, что справа. Они что реально по-очереди говорят? И Чимин понял, что ему нужно бежать. По их улыбочкам, по их позам, по их одинаковой одежде, по тому, как уверенно и вальяжно, как наигранно оскорбленно они говорили, как по-деловому сочились придуманным превосходством, как важные птицы, у которых под перьями голый сморщенный зад. Чимин никогда не дрался с людьми. Он часами плавал в цистернах с запасенной водой, чтобы подготовиться к долгим заплывам в холодных подземных водах, часами бегал, накручивая километры и километры шагов по скрипучему полу спортивного манежа, он учился стрелять из игстрела и попадать в 9 случаях из 10 по неподвижным целям, и хотя бы в 6 случаях из 10 — по нечеловечески быстрым, в которые стреляешь, просто угадывая направление их движения, которое даже не факт что увидишь. Он тренировался так, что не мог встать, не мог пошевелить рукой или пальцем. И он не знал, что делать с людьми. Все его нутро, сами его кишки — все рвалось и кричало: бежать бежать бежать. Потому что нужно сдохнуть, но сделать. Он рванулся вправо и только чудом, каким-то десятым скрытым чувством понял, что сзади есть кто-то еще и ему только что чуть не раскололи череп чем-то тяжелым. Увидел только мазнувшую на перефирии тень, а он привык и научился замечать такие тени, неуклюже перекатился и побежал. Уже не разглядывая куда и зачем бежит, он просто был уверен, что в беге он правда хорош, в беге у него правда есть шанс оторваться. Колено согнуло болью, такой резкой и подгибающей ноги вспышкой, прострелившей всю ногу до самой стопы, и подбородок с носом некрасиво, жалко, до слез обидно пробороздили по энерции падающего его собственного тела еще метр земли. Чимин не слышал выстрела, поэтому догадка мигающего, звенящего в панике сознания была одна — ему в ноги что-то кинули и попали. Сбили, как гребаную кеглю. Нога болела при попытке встать на нее, лицо горело и жгло, и он очень старался игнорировать эти чувства, чтобы не дать себе остановиться, чтобы не поддаться слаобости замереть. Он не думал о том, как выглядит со стороны, только о том, что если остановится, то не сможет отбиться. А дальше были только много рук, тяжелые ботинки и боль. Сначала его просто пинали, не давая шанса встать, даже вдохнуть, возможно, просто со злости, что он посмел убежать. Они говорили слова, которые он не мог услышать за шумом стучащего внутри живого пульса, за звоном в ушах, они наносили удары, которые он не мог увидеть за скрещенными у лица руками. Они стащили с него игстрел, удушающе больно зажав ремнем горло, как будто специально. Они не планировали его отпускать уже из принципа, он знал это, планировали кончить его прямо тут посреди густого, шумящего ветром гулко, как кровь в его венах, леса. Планировали добраться до каждого его кусочка, уже тянули руки, то ли лапая, то ли обшаривая каждый сантиметр его одежы, а может кожи. Чимин в какой-то момент, бесконечно долгий, растянувшийся на часы, момент почувствовал себя неживым, неодушевленным куском пластика, каким-то отвратительно беспомощным даже не инструментом, а просто предметом в чужих загребущих грязных руках. И подумал, что это первый в его жизни день, когда он увидел солнце. Что он за 25 лет так и не успел пожить по-настоящему. Что как же мать их несправедливо было стать куском говна с чужой подошвы, которую оботрут об корягу. Чимин выждал момент и крутанулся так, чтобы здоровой ноге ничего не мешало, и вмазал ботинком вперед — не целился, просто бил туда, где было чье-то тело. Ему повезло, что они все уже опустились к нему ниже, расслабились от его бессилия, от того, что их больше, от того, что, окружив, вбили его в землю. Он попал в лицо кажется тому, с грязными волосами, и тут же замахнулся левой рукой себе за спину, где сидел тот третий, что несколько минут назад чуть не отправил его к великим сурверским праотцам. Ударом задел вроде бы ухо, а может щеку, хотел скинуть с себя чужое тело на землю, оглушить, но из-за неудобной позы, кажется, не нанес особого вреда. Эту же его руку взяли в захват и больно заломили, вжимая обратно вниз, матерясь и проклиная, брызгая сверху слюной. Зубы сводило от боли так, что Чимину перекосило лицо, и почему-то именно эта боль, яркая, жгучая, превращающая обычно сознание в сплошной белый шум, гнала дальше кровь, и азарт, и стучащее в башке дребезжащим хором желание жить. Зарываясь лбом во влажную землю, захлебываясь окровавленными соплями, Чимин выхватил правой рукой нож и не думая всадил его в ногу, которую чувствовал своей поясницей. Прокрутил раз и еще, пока не ощутил, как хватка на другой руке ослабла, а потом выскользул из-под чужого тела, как кусок мыла. Нашел плывущим взглядом второго и прыгнул сверху, сдавливая уже его каменными от бесконечных тренировок, бедрами и выбивая из рук дробовик, который тот, второй, уже хотел разрядить, видимо, Чимину в голову. А потом рукоятью этого же дробовика стал бить чужую, изуродованную страхом морду. Под конец Чимин уже не чувствовал ничего, кроме легкого покалывания в кончиках пальцев и ощущения забитого размякшей и разбухшей ватой тела. В нем не было ни злости, ни страха, ни желания бежать, ни желания двигаться. Вакуум поглощающей эмоции пустоты. Он убедился, что двое были в отключке, вытащил из чужого бедра свой нож и только потом пошел дальше. Хотя скорее поковылял. Тот парень, которому Чимин разбил ногой нос, а потом успел еще раздавить ладонь, умудрился сбежать куда-то в заросли вместе с игстрелом Чимина. И у Чимина не было сил его догонять. Он провел вечер и ночь в небольшой яме под старым, вылезшим из-под земли корнем дерева — без сна, без еды. Он все ждал, что они выйдут по его следам, ждал, что из-за окресных кустов высунется дуло его собственного игстрела и все — прощай, Чимин. И почему-то это ожидание ему давалось по-странному спокойно, как будто какая-то лампочка внутри перегорела. Какой-то проводок его нервов коротнул и вырубил всю электрику организма. Он просто был на готове. Пока не пришло утро и его не согнуло в трясучке и рвоте. Чимин двигался дальше, как ему казалось, на выход из леса, но тут сложно было сказать точно. Старался петлять и слегка изменять маршрут каждые полчаса, обманывая приследователей, если они были, или себя в том, что обманывает хоть кого-то. Дорога все время шла круто вниз, как будто он спускался перебежками и редкими падениями с горы, и последние силы уходили только на то, чтобы просто держаться на ногах. И когда он вышел на равнинную часть леса, когда просто уже не мог переставлять гудящие, воющие от боли ноги, когда сознание уже отсчитывало минуты до полного отключения, он и встретил его. До зависти бодрого, свежего, крупного и подготовленного, улыбающегося до ямочек на щеках и ужасно внимательного в движении глаз. Поднявшего руки. Расслабленного и удивительно не настораживающего. Как будто просто проходящего мимо. Обезоруживающе забавного. Он представился Чонуком, и Чимин почему-то решил его послушать.