поживём увидим

Чонгук сидит с вытянувшимся от удивления лицом и лупает недогоняющими ничего блестящими глазами: — Погоди, так ты грохнул их? — Что? — Чимин съезжает щекой, сплющенной об ствол дерева, которое стало ему уже не то что опорой, а целым поддерживающим каркасом вместо трещащих бесполезных костей. Выглядит он как уходящий в мир иной очень спокойный смертник, задержавшийся перекинуться парой фраз с еще живыми. Хреново, короче, выглядит. — Гандонов этих — ты их добил? Так чтоб насовсем? — Нет, конечно, — он аж подсобирается то ли от удивления, то ли какой-то внутренней оскорбленностью, — Зачем? Они так и смотрят друг на друга зеркально — одинаково ошарашенно и легким налетом «ты совсем что ли?», вслух сомнения в здравомыслии другого не говорят пока что, но читается это четко, прям как бегущей строкой в глазах. — В смысле зачем? — Чонгук, честно, думает, что это шутка какая-то затянутая и не особо смешная. — Это же базовое правило — они чуть не грохнули тебя, ты должен стопроцентно грохнуть их. На чужом грязном исцарапанном лице брови выстраиваются в замысловатую кривую, если бы не тотальный ахер, Чонгук даже посмеялся бы. Он не думал, что это лицо может выдавать такие эмоции. — Да как… — запинается, как будто захлебывается случайно слюной, — Нельзя убивать людей, — Чимин говорит это своим настоящим голосом — где-то он его все-таки находит, наконец, без хрипа, без подсвистывающего где-то в гландах воздуха. Таким красивым вокальным тембром, в котором слышится много силы. Чонгук слегка теряется от этого. От того, как не ожидал этот голос услышать. От того, как громко он прозвучал. — В смысле нельзя? Можно и нужно! — Он подается вперед, локтями упираясь в сгибы скрещенных ног, и чувствует, как к глотке комом подступает возмущение. — Ты че вообще? У него в висок бьет отчаянным пульсом венка, и он чувствует ее так же явно, как нарастающий зуд нетерпения в груди под ребрами. Чимин же не тупой, он не выглядит тупым, он не ведет себя так — да, он ограничен болезными корчами, да, он не спал сутки, да, у него вид замусоленной вонючей половой тряпки, но как можно не понимать таких очевидных вещей? Может, инопланетяне все-таки добрались до этого куска космоса и оставили тут свое дитя, которое может в одного отбиться от группы мародеров, но не может сложить два и два? Чонгук выдыхает рвано раздражение через сжатые зубы и считает мысленно до трех, чтобы успокоиться. Его легко разогнать в псих, но и остывает он так же быстро. — Давай объясню, невинный неубийца, — чутка язвит, но беззлобно и скорее в шутку, — Сейчас где-то в лесу проснулись трое очень злых, избитых мудака, которым надавал по щщам шкет от горшка два вершка, — тут глаза Чимина делаются очень злыми, и Чонгуку это почему-то чешет где-то внутри чувством, близким к умилению, — Они думали, что они такие крутые, они думали, что легко скрутят тебя, трахнут, обшманают всего и кинут дальше мертвого в канавку удобрять почву. А вместо этого ты отправил их побитые задницы отдыхать на солнышке. Как думаешь, что они сделают дальше? Чимин еще несколько секунд упрямо смотрит на Чонгука, как будто одним этим взглядом отказывается слушать, но потом плывет глазами вниз к своим ногам. Он не отвечает, поэтому Чонгук ведет мысль дальше: — А я тебе расскажу что. Ты сказал, что одеты были одинаково, ты сказал, что двигались уже привычно, а значит они группа. Не знаю, есть ли еще такие, но в этот лес просто так с голой жопой не суются, а значит их крыша сидит где-то в другом месте и ждет новостей с разведки. — Чонгук сам не замечает, как съезжает голосом в мягкость, уже даже довольный тем, что может блеснуть своей опытностью. — И тебя ждет два сценария: либо они будут гнать тебя по всему этому лесу, как дичь на съедение, пока не закончат начатое. Чонгук делает паузу, чуть наклоняет голову вперед, как будто хочет донести смысл своих слов чуть ближе. И ловит осторожно поднятый взгляд, такой вкрадчивый и ожидающий продолжения. Ожидающий с верой в то, что Чонгук тут говорит. Реально прислушивающийся. Ужасно приятный в этом неожиданном доверии. — Либо они вернутся плакаться своему лиду, и гонять тебя будут уже не три жалких калеки, а вся их компашка. Понимаешь? Чимин кусает нижнюю губу, на вид сильно и больно, и блеск в его глазах становится влажным. Не от жалости к себе, ни от страха, а от какого-то отчаяния загнанного и усталого зверя. Он уже не лежит всем телом на дереве, его тело, как в перемотке, возвращается в литую из стали прочность. Взгляд не держится ни за что конкретное и бегает вслед за его мыслями, как будто планы выживания прямо сейчас скачут перед ним в воздухе, и он решает, какой из них выбрать. И Чонгука по хребту снизу вверх, как электрическим импульсом, продирает это зрелище. Потому что там — на той планете, откуда он прилетел — наверное делают супер-людей. Потому что это охренеть сколько стоит вот так вот собраться, когда три минуты назад каждая конечность, каждая мышца разваливались в бессильную, бесполезную труху. Он уже даже не смотрит на Чонгука, его существование как будто стерлось из его памяти, и остались только решительная сосредоточенность и нечеловеческое упрямство. Чимин уже двигается встать, когда Чонгук опять напоминает о себе голосом: — Да стой ты, — и получает в ответ рассеянный взгляд, как будто Чимин реально забыл, что Чонгук тут вообще-то есть, — не кипишуй. У меня есть предложение. Чонгук никогда не был дурачком. Он вылез на этот свет из морозильника какой-то старой заброшенной то ли больницы, то ли лаборатории — блуждал там потом, находил очень так по-медицински сделанные кафелем комнаты, каталки, баночки и скляночки. Вылез безвозрастным и беспамятным — не мог сказать, сколько ему лет и как его зовут, и при попытке расковырять пыльные закоулки сознания натыкался на пустоту и фонящую вибрациями боль. Уже позже он узнал, что память забрали не только у него. Это было одновременно своего рода наказанием — ему и человечеству — за прошлые грехи и искуплением. Шансом начать жизнь сначала. Причём память забиралась так очень хитро и даже хирургически точно в выборе бракованных отрезков. Чонгук, например, завидев в одной из комнат медицинское кресло, сразу подумал о стоматологах и даже почувствовал такое фантомное нытье в районе своих дёсен — то есть он знал сразу, кто такие эти стоматологи и что они делают. Но при этом он не помнил своих родителей, даже не знал, были ли они у него вообще. Он знал, что такое школа, но не знал, ходил ли в неё — не мог найти даже самого жалкого воспоминания, самого крохотного и неприметного, ни о первых уроках, ни о любимом учителе, ни о сигарете, раскуренной на троих в туалете. Если и был на нем какой-то великий грех, его он не помнил тоже. Вот тогда, мерзлого и прошитого слабостью в каждой конечности, его еще можно было записать в дурачки, хотя тех, кто о нем мог бы так отозваться, либо уже нет, либо они в прямом эфире быстро заваливали рты. Потому что черт знает, что там у него было в генах или в той другой жизни, но учился Чонгук быстро. Схватывал быстро, соображал быстро. Он сразу понимал, что от него требуется и делал, а где не умел — делал с тройным усердием. Даже тогда, собирая трусливые слезы и сопли, обходя пустые и безжизненные, когда-то белые коридоры, он оперативно собрал себя по кускам. Одежду нашёл в безликом и уже никому не принадлежащем рабочем шкафчике, еду в брошенном посреди коридора рюкзаке (сам рюкзак тоже забрал). А имя — в почти полностью стертой медицинской карте, которая висела на прутьях каталки. Отряд, который подобрал его потом, точнее тот костяк, который за годы уже оброс численностью, базами, оружием и влиянием, прозвали его золотым, потому что Чонгук как будто был создан в тех разбитых сейчас пробирках и именно для нынешнего мира. Он как будто был рожден для постапокалиптичной версии Земли. Суть в том, что сам по себе Чонгук, конечно, нихрена не легкомысленный, да и не получится лекгомысленным прижиться в этом мире надолго. Но с минуты, как он встретил Чимина, его ведут вперед только сиюминутные эмоции, как козла морковка на веревке. И сейчас на самом деле Чонгук не принимает осознанного решения, он вообще почти не проходит процесс обдумывания. Его действия конкретно в сторону Чимина сформировываются стихийно ровно по ходу времени, пока он открывает рот и говорит. Как будто он превращается в болванчика с одним механизмом — смотри и реагируй. Или в маятник — его толкнули, и он чисто по инерции толкнет в ответ. И дело не в особенности Чимина как такового, скорее в уникальности сложившихся вокруг него обстоятельств. Чимин его интригует. И у Чонгука жадно искрится мозг получить еще. Так что: — Я тебе помогу. Ну, а точнее, смотря на тебя, — и он опять рукой обозначает границы названного «тебя», — сделаю всю работу. Найду этих лошков и они перестанут быть проблемой. По тому, как Чимин не бросается сразу же благодарить и падать Чонгуку в ножки, по тому, как напрягается, встает и как делает два шага назад и подальше, можно сказать, что он не пропадет. Он настораживается в подозрении и становится одним натянутым, тугим, как жгут, нервом. С очень серьезными глазами. — Зачем? — все равно спрашивает, хотя не очень понятно, надеется ли получить ответ и какой. А реально зачем? Чонгук тянет время на ответ, ворочает во рту языком, а в голове мыслями, пока снова достает сигарету, пока ищет зажигалку — на этот раз быстрее, потому что додумался убрать ее в тот же карман — пока закуривает и долго затягивается, зажмуривая глаза от поплывшего в лицо дыма. Ему нужно найти рациональный ответ, такой, что будет звучать логично и стройно, такой, что прямо будет показывать выгоду Чонгука из этого всего, потому что Чимин ничего другого не схавает. То ли он подозрительный сам по себе, хотя сложно ему дать такую характеристику — пять минут ненапряжного разговора и позорного приземления жопой на корягу Чонгуку хватило, чтобы он расслабился перед ним. То ли его так впечатлила встреча с той группой, что он теперь не возьмет ничего предложенного задарма и сначала проверит на свет. Поговорить поговорит, а ножик свой будет все-равно держать поближе. Чонгук знает правильный, честный ответ, но за «по-приколу» Чимин ему точно вмажет. — Ты говорил, что рюкзак свой спрятал. Найдешь где? — Чонгук смотрит расслабленно и выжидающе снизу вверх. Он ничего не потеряет, если Чимин не согласится. Чонгук, когда выстраивал перед еще незнакомым ему пацаном напоказ нарочитую игру «я тут мимо прохожу», вообще не врал. И будучи местами самодовольным и, что важнее на самом деле, уверенным в своих силах разобраться с почти любой ситуацией, он именно что мог себе позволить просто быть честным в действиях и намерениях. Он делал, что хотел, потому что мог, и чувствовал в этом очень легкую, даже реально окрыляющую свободу, как движущую его силу. Как будто не будь этой свободы, у него не было бы понимания, зачем вообще тогда жить. Чонгук не знает, было ли у этой его черты какое-то название, но чтобы иметь смысл вставать по утрам, ему кровь из носу нужно было байтить себя своими же хотелками. И удовлетворяться об них. Чуствовать, что он что-то там смог и добился. Кажется, что сложно, но Чонгук искренне считал себя простым, как тумбочка. Поэтому будет совсем немного жалко дать Чимину сгнить тут одному и не узнать, откуда он все-таки появился и зачем. Чонгук пришел сюда за разведкой, потому что его лид пытался понять, стоит ли и сюда протягивать лапы, а нашел Чимина. Который в своем рассказе кучу всякого упустил, недоговорил и умолчал, и даже это его нежелание выдать кажется безобидные детали только подбрасывает еще больше дров в костер любопытства. Есть конечно небольшой шанс по итогу получить разочаровывающий своей банальностью ответ, но Чонгук прям чувствует кишками, что в Чимине зарыто что-то стоящее. Чимин кивает рвано и очень медленно, как будто в процессе движения сам себе противоречит в голове и передумывает несколько раз, но Чонгуку хватает и этого. — Есть там что полезное? — Чонгук говорит почти ободряюще, как будто ласково заманивает дикое животное на хавку, мол не бойся меня, давай, подходи ближе. И это сука работает, потому что Чимин снова заметно расслабляется и лицом, и телом, даже легко и быстро тянет уголки губ вверх, видимо сложив в голове, что от него хотят. И этот микросдвиг лицевых мышц, его уже более уверенный кивок чувствуются заработанными и добытыми усилиями. Чувствуются приятно заслуженными. Десять баллов тебе, Чонгук. — Сделаем так: я разберусь с ними и хочу половину из того, что у тебя есть. — Чонгук кусает зубами мягкий фильтр для устойчивости и встает одним бодрым рывком, принимаясь разминать туловище резкими поворотами вправо-влево. — Выбирать буду сам, а не то, что ты мне подсунешь. Потом не ныть и не отбирать, все честно — я сделаю всю работу, но и грабить тебя не буду. — Звук получается гуляющим и слегка глухим из-за сигареты и мотающейся по сторонам головы. — Если повезет, справимся до темноты и переночуем здесь. А утром я тебя выведу на другой берег и дальше уже сам как захочешь. И за это… Чонгук опять шагает к Чимину, уже без опаски спугнуть, встает напротив на расстоянии шага — получается смотреть чуть сверху, потому что Чимин ниже, но почему-то именно сейчас их разговор ощущается наконец на равных. — И за это я хочу честный ответ. — Голос становится тихим и низким, завязывая пространство между ними в вязкий клей договора. — Идёт? Не приходится пояснять, о чем будет этот вопрос, в глазах напротив больше нет ни рассеянности, ни сомнения, только та самая несдвигаемая вообще ничем решительность — он понял, обдумал и принял условия. Чимин протягивает здоровую правую руку, и Чонгук, не сдержавшись в серьезном настрое, снова скалит зубы в сытом, слегка взбудораженном удовлетворении. Получается такое неозвученное глуповатое «гы» лицом, и Чонгук тянет свою руку в ответ для рукопожатия из прошлого.

***

— А что ты здесь делал? Чимин подает голос, когда они уже глубоко по локоть в лесу идут по его ночным следам. План, в общем-то, очень простой — для начала попробовать пройти той же дорогой. Если повезет, Чимина реально будут искать и не придется устраивать забегов по всему острову, чтобы отловить козлов. Они, конечно, могли уже быстренько умотать обратно на свою базу, или что у них там, раз такие смелые, но Чонгуку его внутренняя чуйка подсказывает со спокойной, как бетонная стена, уверенностью, что были у них тут какие-то важные дела, и Чимин им просто неудачно попался. Чонгук высовывается из своих мыслей, его на секунду слепит пятно солнца и спина Чимина перед глазами расплывается в блестящую кашу. — В смысле? — Ну, — Чимин, как ему, наверное, кажется, незаметно делает дрожащий глубокий вдох, такой, который режущей болью горит в легких, и замедляется в шаге, чтобы подождать Чонгука, — ты сказал, что сюда с голой жопой не суются. А ты почему сунулся? — А моя жопа что на голую похожа? — Чонгук равняется с ним, не особо спеша, чтобы дать передышку, и криво улыбается. — И как тебе? — Что как? — Чимин спрашивает, а потом на его лице расцветает понимание ублюдской шутки, почти сразу, и он сначала в растерянности даже опускает расфокусированный взгляд по Чонгуку ниже к объекту их бессмысленного разговора, как будто реально хочет проверить. И тушуется в очаровательном подобии смущения с себя и своей реакции, чтобы по пути обратно вверх по чужому телу вернуть в лицо Чонгука злое и невысказанное «ты че реально щас эту хуйню сказал?». Как-то его очень мимически-подвижное лицо передает вообще все оттенки его чувств и мыслей, Чонгуку даже напрягаться не надо их угадать — Чимин удивительно открытый и смелый выражать во вне все, что думает. И скотская зараза внутри Чонгука сладко шепчет поддать газу, чтобы спровоцировать еще что-нибудь прикольное. — Очень непримечательная жопа, я даже не заметил, — Чимин отворачивается топать опять вперед, видимо, не ожидая уже никакого адекватного ответа. — Ауч, — Чонгук гладит свое пронзенное сердце, рассматривая опять чужой затылок и собранные в уже растрепанный, повидавший жизнь пучок волосы, — Вообще-то я тут в отпуске. Считай, что на экскурсии. Много всякого слышно было про этот остров, поэтому пришел посмотреть лично. — Отпуск? — Чимин заметно дергается повернуться, но видимо передумывает, может, из чистого упрямства не хочет показывать, что ему на самом деле интересно. — То есть ты ну… работаешь? — Конечно. Нужно на что-то есть, на что-то жить. — Чонгук расстегивает куртку, чтобы пустить к коже побольше воздуха — в лесу, конечно, дышится сравнимо легче, но от постоянного движения он чувствует себя мерзотно-липким и горячим, аж хочется переодеться в новую свежую кожу. — И у тебя получается тоже есть крыша? — Чимин осторожно поворачивает голову, чтобы краем глаза захватить фигуру Чонгука. Такое очень человечное движение — Чонгук тоже любит видеть собеседника во время разговора. — Интересный вывод, но да, есть, — кивает в сопровождении легкого смешка на точное предположение и одновременно очень неподходящее его начальству слово. Стоит ли кто-то за Чонгуком? Еще как. В тех краях, куда он забрел, конечно, о них ходят только отдаленные слухи и сплетни, все-таки он далековато загулялся, километров сто не меньше, хотя у них нет джипиэс, чтобы можно было оценить точнее. Но крыша — это для тех, кому нужно покичиться своей фальшивой значимостью, а у Чонгука это зачем. Чонгук, пока шагает за ним, отвлеченно думает, что с таким партнером он бы в разведку вписался, и Чимина самое то было бы забрать в отряд. Он показывал себя выносливым — темпа не сбавлял и двигался бодро, несмотря на поврежденную ногу, а пёхать им было круто вверх. Он был внимательным к окружению — без предварительно отработанных навыков не так легко запомнить дорогу и ориентироваться в лесу. И он не жаловался. Чонгук сам был иногда любителем поныть, а еще сладко полениться, но компенсировал это въебыванием, поэтому в Чимине связующей нитью чувствовал что-то родное именно по этой части. Знакомое. Как животные, наверное, отличали сходу своих, так и Чонгук нашел что-то от себя в Чимине. Характерное и очень редкое трудолюбие. И безжалостное в своей категоричности нежелание себя жалеть. Ни свое прошитое болью тело, ни свой дух. И это странное уважение, какое-то очень легко приходящее внутрь ощущение его ценности даже не как боевой единицы, а просто как человека вызывает легкую эмоциональную рябь где-то по по сетке нервов. И Чонгук пока не может определить почему. — А где ты живешь? — Чимин продолжает парад вопросов, и Чонгуку очень весело с того, как он их формулирует, с того, что именно спрашивает. Возможно, Чимин в своей жизни читал много книжек, потому что то, как умело он одновременно бьет в цель и берет для себя ровно ту информацию, которую хочет получить, и как при этом обходит по дуге совсем прямые в лоб вопросы, чтобы случайно не подставить еще и себя — это правда впечатляет. Даже безобидным «где ты живешь» он дает Чонгуку целое широкое поле пространства на любой из ответов — от самого конкретного «в километре отсюда», «в таком-то городе», даже «в хижине» или «в сарае со свиньями». До пространного «на севере», например. И этим сильно провоцирует на продолжение в стиле — живу в жопе, которую ты не заценил. Можно подумать, что Чонгуку совсем остоебали одни и те же люди вокруг, раз он как мелкая псина писается восторгом от того, что Чимин даже дышит ну вот как-то не так, как-то иначе. — А ты? — Вместо ответа Чонгук выбирает чистый, неразбавленный рейджбейт. И с замиранием школьника, который только что пизданул впереди сидящего одноклассника учебником смеху ради, Чонгук ждет, когда Чимин повернется для ответки, и внутри радость комком забивается под кадык. Только Чимин не успевает отреагировать, потому что они слышат хруст веток. В тихом, безлюдном лесу звук кажется в сто раз помноженным на себя, кажется резким и предупреждающим. Настораживающим. Чонгук даже не регистрирует это движение осознанно, просто через какие-то жалкие секунды уже чувствует в руке тяжесть дробовика. Он кабанчиком метается за ближайшее толстое дерево и молча сигналит Чимину сделать то же самое, как сбрендивший птиц дергая головой и вытягивая шею. Видит, как Чимин делает лишний, как будто проскочивший в последний отъезжающий вагон, вдох, как хватается за свою зубочистку-нож. Нормальный нож, на самом деле, просто мало что может против огнестрела. Чимин готов встречать все, что угодно, судя по раздутым от напряжения ноздрям, но эта готовность нервная и отчаянная. А Чонгуку внутри спокойно так, что приходится с усилием задавить в себе порыв напеть под нос что-нибудь глупое, хотя он не помнит никаких песен. Только один дурацкий стишок. Проходят минуты, которые лень считать, прежде чем в обрывочном и рандомном треске начинают различаться отчетливо и явно шаги, и вот их Чонгук считает, чтобы понять сколько у идущего ног по ритму или сколько этих идущих. Раз-два, раз-два, потом тихое шипящее «блять» и дальше снова раз-два, раз-два. Очевидно прямоходящие два-разы. И это хорошо. Хорошо, что не зверье, хорошо, что дурак один, хорошо, что он сунулся, как Чонгук предполагал, вниз по дорожке чиминовского ночного невменоза. Чонгук обходит дерево еще чуть влево, так, чтобы заметить идущего раньше, чем он заметит в ответ. На злом и громком «ах вот ты где, сука!», Чонгук очень дружелюбно обнимает его поперек шеи, и парень, метнувшийся вперед, врезается в объятие кадыком, проглатывая, как застрявшую кость, оставшиеся слова. Наверное о том, что яйца у них круче и респекта больше, и за ними огого кто стоит, так что Чимину нужно срочно щематься и просить прощения. Чонгук в паузе этой кашляющей заминки успевает заметить, как Чимин собрался до этого позой к драке. То ли все еще не верил в их сделку, параноидально ожидая подставы, то ли просто привык рассчитывать в первую очередь на себя. И Чонгук вот просто не удерживается от по-тинейджерски позёрного подмигивания в его сторону, такого озорного и совсем чуть-чуть дразнящего. Как не удерживается от искреннего, громкого и короткого всхохота, когда Чимин на это как-то по-дружески лично закатывает глаза. И опускает руку. Его отпускает боевой, заостренный по нервам шухер из-за Чонгука. В грудине разом грохает трепет от того, как междусобойно и правильно получается этот жест. Как будто между ними уже есть что-то общее, как будто они уже друг другу кто-то есть. Чонгук заслуженно ставит себе еще десять баллов и стреляет в чужое колено, резко отпуская парня ласточкой лететь вниз с высоты его роста к матушке земле. — Я тут вспомнил смешной стишок, — он садится на корточки, коленом подбивая здоровую ногу не до конца упавшего, переворачивает его, как мешок риса, орать в голубое небо и смотрит живыми блестящими глазами на Чимина, — короче звучит как-то так: ах какая благодать, кожу с черепа снимать, и жевать-жевать-жевать, теплым гноем запивать. От дурацкого стишка, от того, что его хотелось именно рассказать вслух — так он зудел по стенкам черепа, получается перебиваемый почти хрюканьем смех, такой, когда хочешь его сдержать, и из-за этого становится еще хуже. Чонгук замолкает, только когда видит на глазах белеющее от ужаса все еще грязнючее лицо Чимина. — Что рановато? Или стишок не смешной? — Чонгук не расстраивается, конечно, скорее тушит озорство в глазах в попытке разобраться. — Ты ему… ты ему ногу прострелил, — Чимин мямлит сухим ртом, озвучивая, в общем-то, очевидное. — Ну, да, чтобы не убежал. Нам нужно для начала узнать, где его друзья. Ты же не хочешь тут еще неделю шататься. — Приходится все-таки отвлечься вниманием обратно на лежачего и придавить коленом его теперь уже многострадальное горло, чтобы предотвратить лишнюю возню. — А что? Чонгук поднимает взгляд вовремя, чтобы заметить, как на последний вопрос в лице Чимина что-то дергается, слишком быстро, чтобы различить, но все равно кажется, что это было отвращение. Как будто Чимин почувствовал страшенный смрад общественной сортирной ямы и вообще перестал дышать, только за смрад в данную секунду видимо отвечал Чонгук. Становится любопытно и одновременно, если постараться быть с собой честным, неприятненько так где-то совсем глубоко в нём. Даже зло. — Что? — он произносит это уже с усилием в связках, с нажимом, именно тем серьезным тоном, каким раздает приказы подранкам или закрывает столовские пьяные споры в зародыше, пока все не раскочегарились. И опять наблюдает какие-то лицевые потуги определиться с одним явным выражением или чувством. Рука Чимина, правая, все еще сжимающая нож, взлетает нервно и ложится на его же больное плечо, сначала осторожно, а потом вдавливая пальцы в расслабленную мякоть мышц. Чонгук на секунду подумал, что нож опять направится лезвием в него, как несколько часов назад, и это тоже кольнуло неприятным и почему-то обидным. — Это неправильно, — наконец рожает Чимин и страшно бесит и своими словами, и своими сомнениями, как будто Чонгуку прям щас надо броситься то ли его утешать и уговаривать, то ли оправдываться. Как будто Чонгуку вообще есть за что. Ну, нихуя себе — он думает про себя и потом раздраженно плюется вслух. — А ты мне когда руку пожимал, ты че думал вообще? — Чонгук вспыхивает фитилем быстро и ярко. — Что я с ними мило побеседую и мы договоримся жить дружно? Еще раз повторю для тупых: они тебя убили бы, понимаешь? Ты бы скулил, как этот сейчас, — кивает головой вниз на парня, прижимая колено чуть сильнее, — и им похеру было бы. Прям совсем. Они еще и на труп твой нассали бы прикола ради. Чонгук уже улыбается, едко и издевательски, внезапно ощущая острое желание приложить по глупой башке побольнее, чтобы дошло. Он очень не любит трусливых, и ему сейчас остро и стремно становится от мысли, что он сильно ошибся. В радости и восторге, в ожидании. Он злится на Чимина так, как будто Чимин подставил его просто тем, что отступился от своей решительности. И злится на себя с таким жгучим, ярким отпечатком стыда за свою глупость. Как малыш, которому пообещали конфету и вместо этого обидно щелкнули по носу. — Давай мы у гостя нашего спросим, хочешь? — Чонгук на волне какого-то почти карикатурно-злодейского ха-ха нагибается поближе к парню под ним, приподнимая колено, и недвусмысленно ставит дуло дробовика в упор между его ног. — Убить его пришел, да? Обоссали бы, да? — Слушай, пацан, давай договоримся, а? — Во рту у парня хрипит и булькает, губы разъезжаются неправильно и дрожат, то ли от страха, то ли от боли, и все его слова съедаются за неповоротливым языком. — Чего тебе эта подстилка? У нас тут складик, мы заплатим, зачем ссориться-то? Чонгуку устало и противно, он возвращает колено на место уже чувствуя, как оно начинает ныть от неудобной позы. — Вообще не то, о чем я спросил, но мне кажется смысл понятен. Ты кого пожалел? — он возвращает взгляд уже спокойнее под звуки сдавленного мычания. — Ты этого пожалел? Тебе самому с себя нормально вообще? — Да святые предки, что ты от меня хочешь? — Чимин, как от боли, заламывает брови, становясь на вид каким-то ужасно несчастным и закрытым в себе, в своей сдавленной позе, и впервые почти кричит. — Я пять минут на поверхности, и со всех сторон только убить, убить, убить! Вы все здесь конченные! Уж простите, что вид кровавой дырищи в живом организме не вызывает у меня желания посмеяться с шутки про каннибалов! — Его голос переливается красивым звоном, только слегка дрожащим в окончаниях и тоже раненым обидой. — Я тебя вообще не знаю! Я вообще ничего тут не знаю, я один и каждую секунду в ахере! Тишина становится такой ощутимой, почти оглущающей, как будто ей тоже есть что сказать, и перестает быть слышно птичек, как будто крикливая мелодия прорезавшегося голоса Чимина всех усыпила. Кажется, судя по скачущему, как по кочкам, дыханию, что Чимин заплачет, но он только поджимает губы так, что их вообще становится не видно. — Погоди, что значит, пять минут на поверхности? — злость распыляется по ветру, как будто не брыкалась истерично внутри еще минуту назад, и вместо нее заходится предвкушающей паникой сердце, запрыгивая пульсом в глотку. Паникой открытия мирового заговора, вообще всех тайн планеты, что аж становится по-детски страшно их все узнать. Чонгук смотрит уже на всего Чимина целиком, с голодом впитывая заново каждую его деталь — и ботинки, и комбинезон, и крепкий рабочий ремень, у которого петельки под всякое разное имеются. Какой Чимин нервный, какой дикий, какой неуклюже нездешний — каждую эту детальку Чонгук складывает в голове, потому что чувствует, что вот-вот догадается, вот-вот поймет, и важность этого момента, важность прийти к ответу самому — перекрывает вообще все, что было до. Догадка ощущается сладким привкусом той самой заработанной, добытой победы и широкой до спазма в щеках улыбкой.

***

Они сидят у маленького костра, тепло греет уставшие руки и половинку повернутого к огню лица, пока глаза отмеряют тяжесть напряжения между направленными друг в друга взглядами. Как прицелами в руках неуверенных стрелков. Они не могут решить, причем взаимно, как правильно поступить дальше — довериться или устранить. Чимин физически развязан до точки, где следующая логичная стадия — утешающая кома, его волосы теперь спутанным беспорядком лежат концами на его плечах, а руки, весь день державшие в себе остатки сил, — забывают о двигательных функциях как минимум до утра. Но его глаза, хоть и сонные, смотрят остро. Ему бы отдохнуть и отоспаться, дать своему организму, который он, выйдя уже за все пределы возможного, гонял опять до самой ночи, спасительные минуты небытия. Но он недвижимо смотрит на Чонгука. И Чонгук понимает это противоречие, потому что сам зеркалит его. — Я посторожу первым. — Чонгук чуть переставляет горячие камни вокруг костра огрубевшими пальцами и выкладывает свое предложение совсем не из жалости, а скорее из честного уважения. К Чимину и его выносливости. — Ага, конечно. Так я и уснул рядом с убийцей. — Слова, которые, наверное, могут обидеть, звучат легко и шутливо, и по его слабой улыбке ясно, что Чимин так и задумывал — подсветить беззубой иронией зависшее над ними несогласие. — Эй, вообще-то я совершил эту жертву для тебя. — Чонгук поддается Чимину и его интонациям, играя в оскорбленного и раненого в самое сердце, и даже не удивляется, как на самом деле весело и приятно ему даются эти поддавки. — Где моё спасибо? — Спасибо ты уже сложил в свой рюкзак. Поэтому сторожить буду я, а ты спи. — И он так по-хитрому щурит свои живые, наглые глазенки, чтобы лицо стало намеренно карикатурным. — Ты же тааак для меня старался, — прикладывает дрожащую руку туда, где почему-то еще бьется сердце, чтобы подчеркнуть издевательски растянутое «так». — Да я с сурвером в одном поле срать не сяду, не то что спать. — Это вторая озвученная подножка, об которую они сегодня неприятно запнулись. — Тогда оба не спим. Сиди и охраняй сколько угодно. — Чимин ведет плечом в таком резком, как будто отмахивающимся и обиженном движении и чуть поджимает нижнюю губу почти капризно. И быстро сдается обратно усталости. Чонгук смотрит на него долго, как под тяжелым, бахнувшим по мозгам гипнозом, и думает, вот это вот, что сейчас было, — это диалог. Вот это вот — это осторожная попытка найти точки, в которых им будет комфортно друг друга касаться. И ему странно, тревожно и неуютно именно от этой взявшейся из ниоткуда осторожности. Как будто они боятся разбить что-то ценное — древнюю, как это мир, вазу там, с охренеть каким художественно наполненным рисунком с тысячей смыслов, сделанную старым, великим мастером. Только в роли этой гипотетической вазы почему-то становится это недо-дружеское, недо-партнерское не оформившееся во что-либо цельное нечто между ними. И Чонгука пугает собственное заинтересованное участие. Здесь не принято ходить на цыпочках, говорить с придыханием, когда дело касается других людей, не принято проявлять заботу и бережность о чужих чувствах. Если хочешь что-то — ты берешь сам или отбираешь у других, покупаешь или выбиваешь все по своим силам и размерам карманов — еду, расположение, других людей и их недолговечную симпатию. Даже само понятие ценности очень банально укладывается в рамки материального и практичного. Примитивного в своей простоте. И затуп Чонгука на самом деле возникает не потому, что Чимин оказывается сурверской крысой, — ему, по правде говоря, от этого стало только интереснее — а именно потому, что он уже не вписывается в такой привычный, изученный и понятный уклад. Чонгука забавляют своей новизной его реакции и остроумные, прям точно по времени подгаданные ответы. В его компании прикольно находиться и приятно его слушать. И судя по тому, что Чонгук успел за сегодня увидеть, на него можно положиться. На него даже хочется положиться, а это еще страшнее. Чимин просто, сцепив зубы до онемения мышц, делает, что требуется. Даже когда наступает сам себе на горло. Если бы Чонгуку приспичило объясняться за себя, он мог бы сказать, что он не жестокий. Голодный до победы, жадный добиться и встать на ступеньку выше себя вчерашнего, настолько, что зубами вгрызется и больше не разожмет челюсти, как бойцовский пёс. Но не жестокий. Двух других он застрелил быстро, даже не пытаясь расспросить про их группировку и их лида, не с удовольствием, а скорее с гордым чувством возмездия наблюдая, как сознание вышло из их тел, как закатились глаза во внутрь сотрясенных черепушек, как кровь сочилась с них гнилью заплесневелых фруктов. Не из жестокости опять же. А потому что завидев на куртке Чонгука эмблему его отряда, они зассали на него бычить. Потому что они жили ограниченными категориями «те, кто ебет» и «те, кого ебут», и в самой этой формулировке крылся мелочный гной их душонок. Потому что они чувствовали себя имеющими все права не по результатам своих заслуг, а по высоте статуса жопы, которую лизали. И таких было дохрена. А Чимин там, сотрясаясь от блёва и от своей опущенной на лопатки картины мира, зачем-то все еще жалел сам факт их бессмысленных жизней. У Чонгука слетают все подпорки его до сегодняшнего дня крепкого бытия, потому что он чувствует что-то ужасно искреннее и честное, забытое и глобально уязвимое — желание не быть одному. И дело не в том, что Чонгуку когда-то хотелось стать отшельником, нет. Дело в глубинном, выросшем в неподходящем месте чувстве, что с Чимином как будто бы чуть лучше, чем без него. И судя по его ответному вниманию, судя по тому, что он сидит тут, уже бессильный и по сути беззащитный, если Чонгуку вздумается напасть, Чимин тоже думает и напрягается вписать Чонгука в понятную ему категорию. Чимину тоже почему-то не похеру. Чонгук, конечно, решает разобраться с этим по-своему — отложить на потом. Он сползает в лежку, чтобы голову удобно уложить на свой рюкзак, и закрывает глаза. — Ладно, уговорил. Разбудишь меня через пару часов, — зевает под конец он взаправду, потому что тоже устал. Чонгук не собирается спать и, открывая спустя полчаса глаза, знает, что уже спящему Чимину нужны были эти минуты побыть одному, чтобы поверить, что опасности действительно больше нет. Нужно было, чтобы бесконечно долгая, упрямая, как он сам, осторожность наконец перестала держать его за шкирку. А Чонгуку в принципе не западло посторожить.