Звёздная летопись

      Они прибыли в Ольховку в сумерках. Деревня встретила их мертвой тишиной: лесопилка молчала, а из-за закрытых ставен не доносилось ни звука. Жители, напуганные возвращением «лесной хвори», не спешили выходить навстречу.       Киран, бережно прижимая к груди завернутого в плащ ребенка, направился прямиком к дому старосты. Марен открыл дверь не сразу. Его лицо, изрезанное новыми морщинами, застыло в маске усталого ожидания.       — Вы нашли его... — прохрипел старик, отступая и впуская путников внутрь. — Весь день в лесу что-то выло. Люди боятся, Рин. Боятся, что ты привел беду за собой.       — Беда уже здесь, Марен, — коротко бросил Киран, укладывая мальчика на ворох шкур у очага.       Рин подошел к ребенку, чтобы еще раз осмотреть раны. В доме пахло кислым молоком и старым деревом, но сквозь эти запахи пробивалась знакомая металлическая вонь Пустоты. Мальчик казался почти прозрачным в тусклом свете свечи, его веки дрожали. Как только Рин склонился над ним, мальчик резко, неестественно повернул голову. Его глаза открылись, но в них не было детского сознания — только бездонная, холодная фиолетовая муть.       — Ты принес его с собой?.. — голос ребенка прозвучал как шелест сухой травы, пугающе осознанно для его состояния. — Ты принес камень обратно?       Рин замер. Он почувствовал, как Осколок в его сумке, запечатанный и притихший в доме у озера, вдруг начал яростно пульсировать, откликаясь на этот вопрос. В тот же миг между пальцами мальчика и сумкой Рина натянулся тонкий, едва заметный глазу дымчатый жгут. Пустота внутри ребенка не просто знала об Осколке — она жаждала его.       — Черт... — Рин резко отпрянул, его сердце бешено заколотилось. — Он чувствует его, Киран. Даже через мой щит.       Рин выбежал из дома на свежий воздух, Киран последовал за ним. Полуэльф обернулся к мужу, его лицо было бледным от осознания ужаса.       — Марен присмотрит за ним, здесь мальчику будет спокойнее, — быстро заговорил Рин, хватая Кирана за руки. — Но я... я не могу здесь оставаться. Я — ходячий маяк. Пока Осколок у меня, Тени будут идти сюда, в центр деревни. Они сровняют Ольховку с землей, чтобы добраться до нас.       Рин посмотрел в сторону северной окраины, где над лесом сгущалась неестественная тьма.       — Мне нужно бежать, Киран. Прямо сейчас. Я должен увести их к источнику, к тому старому дубу. Если я не уйду, к рассвету здесь не останется ни одной живой души. Рин вышел из дома старосты, едва сдерживая дрожь. Осознание того, что он — живой маяк для Теней, жгло сильнее, чем раскаленный Осколок в сумке. Киран уже уводил мальчика к окраине, но Рин замер на крыльце, всматриваясь в серые сумерки Ольховки.       Там, в центре площади, что-то было не так.       Рин прикрыл глаза, позволяя чувствам полуэльфа пронзить туман. Он увидел черные пульсирующие вены, тянущиеся от северного леса прямо к деревенскому колодцу. Но ужаснее всего были люди. Кузнец у своей наковальни не просто ковал металл — он бил молотом в такт жуткому, неслышному ритму Бездны. Его кожа шла черными трещинами, а движения были механическими, как у сломанной куклы. Женщина у лавки неподалеку с хрустом впивалась ногтями в гнилые овощи, шепча те же слова, что и мальчик в трансе.       — Они уже не принадлежат себе... они стали антеннами, — прошептал Рин.       Он понял: если он просто убежит сейчас, Пустота в колодце сдетонирует, превращая каждого жителя в монстра. Очищение должно произойти здесь и сейчас.