between us

Илья сидел за самой последней партой у окна. Это место он занял ещё в начале десятого класса и с тех пор считал его своей неприкосновенной территорией. Никто в классе даже не пытался оспаривать это право — все давно привыкли к его тихому, отстранённому характеру, к его неизменным наушникам, к его вечному сосредоточенному молчанию. Если Илью оставляли в покое, он не создавал проблем. А если кто-то всё-таки лез без причины, достаточно было одного холодного, тяжёлого взгляда из-под чёлки, чтобы желание пропало само собой. Одноклассники давно перестали его замечать. Для них он был частью интерьера — тихой тенью у окна, такой же привычной, как старая доска с меловыми разводами или портрет классика, висящий на стене уже лет тридцать. Илья не обижался. Наоборот, это почти устраивало его. Он всегда предпочитал наблюдать, а не участвовать, быть свидетелем, а не актёром. Так было проще. Безопаснее. Солнечные лучи мягко пробивались сквозь слегка запылённое школьное стекло, рисуя на старой деревянной парте длинные, ленивые, золотистые тени от оконной рамы и веток старого тополя, который рос прямо во дворе школы. Тополь был огромным, наверное, ровесником самого здания, и Илья любил за ним наблюдать. Летом он шумел густой листвой, осенью ронял жёлтые листья на подоконник, зимой стоял голый и чёрный, похожий на огромный скелет, а весной набухал почками и дарил надежду на что-то новое. Сейчас была середина сентября, и листва только начинала желтеть по краям, создавая тот самый золотистый сумрак, который Илья считал идеальным для рисования. В наушниках тихо лилась его любимая инди-музыка — спокойная, меланхоличная композиция с мягкими гитарными переливами, грустным, чуть хрипловатым вокалом и едва уловимым шумом винила на фоне. Плейлист назывался просто: «для себя». Илья собирал его больше года — находил треки в глубоких уголках интернета, на малоизвестных блогах, по рекомендациям в тематических сообществах. Эта музыка всегда помогала ему отключиться от хаоса школьной жизни, от громких голосов одноклассников, от бесконечного гула, от криков учителей, от скрипа стульев и топота ног на переменах. Она создавала вокруг него невидимый кокон, в котором можно было дышать свободнее, думать яснее, чувствовать глубже. В этом коконе он переходил в свой собственный, закрытый мир — мир, куда никому не было доступа. Карандаш в его пальцах двигался легко, почти медитативно, оставляя на бумаге точные, уверенные штрихи. Сегодня он рисовал то, что видел прямо перед собой: изломанную тень от ветки за окном — она падала на парту причудливо, напоминая то ли паука, то ли какую-то карту неизведанной земли; силуэт одноклассника, склонившегося над телефоном в трёх рядах впереди — Дима, кажется, смотрел футбольный матч, судя по его напряжённой позе и тому, как он сжимал телефон обеими руками; чью-то руку, нервно постукивающую ручкой по парте — это была Оксана, которая всегда волновалась перед контрольными и успокаивала себя этим ритмичным, немного раздражающим движением. Рисунок получался живым, атмосферным, с той самой глубиной и настроением, которую Илья умел передавать даже в самых обыденных, повседневных сценах. Он заштриховывал тени, делая их гуще и выразительнее, добавлял светлые участки, оставляя бумагу почти нетронутой, чтобы создать эффект солнечных бликов. Это было его спасение — рисовать. Не говорить, не объяснять, не доказывать. Просто водить карандашом по бумаге и наблюдать, как из хаоса линий рождается порядок, как плоское становится объёмным, как мёртвое обретает жизнь. В эти моменты мир становился понятнее и тише. В эти моменты он мог забыть о том, что его тревожило. Но иногда, когда никто не смотрел — а он всегда проверял это краем глаза, внимательно сканируя пространство вокруг, прежде чем позволить себе расслабиться, — линии начинали предавать его. Это происходило внезапно, как будто рука жила своей собственной жизнью, не подчиняясь контролю разума. Карандаш словно сам знал, что нужно рисовать, и не спрашивал разрешения. Они складывались в знакомый, до боли родной силуэт: широкие плечи, уверенная осанка, лёгкий наклон головы, дерзкая, чуть кривоватая улыбка, которая появлялась у Никиты, когда он рассказывал что-то особенно интересное или только что победил в споре. Илья узнавал эти линии за долю секунды до того, как они становились очевидными. Контур челюсти, изгиб шеи, линия ключицы, выглядывающей из-за ворота футболки. Всё это было выучено наизусть, как таблица умножения, как текст любимого стихотворения, как дорога от дома до школы — до такой степени, что рисовалось само, без усилий, без раздумий. Илья резко ловил себя на этом, сердце делало неприятный, тяжёлый кувырок в груди — как будто кто-то сжал его и резко отпустил — и он быстро переворачивал страницу, начиная новый абстрактный набросок. Часто он просто зарисовывал предыдущий рисунок поверху, делая чёрное пятно, скрывающее улики. Иногда вырывал лист, комкал и выбрасывал в мусорную корзину у двери, стараясь сделать это незаметно, пока учитель стоял спиной к классу. «Это просто привычка, — повторял он себе в сотый, в тысячный раз. — Просто часто рисуешь то, что видишь каждый день уже много лет. Вот и всё. Ничего особенного. Ничего такого». Но он знал, что это неправда. Песня только успела перейти в припев — мягкий, почти шёпотом вокал сменился более плотным звучанием, добавились барабаны и бас-гитара, — когда перед его партой возник настоящий ураган энергии, шума и жизненной силы. — Илюхаааааа! Братан, ты даже не представляешь, что я сейчас придумал! Никита буквально рухнул на соседний стул, который жалобно скрипнул под его внушительным весом и отъехал назад на несколько сантиметров. В воздух на секунду поднялась мелкая пыль от старого дерева. Высокий, подтянутый, с рельефными руками и грудью, которую он явно не стеснялся подчёркивать даже в обычной белой школьной футболке. Сегодня футболка была особенно свежей, без единой складки, и воротник идеально ровным — Илья заметил это сразу, потому что всегда замечал такие мелочи, когда дело касалось Никиты. Волосы у Никиты были слегка растрёпаны после активной перемены — наверное, опять гонял с пацанами в настольный теннис в холле первого этажа, где вечно толкотня, шум и кто-нибудь обязательно роняет ракетку. На лице сияла та самая яркая, заразительная, солнечная улыбка, от которой в школе млели не только девчонки, но и некоторые парни. Илья даже слышал как-то раз за спиной разговор двух девятиклассниц: «Ты видела этого одиннадцатиклассника с баскетбольной секции? Он просто космос». «Это Никита? Да он улыбается — и я таю, прикинь?». Илья тогда сделал вид, что ничего не слышал, и ускорил шаг. Илья медленно вытащил один наушник — левый, потому что правым он лучше слышал, что происходит вокруг, — и не отрывая взгляда от блокнота, спросил: — Опять какая-то гениальная идея, которая перевернёт нашу жизнь? Голос звучал ровно, спокойно, почти равнодушно. Илья специально тренировал эту интонацию годами — научился скрывать волнение за монотонностью, страх за лёгкой усмешкой, тоску за короткими фразами и отстранённым взглядом в сторону. Но внутри уже привычно шевельнулось что-то тёплое, смешанное с лёгкой, ноющей тревогой, которая в последнее время появлялась всё чаще. Он ждал этого появления — всегда ждал, сам себе в этом не признаваясь. Каждое утро, переступая порог класса, Илья первым делом бросал короткий взгляд на дверь, ожидая увидеть знакомую фигуру. Когда Никита задерживался, в груди начинало ныть — глухо, тупо, как зубная боль, которую терпишь, но от которой не можешь избавиться. Когда он появлялся — на душе становилось легче, воздух делался свежее, краски вокруг — ярче. Но Илья никогда не показывал этого. Он просто кивал, здоровался первым, если Никита был слишком далеко, или делал вид, что очень занят, если тот подходил слишком близко. Никита наклонился ближе. От него приятно пахло свежим гелем для душа с яркой цитрусовой ноткой — апельсин и бергамот, как понял Илья после того, как случайно прочитал название на флаконе в ванной Никиты прошлым летом — и тем самым парфюмом, который Илья мог узнать из тысячи других запахов даже с закрытыми глазами. Кажется, это был «Davidoff Cool Water» — классика, ничего оригинального, но на Никите этот запах раскрывался иначе, становился глубже, теплее, почти сладковатым. Их плечи почти соприкоснулись — разделял всего сантиметр, может, два. Илья невольно замер, почувствовав исходящее от друга тепло. Тело напряглось, как струна, хотя он старался не показывать этого ни одним движением, ни одним мускулом на лице. В пальцах, держащих карандаш, пробежала мелкая дрожь — едва заметная, но Илья её почувствовал и мысленно выругал себя за эту слабость. — Не какая-то, а абсолютная бомба! Лучшая идея за все годы нашей дружбы, серьёзно! — Никита начал активно жестикулировать, размахивая руками так энергично, что чуть не задел локтем Илью, который едва успел отодвинуться на миллиметр. — Ты же заметил, что к тебе Ксюша уже которую неделю подкатывает? Она нормальная, прикольная, с характером. А её подруга Ангелина — это вообще следующий уровень. При этих словах Никита мечтательно закатил глаза, и у Ильи внутри кольнуло — коротко и остро, как булавкой. Он постарался не изменить выражения лица. — Фигура — огонь, — Никита провёл руками в воздухе, очерчивая невидимый силуэт. — Характер — настоящая стерва в лучшем смысле, энергия прёт из неё ключом. Мы с ней вчера на биологии в паре сидели, она так на меня смотрела… Илюх, я тебе говорю, там что-то есть. Илья вспомнил: вчера на биологии они действительно сидели в другом конце класса, и он слышал, как Никита смеялся над чем-то, что сказала Ангелина. Смех был громким, немного наигранным — Никита всегда смеялся громче, когда хотел понравиться девушке. Илья тогда замер на секунду с карандашом в руке, потом продолжил рисовать, но настроение почему-то испортилось до конца дня. — Предлагаю замутить полноценное двойное свидание! В субботу идём в боулинг, — Никита торжествующе поднял указательный палец вверх. — Я уже всё узнал: днём там не очень много народу, можно спокойно поговорить, посмеяться. Я с Ангелиной в одной команде, ты с Ксюшей. Представляешь, как это будет выглядеть? Я буду «учить» Ангелину играть, обниму за талию «случайно», — Никита подмигнул, и у Ильи внутри всё сжалось. — А потом — в кафешку. Я закажу всем мороженое. Будет атмосферно, Илюх. Он наклонился ещё ближе, почти касаясь губами уха Ильи: — Мы с тобой — два топовых пацана, они — две топовые девчонки. Представляешь, как это будет выглядеть со стороны? Все будут завидовать, чувак! Никита потянулся к блокноту Ильи, лежащему на парте, и схватил его быстрым, привычным движением. Илья не успел среагировать — он вообще всегда реагировал медленнее, когда речь заходила о неожиданных действиях, — и блокнот оказался в руках у друга. — Дай посмотреть, что ты там нарисовал, — Никита начал листать страницы, быстро пролистывая наброски деревьев, рук, силуэтов одноклассников. — Ты так круто рисуешь, реально. Мне иногда кажется, что ты фоткаешь, а не рисуешь. Как у тебя получается так точно? Сердце Ильи на секунду остановилось. А вдруг Никита перелистнёт на ту страницу? На ту, где карандаш предал его и вывел знакомые черты? Илья уже представил, как Никита замирает, узнавая себя, как поднимает глаза, как в них появляется… что? Удивление? Неловкость? Отвращение? — Да ладно, отдай, — Илья протянул руку, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — ровно, без паники. — Там недоделанные. Никита пролистал ещё пару страниц, потом хмыкнул и вернул блокнот. Илья выдохнул — незаметно, через нос, стараясь не показывать облегчения. Он положил блокнот подальше на парту, почти на самый край, и прижал его локтем — на всякий случай. — А мне обязательно участвовать в этом цирке? — спросил он, глядя в сторону окна, где ветер слегка раскачивал ветки тополя, и жёлтые листья кружились в медленном, ленивом танце. Никита не унимался. Он продолжал расписывать план во всех возможных красках: как сделать так, чтобы выглядело «не как свидание, а как просто тусовка», как «просто подружиться по-человеческому», как потом всё само собой закрутится, как они вчетвером будут выглядеть идеальной, завидной компанией на всех школьных мероприятиях. Илья слушал вполуха, кивая в нужных местах и иногда вставляя короткие «угу» или «понял». Он давно научился этому искусству — делать вид, что ему интересно, когда на самом деле внутри всё сжималось от нежелания и тяжёлого предчувствия. — Ну так что, Илюх? — Никита прервал его мысли, посмотрев на него своими большими карими глазами. Он сделал фирменное «щенячье» выражение лица — чуть надутые губы, чуть приподнятые брови — которое всегда срабатывало безотказно. С первого класса. Илья никогда не мог устоять. — Погуляем все вместе в субботу? Сначала просто как друзья. Пожалуйста. Без тебя будет совсем не то, честное слово. Ты — моя удача, Илюх. Без тебя у меня ничего не получается. Илья посмотрел на него. Взгляд задержался на секунду… на две… на три… на четыре… на пять. Он смотрел на то, как солнечный свет падает на лицо Никиты, подсвечивая рыжинки в его русых волосах. Как тени от ресниц ложатся на скулы. Как едва заметная пробивающаяся щетина темнеет над верхней губой. Как карие глаза блестят в этом золотистом свете, кажутся почти янтарными. Как на губах играет улыбка — не та, широкая и солнечная, которую видят все, а та, особенная, мягкая, которая появляется только когда Никита разговаривает с Ильей. На скулах Никиты играл здоровый румянец от возбуждения, волосы слегка падали на лоб, и Илья вдруг поймал себя на мысли, что хочет убрать их рукой. Просто провести пальцами по лбу, откинуть тёмные пряди, почувствовать под подушечками пальцев тепло кожи. Он усилием воли подавил это желание. Илья первым отвёл взгляд, чувствуя, как в груди становится тесно и тяжело. Что-то подступило к горлу — ком, который невозможно проглотить. Пальцы под столом сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Ему хотелось сказать: «Нет. Не хочу. Не надо. Давай просто вдвоём, как раньше. Давай останемся нашими — только ты и я, как в детстве, когда никто не лез в нашу компанию». Но слова застревали где-то в горле, потому что сказать это — значило признать слишком многое. Признать то, чему у него пока не было имени. — Ладно… — выдохнул он наконец, сдаваясь, как всегда. — Попробуем. Глаза у Никиты загорелись так ярко, что Илья невольно почувствовал, как уголки его собственных губ слегка приподнимаются. Он попытался скрыть эту улыбку, но, кажется, не совсем успел. Никита заметил — Илья видел это по тому, как дрогнули его брови — но ничего не сказал. Никита радостно хлопнул его по плечу — ладонь задержалась чуть дольше обычного. Раз, два, три, четыре удара сердца. Пять. Тепло проникло сквозь тонкую ткань чёрной кофты и осталось там ещё на несколько долгих секунд, как отпечаток, как клеймо, как что-то, что Илья будет вспоминать весь оставшийся день, лёжа вечером в кровати и глядя в потолок. — Вот это мой человек! Я знал, что ты не подведёшь! — Никита начал рассказывать дальше, уже в мельчайших подробностях, придумывая на ходу всякие детали и сценарии. — Значит, в субботу встречаемся у торгового центра в два. Я напишу Ангелине сегодня вечером, ты завтра утром Ксюше. Спроси, что она любит, может быть, у неё аллергия на что-то? Илюх, ты же умеешь разговаривать с девушками? Илья только кивнул, хотя внутри уже начал медленно, но верно закручиваться знакомый тугой, неприятный узел ревности, тоски и чего-то, чему он пока не хотел давать названия. *** Их дружба была старше, чем они сами себя помнили. Она началась ещё в то время когда они ходили в подгузниках и за эти годы превратилась в нечто гораздо большее, чем просто «друзья» или даже «братья». Мамы — Светлана, мама Ильи, и Марина, мама Никиты — были лучшими подругами со школьных времён. Они познакомились на первом курсе педагогического университета, сидели за одной партой и с тех пор не разлей вода. Вместе готовились к экзаменам, вместе плакали из-за несданных зачётов, вместе праздновали окончание учёбы, вместе выходили замуж с разницей в полгода. А когда почти одновременно забеременели, то часами сидели на кухне, пили чай с вареньем из чёрной смородины и мечтали об «идеальной паре»: у одной родится девочка, у другой мальчик, а потом — красивая свадьба, внуки, вечное семейное счастье. Судьба посмеялась над их планами — родились два мальчика с разницей всего в две недели. Илья появился на свет пятнадцатого мая, Никита — первого июня. Оба крепкие, громкоголосые, с огромными глазами и смешными кудряшками на голове. Мамы сначала расстроились — мечта о красивой свадьбе рухнула, — но потом махнули рукой и решили хотя бы сделать из сыновей неразлучных друзей. И у них это получилось блестяще. Первая фотография, где они вдвоём — в одном бассейне на занятии по раннему плаванию. Илье три месяца, Никите два с половиной. Они лежат на спинках, смотрят друг на друга и улыбаются беззубыми ртами. «Уже тогда почувствовали родство душ», — любила повторять мама Ильи, показывая эту фотографию гостям. В детском саду их определили в одну группу, и воспитатели жаловались, что мальчиков невозможно разлучить: если один заболевал, второй отказывался есть, спать и играть с другими детьми. Однажды, когда Илья попал в больницу с воспалением лёгких, Никита устроил дома такую истерику, что Марина, мама Никиты, не выдержала и привезла сына в больницу через весь город, хотя врачи не разрешали посещения. Они сидели на лавочке у входа в детское отделение, смотрели в зашторенные окна и Никита шептал: «Илюха, ты поправляйся быстрее, я тебе свой новый конструктор покажу». В первом классе они попали в параллельные классы — школа была большая, один «А» и один «Б». Никита рыдал три дня, требуя перевести его к Илье. Родители, учителя, завуч — все уговаривали его, объясняли, что это ненадолго, что на переменах они могут видеться. Никита не сдавался. В итоге через две недели его перевели — по «исключительным обстоятельствам», как значилось в документах. Илья помнил тот день. Он сидел за второй партой у окна, читал книжку про динозавров — тогда он собирал всё, что связано с динозаврами, даже вырезал картинки из журналов и клеил в специальный альбом. Дверь открылась, и в класс вошла учительница, а за ней — маленький, серьёзный, с огромным букетом тюльпанов. Зачем первокласснику букет? Никита потом объяснил: «Чтобы учительница сразу меня полюбила и разрешила сесть с тобой». Он прошёл через весь класс под удивлёнными взглядами одноклассников, плюхнулся на соседний с Ильёй стул и сказал: «Я теперь здесь. Навсегда». Через неделю над Ильёй начали издеваться. Это было не жестокое буллингование, какое показывают в фильмах, — скорее, мелкие, ежедневные, изматывающие колкости. «Тихий», «ботан», «маменькин сынок», «очкарик» (хотя Илья не носил очки, ему просто казалось, что в них он выглядит умнее, но мама запретила). Илья терпел, не жаловался, просто забивался в угол на переменах и читал. Но однажды Никита услышал. Это был день, который Илья запомнил на всю жизнь. Они сидели на уроке рисования — Илья тогда уже рисовал лучше всех в классе, и учительница хвалила его рисунки. Кто-то из мальчишек сзади, пока учительница вышла, громко сказал: «Смотрите, наш художник опять рисует своих котиков. Только котиков и умеет. Иди, Илья, домой к мамочке, там котиков рисуй». Никита поднялся из-за парты медленно. Илья помнил этот момент в деталях: как скрипнул стул, как Никита развернулся, как сжал кулаки. Он никогда не был драчуном — в отличие от многих мальчишек, Никита не любил драться. Но сейчас в его глазах было что-то такое, от чего даже учительница, вернувшаяся в класс, на секунду замерла на пороге. — Он мой лучший друг, — сказал Никита ровным, спокойным голосом, от которого у Ильи пробежали мурашки по спине. — Кто его ещё раз тронет — будет иметь дело со мной. В классе стало тихо. Мальчишка, который сказал про котиков, открыл рот, закрыл и опустил глаза. Учительница покашляла и сказала: «Садись, Никита. Продолжаем урок». Но Илья запомнил. Он всегда будет это помнить. В пятом классе Никита решил, что они должны заниматься спортом. «Мы должны быть сильными и красивыми, Илюх. Девчонки любят сильных и красивых». Илья не понимал, зачем им нравиться девчонкам — в десять лет это казалось чем-то далёким и неважным. Но Никита был настойчив. — Мы идём на баскетбол, — заявил он однажды, придя к Илье домой после уроков. В руках у него был новенький оранжевый мяч, купленный, судя по всему, только что. — Я записал нас в секцию. Тренировки по вторникам и четвергам. — Я ненавижу спорт, — сказал Илья. — Я неуклюжий. Я не умею. — Научишься. Я помогу, — Никита улыбнулся своей солнечной улыбкой. — Илюх, мы же команда. Команда не бросает друг друга. Первые тренировки были пыткой. Илья не мог попасть в кольцо, постоянно терял мяч, спотыкался на ровном месте, и тренер смотрел на него с таким выражением, будто спрашивал: «Ты вообще зачем сюда пришёл?». Но Никита оставался после тренировок и занимался с ним отдельно. Бросал мяч снова и снова, показывал, как правильно ставить ноги, как держать руки, как приземляться после прыжка. Пот заливал глаза, мышцы ныли, хотелось всё бросить и уйти домой рисовать. Но Илья оставался. Ради Никиты. Ради того, чтобы слышать его «Молодец! Отлично! Ещё раз!» и видеть эту гордую, довольную улыбку, когда в конце концов Илья забил свой первый мяч. Никита тогда обнял его — крепко, по-настоящему, так, что рёбра затрещали. «Я знал, что ты сможешь! — закричал он на всю площадку. — Ты лучший, Илюх! Самый лучший!» Илья стоял, уткнувшись носом в мокрую от пота футболку Никиты, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. «Это просто от тренировки, — сказал он себе тогда. — Сердце колотится от нагрузки». В седьмом классе случилась история с контрольной по математике. Никита никогда не был силён в точных науках — ему давались гуманитарные предметы, история, литература, физкультура, — но математика была его личным адом. А в тот день должна была быть итоговая контрольная за полугодие, и Никита был на грани паники. Илья помнил, как Никита пришёл к нему в восемь вечера с красными глазами и трясущимися руками. «Я ничего не понимаю, — сказал он, садясь на пол в комнате Ильи и обхватывая колени руками. — Я тупой, Илюх. Я не сдам. Меня оставят на второй год. Мама будет плакать». — Ты не тупой, — сказал Илья, садясь рядом. — Ты просто ленивый и невнимательный. Но это поправимо. Они просидели до двух часов ночи. Илья объяснял дроби, уравнения, проценты — то, что Никита должен был выучить за полгода, но пропустил мимо ушей. Сначала было тяжело — Никита отвлекался, злился, хлопал учебником по столу, говорил, что всё бесполезно. Но Илья был терпеливым. Он объяснял одно и то же разными словами, рисовал схемы, придумывал дурацкие запоминалки, которые работали. «Процент — это как кусок пиццы, понял? Если пиццу разрезали на сто кусочков…» Под утро, когда они оба уже валились с ног, Никита вдруг сказал: «Илюх, а ты знаешь, что ты гений?». Илья усмехнулся. «Нет, я просто умею объяснять». «Нет, — Никита повернулся к нему, и его глаза в тусклом свете настольной лампы казались почти чёрными. — Ты гений. И ты мой лучший друг. Самый лучший на свете. Я тебя никогда не брошу». Илья тогда не ответил. Он боялся, что голос дрогнет. А Никита взял его за руку — просто так, без причины — и они сидели молча, глядя в окно на звёзды, которые уже начинали бледнеть перед рассветом. Контрольную Никита написал на твёрдую четвёрку. Учительница вызвала Илью после урока и сказала: «Ты отличный репетитор. Может, у тебя призвание?». Илья кивнул и улыбнулся, думая о том, как сияло лицо Никиты, когда он получил свою работу обратно. *** Они были полной противоположностью. Никита — настоящий экстраверт до мозга костей: солнечный, шумный, вечно в центре любой компании, обожающий спорт, баскетбол, шумные тусовки, внимание и особенно — женское восхищение. Он мог заговорить с кем угодно и где угодно: в очереди в столовой, в автобусе, на улице с незнакомым прохожим. Он знал всех в школе и в соседних дворах. У него было сто пятьдесят подписчиков в инстаграме, и каждое его фото набирало не меньше полусотни лайков за первый час. Илья — классический интроверт, живущий в своём отдельном, тихом мире скетчей, музыки в наушниках, книг и собственных мыслей. У него не было популярного аккаунта в соцсетях — только закрытый профиль с несколькими десятками подписчиков, среди которых были в основном одноклассники, дальние родственники и пара интернет-знакомых из художественных сообществ. Он не умел поддерживать бессмысленные разговоры, терпеть не мог шумные компании и чувствовал себя неловко, когда на него обращали слишком много внимания. Но именно поэтому рядом друг с другом им всегда было идеально комфортно. Никита вытаскивал Илью из раковины, заставлял выходить в мир и пробовать новое — даже когда Илья сопротивлялся и говорил «нет, спасибо, я лучше посижу дома». Никита тащил его на дни рождения к малознакомым людям, в кино, на каток, на пикники. Илья жаловался, но в итоге всегда соглашался — потому что видеть Никиту счастливым стоило временного дискомфорта. Илья, в свою очередь, умел успокаивать Никиту, когда тот слишком разгонялся и начинал делать глупости. Бывало, Никита заводился, спорил, горячился, мог ввязаться в драку или наговорить лишнего. Илья молча клал руку ему на плечо — и Никита выдыхал. Остывал. Тормозил. «Ты мой якорь, — говорил он иногда, серьёзно и без улыбки. — Не знаю, что бы я без тебя делал». Илья отводил взгляд и говорил: «Было бы что-нибудь придумал». А внутри расцветало что-то тёплое и светлое, как весеннее солнце после долгой зимы. По крайней мере, так было раньше. В последние полтора-два года всё начало меняться. Медленно. Почти незаметно. Как тонкая трещина в стекле, которая постепенно растёт и в какой-то момент может разбить всё на мелкие осколки. Всё началось с мелочей. Илья поймал себя на том, что смотрит на Никиту дольше, чем следовало бы. Не просто так, а с каким-то странным, почти болезненным вниманием. Как падают тени на его лицо, когда он сидит у окна на последнем уроке. Как напрягаются мышцы на предплечьях, когда он пишет что-то ручкой. Как он облизывает губы, когда задумывается. Потом добавились ощущения. Когда их руки случайно касались — передавая друг другу телефон, тетрадь, блокнот — Илья чувствовал это касание ещё долго после того, как оно заканчивалось. Как будто на коже оставался электрический след. Как будто Никита оставлял на нём невидимые отпечатки пальцев, которые Илья мог прочитать с закрытыми глазами. Потом пришла ревность. Илья заметил, что его начинает раздражать, когда Никита много времени проводит с другими. С девушками — понятно, это ожидаемо, к этому он как-то готовился. Но и с парнями тоже. С парнем из баскетбольной команды, с которым Никита иногда оставался после тренировок «ещё немного побросать». С Артёмом, новеньким в классе, с которым Никита вдруг начал общаться и смеяться так громко, что Илья слышал это через два ряда парт. Илья говорил себе: «Это просто ревность друга. Это нормально — не хотеть, чтобы лучшего друга отнимали другие люди. Все так чувствуют». Но потом случился тот вечер в восьмом классе, когда Никита остался у него ночевать, и они смотрели фильм про космос. Илья почти заснул, когда почувствовал, как на него накидывают плед. Он открыл глаза и увидел Никиту, который сидел рядом и смотрел не на экран, а на него. Взгляд был каким-то… другим. Не тем, которым Никита смотрел на всех остальных. Более мягким, что ли. Более тёплым. Илья притворился спящим, но сердце колотилось так сильно, что, казалось, разбудит всех в радиусе километра. А потом Никита прошептал: «Спокойной ночи, Илюх. Ты классный». Илья не спал ещё час. Он лежал, притворяясь спящим, и думал: «Почему у меня такое чувство, что это что-то значит? Почему я не могу просто выбросить это из головы?» С тех пор прошло два года. За это время Никита встречался с тремя девушками — недолго, максимум по паре месяцев. Каждый раз, когда Илья узнавал о новых отношениях, внутри что-то обрывалось. Он научился улыбаться, говорить «круто, поздравляю», слушать рассказы о том, какая она красивая и умная, и не показывать, как на самом деле хочется завыть в голос. А ночью, лёжа в кровати, он доставал скетчбук и рисовал. Рисовал Никиту. Его профиль, его руки, его улыбку, его глаза. А потом долго смотрел на рисунок, пока не начинало темнеть в глазах от усталости, и шептал в пустоту: «Что со мной не так?» Ответа не было. *** Каждый вечер после школы приходили сообщения. Это стало ритуалом, от которого Илья одновременно ждал и боялся. некит: Ангелина сегодня так посмотрела на меня на истории… пиздец, она реально огонь некит: а Ксюша на тебя — ты видел? она прям тает, когда ты на неё смотришь Илья: видел некит: короче в субботу боулинг в два у ТЦ. ты же идёшь? Илья: да Илья лежал на кровати, смотрел в потолок и крутил телефон в руках. Ему хотелось написать что-то другое. «Не хочу. Не надо. Давай просто вдвоём, как раньше. Пожалуйста, Никита. Пожалуйста». Но вместо этого он просто поставил лайк и отложил телефон в сторону. В комнате было темно. Только свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкие занавески, рисуя на стене бледные, дрожащие прямоугольники. Илья смотрел на них и думал о том, как сильно он устал от всего этого. От собственных чувств, от необходимости скрывать их, от этих бесконечных разговоров о девушках, от необходимости улыбаться, когда хочется плакать. Он сел на кровати, включил настольную лампу и вытащил скетчбук. Карандаш пошёл по бумаге сам собой — быстрые, уверенные штрихи. Плечи. Руки. Улыбка. Глаза, в которых Илья тонул уже давно, так давно, что не помнил, когда это началось. Закончив, он долго смотрел на рисунок. Провёл пальцем по линии щеки — будто мог почувствовать тепло. Будто Никита был здесь, рядом. — Блять… — прошептал он в пустую комнату. — Что со мной не так? Он закрыл скетчбук и снова лёг на кровать, уставившись в потолок. Сердце стучало тяжело и неровно. В ушах всё ещё играла музыка — тот самый плейлист «для себя», который он слушал днём в школе. Грустный голос пел про что-то невысказанное, про то, что нельзя вернуть, про то, что боишься произнести вслух. *** Чат «некит» некит: Ильяяяя я ща с ума сойду некит: что надеть?? ничего не подходит Илья: те тёмные джинсы и голубую рубашку некит: а если она моя будущая жена?? надо идеально некит: может, лучше белую? белая всегда выигрышная Илья: тогда ещё чёрную куртку сверху. будешь выглядеть охуенно Никита прислал голосовое — радостное, возбуждённое, немного сбивчивое. Илья слушал его голос — этот знакомый, родной тембр, который он знал с детства, — и чувствовал знакомую тяжесть в груди. «Будущая жена». Эти слова крутились в голове весь вечер. Илья повторял их про себя, как заклинание, и каждый раз они звучали всё больнее. Он встал, подошёл к зеркалу. Поправил волосы. Ещё раз. И ещё. Злился на себя за то, что делает это, но продолжал. Потом выбрал кофту — ту самую, чёрную, в которой Никита однажды сказал, что он «выглядит круто». Перемерил три футболки, прежде чем вернуться к первой. «Я веду себя как девчонка перед свиданием», — подумал он с отвращением. И тут же одёрнул себя: это не свидание. Это просто встреча с другом и девочками. Просто боулинг. Просто… ничего. *** В день встречи Илья вышел из квартиры и буквально врезался в Никиту, который стоял прямо у двери, прислонившись спиной к стене и копаясь в телефоне. Тусклый свет лампы на лестничной клетке выхватывал край его плеча, оставляя лицо в полумраке. — Ох, бля… — Илья отступил на шаг, сердце ухнуло куда-то вниз, в тот самый колодец, который последние дни не закрывался. — Ты чего тут? Никита поднял голову и улыбнулся. Он стоял всё-таки в той самой голубой рубашке, которую Илья ему посоветовал — мягкая, чуть льняная ткань облегала широкие плечи и ниспадала к узкой талии свободными складками. Волосы были уложены, но небрежно, как будто он просто провёл рукой — и хватило. На лице — лёгкая небритость, та самая, которая делала его старше и как-то по-особенному привлекательнее. От него пахло свежим гелем для душа — цитрусовым — и этим привычным, до тошноты родным запахом его кожи, который Илья знал наизусть. — Решил тебя встретить, — сказал Никита мягче обычного, и его голос в тишине подъезда прозвучал густо, почти интимно. — Мало ли, ты передумаешь в последний момент. Ты же у нас мастер передумывать. Он окинул Илью быстрым взглядом — сверху вниз и обратно — и задержался чуть дольше, чем требовалось. — Выглядишь… хорошо. На секунду их взгляды встретились. На одну. На две. В воздухе повисло что-то тягучее, как карамель, которую не раскусить. Илья почувствовал, как жар поднимается по шее, растекаясь по щекам предательскими алыми пятнами. Он знал, что краснеет — ненавидел это свойство своей бледной кожи — и опустил глаза, упёршись взглядом в воротник Никиты, туда, где рубашка расходилась на первой пуговице. — Ты тоже, — тихо ответил он, поправляя лямку рюкзака так сильно, что ткань впилась в плечо. — Рубашка… хорошая. — Ты же посоветовал, — Никита всё ещё улыбался, и в его улыбке было что-то тёплое, личное, предназначенное только им двоим. — Я тебя слушаюсь, Илюх. Всегда. Они вышли на улицу. Вечер стоял душный, липкий. Воздух был густым, как сироп, с привкусом пыли и бензина. Где-то за домами лениво лаяла собака. Илья сделал глубокий вдох, но лёгкие не наполнились — будто внутри уже не оставалось места. Они пошли в сторону торгового центра. Никита рассказывал про свой план: как будет «учить» Ангелину играть в боулинг, хотя она уже сто раз играла и наверняка играет лучше него, как обнимет за талию «случайно», как сделает вид, что шары слишком тяжёлые, чтобы она над ним посмеялась. — Представляешь, она думает, что я крутой, а я на самом деле просто притворяюсь, — смеялся Никита, и его смех раскатывался по тихой улице, отражаясь от стен панельных домов. — Но если она влюбится в мой фальшивый образ — это же не обман, да? Это просто… маркетинг. Илья слушал, кивал и чувствовал, как внутри что-то медленно, но верно скручивается в тугой узел — там, под рёбрами, где положено быть сердцу. Он смотрел на профиль Никиты: ветер слегка шевелил его волосы, солнце на закате подсвечивало щетину золотистым, и на его шее, чуть выше воротника, блестела тонкая цепочка, которую Илья подарил ему на прошлый день рождения. «Остановись, — хотел сказать Илья. — Пожалуйста, остановись. Я не могу это больше слушать». Но вместо этого он спросил: — А если она не захочет? — Не захочет чего? — Никита повернулся к нему, и на секунду Илья увидел отражение заката в его зрачках. — Влюбляться в твой фальшивый образ. Никита задумался. Прошёл ещё несколько шагов — его кроссовки мягко ступали по асфальту, — потом пожал плечами. — Значит, не судьба. Но ты же знаешь меня — я не привык сдаваться. Он хлопнул Илью по спине — ладонь тяжелая, горячая, — и тот чуть не споткнулся, зацепившись за край треснутой плитки. Рюкзак дёрнулся на плече, и внутри что-то звякнуло — наверное, ключи. — Главное, чтобы ты сегодня не подвёл. Ксюша, кстати, очень ждёт. Она мне вчера написала, спрашивала, что ты любишь. Я сказал — тишину и рисование. Она сказала — мило. — Мило, — повторил Илья без выражения. Он смотрел себе под ноги и считал шаги. Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Шаг — трещина. Шаг — пятно от жвачки. Сто двадцать пять. До торгового центра оставалось ещё три квартала. *** В боулинге всё было ещё хуже, чем он ожидал. Там пахло синтетическим ковролином, старым потом и жареным луком из фуд-корта — запах тяжёлый, сладковато-жирный, оседающий на одежде и волосах. Играла какая-то быстрая попса, басы выбивали ритм прямо в грудную клетку. Свет был неоновым — люминесцентные лампы под потолком давали мертвенно-синеватое свечение, превращая лица в бледные маски. Ангелина оказалась высокой брюнеткой с длинными волосами, собранными в хвост, и яркими, насмешливыми глазами. Она стояла у дорожки, слегка согнувшись, и в её позе была расслабленная уверенность кошки, которая знает, что мышка никуда не денется. Она улыбалась Никите так, будто уже знала какой-то секрет, который ему только предстояло узнать. От неё пахло дорогими духами — сладкая ваниль с горьковатым миндалём. С первого броска она сделала страйк. Шар прокатился идеально, все кегли разлетелись с громким, удовлетворяющим стуком. На секунду в зале стало тише — даже музыка отступила. Никита стоял с открытым ртом, его руки безвольно опустились вдоль тела. — Ты… ты играешь? — спросил он с таким выражением, будто увидел привидение. — Немного, — Ангелина пожала плечами, но в её глазах плясали чёртики. Она поправила хвост — резинка щёлкнула по волосам. — А ты разве нет? — Я… да, конечно, я играю. Просто… разминаюсь. Илья отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Он сел на скамейку рядом с Ксюшей — пластик под ним жалобно скрипнул. Ксюша уже успела взять себе самый розовый шар из всех: кислотно-розовый, почти светящийся в этом неоне, как искусственная жвачка. Она вертела его в руках, явно не зная, что с ним делать, и её накрашенные ногти громко стучали по гладкой поверхности. — Привет, — сказала она, улыбаясь чересчур широко. — Ты сегодня… как-то особенно выглядишь. — Спасибо, — вежливо ответил Илья, садясь на расстоянии вытянутой руки. Он чувствовал её запах — приторный, клубничный, из дешёвого спрея для тела. — Ты тоже. Он украдкой посмотрел на Никиту. Тот уже оправился от шока и теперь что-то оживлённо объяснял Ангелине, размахивая руками. Свет отражался от его цепочки, посылая маленькие блики на потолок. Ангелина слушала с ироничной улыбкой, потом взяла его за запястье — её пальцы обхватили его руку, — и поправила, показывая, как правильно держать шар. Их руки соприкоснулись. Ангелина что-то сказала — Илья не расслышал, — и Никита рассмеялся. Тем счастливым, открытым смехом, который раньше был предназначен только ему. Илья почувствовал, как желчь подступает к горлу — кислый, горячий ком, который невозможно проглотить. Он отвернулся и уставился в пол, в ворсистую поверхность ковролина, где застряли чужие нитки и кусочки чипсов. — Ты в порядке? — спросила Ксюша, касаясь его плеча. Пальцы у неё были холодными, с длинными ногтями, и прикосновение вырвало Илью из чёрной воронки. — Да, — он улыбнулся — той вежливой, пустой улыбкой, которой научился за последние годы. — Просто задумался. Она начала рассказывать про свой инстаграм-блог. Про то, как тяжело набирать подписчиков, про то, какие капризные алгоритмы, про то, что она сейчас записывает рилс про утро старшеклассника, и не хочет ли он в нём поучаствовать. Её голос звучал как белый шум — слова складывались в длинные, бесконечные предложения, не несущие смысла. Илья кивал, улыбался, иногда вставлял короткие «угу» и «понятно». А сам смотрел через зал на Никиту. Один раз их глаза встретились. Никита улыбнулся — не той широкой, солнечной улыбкой, которую видели все, а той, особенной, мягкой, которую Илья видел только тогда, когда они оставались вдвоём. В ней было что-то виноватое. Что-то вопросительное. Никита не сразу отвернулся. Илья почувствовал, как жар поднимается по шее, заливая даже уши. Он опустил глаза в пол, схватил бутылку воды, которую Ксюша предусмотрительно поставила перед ним, и сделал большой глоток. Вода была тёплой — пластик нагрелся под неоном, — и почти не утоляла жажды. Во рту остался привкус пластмассы. — …И тогда я сказала ей, что это нечестно, потому что она сама скопировала мою идею с прошлой недели. Ты понимаешь, о чём я? — Абсолютно, — ответил Илья. Он не слышал ни слова из того, что она говорила. *** Когда игра закончилась и они вышли из боулинга, вечер уже окончательно сдал позиции ночи. Асфальт ещё хранил дневное тепло, но воздух стал другим — свежим, с нотками сырости и скошенной травы. На западе осталась тонкая оранжевая полоска, похожая на затянувшуюся царапину. Ангелина намекала — довольно прозрачно, как показалось Илье, — что не против, если Никита проводит её домой. Она мяла в руках сумочку, чуть склонив голову к плечу, и её хвост качнулся. Но Никита не понял. Или сделал вид, что не понял. — Мы с Илюхой пойдём в другую сторону, — сказал он, пожимая Ангелине руку чуть дольше, чем следовало бы. Большой палец задержался на её запястье — секунда, другая. — Но было круто.Давай повторим? — Давай, — ответила Ангелина, и в её голосе слышалось удивление. Она посмотрела на Илью — коротко, оценивающе, — и он почувствовал себя насекомым под стеклом. Ксюша тоже попрощалась — долго, с намёками на то, что хотела бы увидеть рисунки Ильи, что у неё дома есть отличный свет для фотографий и что она могла бы их сфотографировать для своего блога. Она поправила волосы, и браслеты на её руке мелодично звякнули. Илья кивнул, улыбнулся и сказал: «Может быть, как-нибудь». «Может быть» означало «никогда», и они оба это знали. Они пошли обратно вдвоём. Как всегда. Только вдвоём. Некоторое время шли молча. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая на тротуар жёлтые круги света. Круги эти были неровными, рваными по краям — лампы давно не меняли. Илья наступал только в промежутки, подсознательно избегая освещённых пятен. Где-то из открытого окна доносилась музыка — какая-то попса, безликая и громкая, с битом, от которого хотелось закрыть уши. Их шаги звучали по-разному. У Никиты — широкие, уверенные, кроссовки мягко шаркают по асфальту. У Ильи — чуть семенящие, как будто он постоянно спотыкается о собственные мысли. — Ну как тебе? — спросил Никита, не глядя на него. Он смотрел вперёд, на дорогу, и его профиль подсвечивался фонарями — то ярко, то снова в тени. — Нормально, — ответил Илья. Он сжал лямку рюкзака так сильно, что побелели костяшки. — А тебе? — Ангелина… она реально огонь. Ты видел, как она играет? Я в шоке. Я думал, я буду учить её, а она меня чуть не обыграла. Никита говорил про Ангелину. Много. Всю дорогу. Как она смеётся — «заразительно, как будто внутри лампочка зажигается». Как смотрит — «прямо в глаза, не отводит, это выносит мозг». Как двигается — «пластично, как танцовщица». Как пахнет — «чем-то сладким, не приторным, а таким… дорогим». Илья слушал молча, кивая в такт шагам. Внутри, под рёбрами, разливалась тяжёлая, холодная тошнота. Он думал о том, что ему хочется провалиться сквозь землю. Или чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком, вместе со всеми этими чувствами, которые он не просил, не хотел и не мог выбросить. У подъезда Ильи они остановились. Дом стоял в темноте — окна были чёрными, родители, наверное, ещё не вернулись с работы. Старая деревянная дверь подъезда была выкрашена в облезающую зелёную краску, и пахло от неё кошками и сыростью. — Ну… до завтра, — сказал Никита. На секунду показалось, что он сейчас обнимет, как раньше. Его рука даже дёрнулась вверх — Илья заметил это движение краем глаза. Но Никита просто поднял ладонь в прощальном жесте, развернулся и пошёл дальше, в сторону своего дома через два двора. Его фигура становилась всё меньше, пока не слилась с темнотой и пятнами фонарей. Илья долго стоял у подъезда, глядя ему вслед. В голове шумело — то ли ветер, то ли кровь. Где-то хлопнула дверь машины. Где-то засмеялась девушка. Мимо прошла женщина с собакой — маленькая болонка тявкнула на него, но он даже не вздрогнул. Внутри было пусто и больно. Как будто из него вынули что-то важное, оставив только пустоту и эхо. *** Дома он сразу сел за стол. Не включал свет — только настольная лампа, только жёлтый круг на тёмной поверхности. Она тихо гудела — старый цоколь, который давно пора менять. Вся комната за её пределами была чернильно-чёрной, и в этой черноте каждый предмет казался чужим, враждебным. Илья вытащил скетчбук. Открыл на чистой странице. Бумага была шершавой, приятной под пальцами — единственное, что сейчас не вызывало отвращения. Карандаш выводил знакомые черты медленно, тщательно, почти религиозно. Плечи — чуть напряжённые. Руки — длинные пальцы, которыми Никита всегда жестикулирует. Улыбку — ту, виноватую, из боулинга. Глаза. Те самые глаза, в которых Илья тонул уже так давно, что не помнил, когда это началось и будет ли конец. Закончив, он долго смотрел на рисунок. Никита смотрел на него с листа — чуть насмешливо, чуть мягко, как будто знал какой-то секрет. Лампочка осветила штриховку, и под определённым углом показалось, что он моргает. — Блять… — прошептал Илья в пустую комнату. Голос прозвучал глухо, как из колодца. — Что со мной не так? Он закрыл скетчбук — обложка хлопнула громче, чем он ожидал — и лёг на кровать, уставившись в потолок. Там, в углу, давно не меняли плитку, и одна трещина тянулась от люстры к стене, как чёрная молния. Сердце стучало тяжело и неровно — то замирало, то начинало биться так, что становилось больно. В ушах всё ещё играла музыка — та самая, из наушников, которую он слушал сегодня в школе. Грустный голос пел про что-то, чему нет названия, про что-то, что боишься произнести вслух даже самому себе. *** В соседнем доме Никита тоже не спал. Он лежал на кровати, крутил в руках телефон и смотрел в потолок. Телефон был горячим — он слишком долго держал его в ладони. Ангелина написала: «Спасибо за вечер, было весело» — с каким-то эмодзи. Он ответил «взаимно» и отложил телефон на тумбочку экраном вниз. Но думал он не об Ангелине. Он вспоминал, как Илья сегодня шесть раз поправил волосы — нервное движение, которого раньше не было. Как едва заметно улыбнулся, когда думал, что никто не видит, — уголки губ дрогнули на секунду и снова замерли. Как смотрел на него через весь боулинг — такой странный, напряжённый взгляд, который Никита не мог расшифровать. Как на вопрос «как тебе Ксюша?» просто пожал плечами и сказал «нормально», хотя Ксюша явно старалась изо всех сил — поправляла волосы, смеялась слишком громко, касалась его руки. Никита перевернулся на другой бок. Простыня была мятая, неприятно холодная. Он натянул одеяло до подбородка. «Это просто потому что мы лучшие друзья, — сказал он себе в тысячный раз. — Просто привычка. Просто я привык, что он всегда рядом. Вот и всё». Но чем дольше он это повторял, тем меньше верил. Он вспомнил, как в детстве они строили шалаш из веток на даче. Как Илья тогда поранил руку — острый сук рассек ладонь, кровь потекла быстро, алая, противная. И Никита перевязывал ему палец своим носовым платком, потому что больше ничего не было. Илья не плакал — он вообще редко плакал, — но смотрел на Никиту с такой благодарностью, что у того сердце сжалось. Платок был в горошек, глупый, и Илья потом носил его ещё неделю, пока мать не выбросила. Он вспомнил, как в пятом классе на баскетбольной тренировке Илья наконец забил свой первый мяч. Как он тогда обнял его, не думая, просто от радости — мокрый, потный, счастливый. И как Илья замер в его объятиях на секунду дольше, чем нужно. Так, что Никита почувствовал, как бьётся его сердце. Он вспомнил, как в восьмом классе, когда они остались ночевать у Ильи вдвоём, он накрыл его пледом, потому что Илья дрожал во сне. И тогда, в темноте, он сказал: «Спокойной ночи, Илюх. Ты классный». Просто так. Просто потому что это было правдой. Никита открыл глаза. В комнате было темно — только тусклый свет из окна от уличного фонаря рисовал на стене неровный прямоугольник. Он посмотрел на телефон. Написал в чат с Ильёй: «Спокойной ночи». Потом стёр. Написал снова. Снова стёр. Пальцы дрожали, и он несколько раз промахивался по клавишам. В итоге он просто отключил звук на телефоне, положил его на тумбочку экраном вниз и закрыл глаза. Сон не приходил долго. Он ворочался, сбивал простыню, снова натягивал. А когда пришёл — снился Илья. В той самой чёрной кофте, с карандашом в руке, смотрящий куда-то в сторону, а потом поворачивающийся и улыбающийся — той самой тихой, тёплой улыбкой, которую Никита видел только тогда, когда они оставались вдвоём. Во сне Илья подошёл и положил руку ему на плечо — легко, почти невесомо, — и сказал: «Ты же знаешь». Никита проснулся в холодном поту в три часа ночи. Футболка прилипла к спине. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел на кровати, обхватив голову руками, и долго сидел так, глядя в одну точку на полу. «Что со мной происходит?» — спросил он у темноты. Темнота не ответила. Только за окном тихо шуршал ветер в тополях, да где-то далеко проехала машина, разбрызгивая тишину на куски.