Это стало моей слабостью

Одно и то же. Надин медленно печатает наброски на ближайшую школьную статью, прокручивает в голове события последних дней, но память из раза в раз возвращается к совсем иной теме. Скандальный блог. Пенелопа Эмерсон. Начинающая журналистка опять достаёт телефон, где сразу же появляется эта вкладка, которую она даже не смахивала. Эта стерва выложила два поста, которые так хорошо запомнились, и теперь не выходят из головы. Первый пост, фото Надин в полицейском участке, разговариващая с шерифом. Подпись "Надин задержали. Причина неизвестна. Вероятно даже шерифу уже надоели бессмысленные газеты, разбросанные по всему городу". Девушка вздыхает. Такой бред могла придумать только Эмерсон. Накануне, Росс, правда общалась с шерифом. Не потому что её, конечно, задержали. Девушка хотела собрать материалы для новой статьи о старой части города, но тщетно. Если искать какую-либо информацию, то только в мемориалах, но там ничего такого нет. Фотографии каких-то ребят, которые жили там однажды, цветы, и всё, что итак известно каждому в городе. Второй пост. Видео, где Миранда бежит от чего-то и словно в пустоту. Запуганные глаза, паника, чуть растрепанная прическа. Если первый пост, где Надин выставили хулиганом и преступницей, не вызывает у неё особой обиды, ведь никто не поверит в этот заговор, то пост с Мирандой бросает её в ступор, каждый раз, когда она о нем вспоминает. Это было вчера. Вероятно на последних уроках. Ведь всё остальное время Надин была с ней. И не заметила такого поведения. Они разошлись к обеденному времени. У Миранды была ещё лекция по математике, а Надин ушла в свой кабинет печатать статью. Больше, со вчерашнего дня они не виделись. Сегодня Миранда не пришла, и вероятно, она видела этот пост, поэтому решила, что в первый день после выхода поста, школьники точно станут её высмеивать. Обычно все укладывается на третий - четвёртый день. Никто не забывает, но ребятам становится уже не смешно шутить над кем либо. Она проверяет мессенжеры, так и не увидев ответа от подруги, и решает, что вечером зайдёт к ней. "—Ну, Пенелопааа, зачем?!" —Думает про себя Надин и мысленно хлопает себе по голове в непонимании. Наброски уходят на второй план уж точно. мысли снова крутятся вокруг брюнетки, с сучьей натурой. Она анализирует, складывает, пытается понять. За последнее время Надин случайно подставила её два раза, возможно это её попытка отомстить, выложив дурные посты. В то же время Пенелопа забрала из под носа девушки три материала. Хотя и сама Росс в этом не отличается. Девушке кажется, что это уже рутина – собирать её слухи на других школьников, а заодно и факты о ней самой. И в голову врезается совсем чуждая мысль. Она проводит параллели, и понимает, насколько сильно они похожи. Им словно нравится одно и тоже, но в разных, едва уловимых для чужих глаз стилях. Надин всегда мечтала стать журналисткой, и никогда этого не скрывала. Она никогда не была сторонником "жёлтой прессы", но с каждым днем, всё сильнее и больше погружалась в предположения, поверхностные факты, и интуицию. Пенелопа же никогда не признавалась, что журналистика тоже занимает какое-то особое место в её душе. И даже глядя на её блог, те самые поверхностные ребята, даже и не задумывались, что королева школы, вечно задирающая начинающую специалистку, сама невольно тянется к громким заголовкам, красивым обложкам и интересным фактам, которые просто обязаны быть у всех на устах. "Лицемерка", — прокручивала Росс в голове, пытаясь отыскать хоть какое-то понимание оправдание к каким либо действиям Поппи. Она осуждала Надин за то, что делала сама каждый день. Ледяной взгляд, челюсти сжаты, словно воин — таким взглядом Пенелопа одаривала Надин. И это тоже стало рутиной. Очередные перепалки, колкости, наигранный жалостливый взгляд, который в момент сильного раздражения, так и кричал о сарказме, выбивая весь кислород в лёгких, и делая пространство рядом взрывоопасным — стоило лишь поднести спичку в стенах этой школы.

***

За последние пару недель, воздух в пространстве сильно меняется, а может его и вовсе перестаёт хватать. Росс сидит в своём маленьком кабинете, потирает виски, и голова уже не забита ерундой. Она забита болью, давлением, вспышками воспоминаний в памяти, которые играют так громко, но всё равно недостаточно, и кажется вот-вот, эти, казалось бы, недавние эмоции и вовсе исчезнут. Она оглядывает свой полутемный кабинет, впервые замечая, насколько сильно здесь не уютно, не приятно, и может даже горько, когда ты один на один с этим бардаком. Ещё пару недель назад, когда Миранда была жива, она этого даже не замечала, не пыталась, не обращала внимание, ни на миг, даже, если это не в её стиле. Но, сейчас, когда её лучшая подруга больше не сидит на соседнем стуле, попивая очередной модный баблти из соседней кофейни, и не вырисовывает красивые картинки для статьи, смеясь с каждого прочерка, Надин, кажется, впервые понимает, насколько сильно она порой не замечала чего-то элементарного. Она проводит почти всё своё время в тухлом кабинете. За эти две недели со дня её смерти она старалась не пересекаться в школе ни с кем. Руди напрягало поведение его лучшей подруги, но даже он не мог ничего изменить. Он старался всегда быть рядом, подставить плечо в нужный момент, сделать какую-нибудь приятную мелочь, только бы она чувствовала заботу и понимала, что не осталась одна, один на один с этим жестоким миром, тонущим в громких заголовках, скандальных новостях, или слухах, которые так быстро распространялись в их тухлом, маленьком городке. Он старался быть ей хорошим другом, каким был и всегда, но не мог на неё давить. А Надин не могла принимать заботу. Хоть и видела её очень четко, замечала даже в тех, о ком бы никогда не подумала. Но, больше, чем заботу, она видела в этом жалость, и от того становилось намного поршивее. Словно весь мир считал её неудачницей. Но, можно ли заботу, и мягкость в глазах, например от Брука, списывать на жалость. Она не понимала. Девушке было легче всего закрыться. В очередную случайную встречу с Эмерсон, неделю назад, Надин даже не смогла найти в себе силы уколоть стерву в лишний раз, но и сама Пенелопа не стала это делать. Та лишь аккуратно протерла какую-то оскорбительную надпись на шкафчике бывшей подруги Росс, и ушла. Молча. Даже не бросив ни единого взгляда. Тогда Надин стало ещё хуже от того, что даже её главная соперница, теперь видит в ней не конкурентку, а бедную, жалкую девчонку. Эта мысль въелась так глубоко, словно кто-то выжег её прямо на подкорке, и никак не выходила из головы всю неделю. Она закрылась ещё сильнее. Это затхлое помещение стало единственным местом, где она правда могла побыть в тишине, без толики жалостливых взглядов в свою сторону, от которых ей так хотелось сбежать, спрятаться, утопиться, дабы даже не чувствовать подобное, находясь на уроках, на улице, дома. Тихий стук отвлек Надин от размышлений. Устало вздохнув она посмотрела в окно, осознав, что уже довольно поздно— наверное, это уже пришёл сторож, и сейчас попросит Девушку покинуть школьные стены, дабы не возвращаться домой поздно ночью. —Да? — Устало произнесла Надин уже неторопливо собирая сумку. —Это я, — Очень осторожно и медленно Руди зашёл в кабинет, оглядывая тёмное помещение, единственным источником света в котором было окно, — Сторож сказал, что ты ещё здесь, и что тебе пора уже домой, поэтому я зашёл за тобой. Не хочу, чтобы ты возвращалась домой одна. —Ты боишься, что я тоже что-то сделаю с собой? — Надин горько усмехнулась, даже не заботясь об интонации сказанных слов. Если он обидится, то уйдёт. Ей станет только легче, если все наконец перестанут донимать её. —Нет, Надин... — спокойно говорит Брук. Он переводит взгляд на окно, задумывается о чём-то лишь на секунду, и снова оборачивается на подругу, — На улице полно психов. И не всех, если честно, волнует твоё горе. Есть кто-то, кому просто нравится издеваться над другими людьми, и им не важно, в каком ты при этом состоянии. Слова не растворяются в воздухе привычным шумом. Они впиваются в неё резко и холодно, словно лёд, прижатый к обожжённой коже. Надин замирает лишь на мгновение, прежде чем мысли начинают лихорадочно цепляться одна за другую. Внутри будто впервые за последние недели что-то просыпается. — Ты прав! Боже, ты очень прав! —Она тут же кидается к нему с объятиями, и светловолосый только удивлённо моргает, явно не успевая за столь резкой сменой эмоций. — Насчёт чего? — смеётся он, невольно подхватывая её оживление, которое стремительно вытесняет тяжесть из тесного школьного кабинета. —Она не могла убить себя сама. Её кто-то заставил. Ты прав, на улице полно психов, но Миранда точно не стала бы одной из них.