Это стало моей слабостью

Уже вечером Надин гуляет по знакомым улицам одна, решая наконец отправиться домой. День выдался на удивление продуктивным, думает она, вспоминая, как последние две недели провела почти всё своё время в личном кабинете своей школы, пялясь то в окно, то в потолок. Теперь же, когда она чувствует, что хоть немного проснулась эмоционально, решает, что прогулка по городу является вполне отличной затеей. Надо разгрузиться. Любимые улицы её родного Сентфора, которые Росс обходит изо дня в день, теперь же кажутся ей по-особенному красивыми, словно она и вовсе забыла, за что так любила родной город. Любимая музыка в ушах, тёплая середина сентября и родные улицы. Надин впервые за последние две недели чувствует себя свободной. Наблюдая за каждой мелочью вокруг, она понимает, что жизнь, возможно, не так сильно утратила свой смысл. Всё ведь стоит на местах. И жизнь может продолжаться. А чувства? Может, со временем станет легче. Проходя уже мимо самого знакомого домика этого городка, она наконец останавливается, устало выдыхая и снимая с себя чёртовы наушники с музыкой, которая явно была сейчас вообще ни кстати. Наверное, девушке не стоило позволять себе радоваться. Сейчас это снова ударило по ней. Две недели она в упор игнорировала всю улицу и любые картинки, мелькающие боковым зрением. На автомате приходила домой со школы за какие-то двадцать три минуты, ещё семь ужинала с семьёй, отмахиваясь от расспросов, почему она так поздно пришла не предупредив, или, чаще, врала, что пишет какую-то грандиозную работу. Потом ещё три часа лежала овощем на постели, уже даже ни о чём не думая. Просто лежала, пока не засыпала. Хуже всего было то, что Надин совсем перестала узнавать дом Миранды. Жизнь вокруг него словно остановилась. Всё в этом дворе казалось слишком тихим. Трава на лужайке уже успела немного отрасти, выбиваясь неровными клочьями. Это не критично. В самом деле. Просто заметно. Будто человек, который всегда уважал порядок, пейзажи собственного двора, следил за каждой мелочью, внезапно исчез. Цветы у крыльца начинали вянуть. Некоторые лепестки уже осыпались, а один из горшков лежал перевернувшись набок, словно его случайно задели и так и не подняли обратно. Почтовый ящик переполнялся газетами и рекламными листовками. Окна были плотно закрыты шторами. Совсем не как у людей, которые любят уют, а как у тех, кто словно пытался закрыться от мира любыми способами. Дом словно умирал. Не заброшенный. Не пустой. Но раньше он был живым, уютным, знакомым. А сейчас просто дом человека, что, возможно, потерял смысл жизни. Надин зажмуривает глаза, словно желая ослепнуть. Сжимает руки так сильно, что на коже ладоней остаются шрамы от ногтей. Ещё чуть-чуть, и пойдёт кровь, она в этом уверена. Но Надин даже не чувствует боли. Физически. Зато она впервые узнает, как больно может быть, когда тебе приходится смотреть на один и тот же предмет, но иным взглядом. Уже не тем, что раньше. Не тем, с каким хочется садиться за стол, наливая себе чашечку какао, и размышляя, как было раньше хорошо. Ведь хорошо иногда остаётся в прошлом. И чёрно-белые краски смешиваются, окрашивая мир в серый оттенок, от которого становится грустно. Теряя даже базовое понимание времени, она всё так же продолжает смотреть на дом ещё минут десять, прежде чем Росс берёт себя в руки, возвращая какое-либо самообладание, и с каким-то неестественным для неё страхом шагает к дверям этого дома и тихо стучит. Так тихо, словно даже не понимает, хочет ли, чтобы её стуки были услышаны. Или куда лучше было бы просто уйти, так и не дождавшись ответа. Через пару долгих минут дверь открывается. Мать Миранды выглядит так, словно за эти две недели постарела на несколько лет. Не из-за морщин или внешности. Из-за взгляда. Люди с такими глазами будто перестают находиться в реальности. Волосы собраны в небрежный пучок. Тёмные тени под глазами женщины словно кричали о том, что она вовсе забыла, что такое сон. — Здравствуйте. — И голос Надин дрожит и звучит так тихо, словно тишина этого дома намного громче чьих-либо голосов. Совсем измученная на вид женщина приобнимает девушку, словно родную дочь. Крепко, хоть руки и не перестают дрожать. — Как ты, Надин? — Миссис Мартинес произносит это так тяжело, словно говорить уже и нет сил. Взгляд, направленный в никуда, лишь доказывает это ещё сильнее. Надин чуть опускает голову. Любые слова застревают в горле, словно ком. Ни глотнуть, ни выплюнуть. Взгляд начинает метаться по дому, и от этого совсем не легче. Дом изнутри выглядит более заброшенным, нежели снаружи. Словно жилец дома взял и уехал. Оставил всю свою жизнь в обычном домике Сентфора и нашёл себе новый дом, в который совсем не хочется приносить хоть что-то из прошлого. Но мать Миранды не уехала. Она жила тут. Тут была вся её жизнь и, возможно, здесь и останется. Надин совсем не знала, что говорить в такие моменты. Она впервые сталкивалась с такой ситуацией. Но одно она знала наверняка: даже профессиональное красноречие писателя не даст ничего. Тем более матери, что потеряла ребёнка. И что тогда говорить? Гостья сгорбленно присаживается на диван, опираясь локтями о колени и упирая взгляд в пол. — Я скучаю по ней... Я всегда буду в долгу перед ней... — После долгого молчания Надин наконец выдавливает из себя слова. Она замечает, что теперь женщина наконец смотрит на неё, и продолжает: — Она спасала меня. Даже когда я и сама не верила, что жизнь не закончилась, она подталкивала меня на хорошее. Она учила меня жить дальше. Отпускать. Ценить прошлое, но всегда идти в будущее. Я хочу, чтобы все её действия были не зря. Я хотела бы, чтобы она мною гордилась... Взгляд женщины за период этого небольшого монолога успевает несколько раз загореться. Несколько раз потухнуть. Но теперь в глазах можно прочесть какие-то эмоции, в отличие от той пустоты, что была всего пять минут назад. — Я тоже на это надеюсь... — И слова вдруг обретают вес. Словно говорить наконец становится легче. Вытирая слёзы со щёк, она поднялась вверх по лестнице, оставив девушку одну в гостиной. Через несколько минут женщина спустилась, держа в руках чёрную камеру, и передала в руки гостье: — Я бы хотела, чтобы ты это сохранила. В память о вашей долгой и крепкой дружбе. И думаю, она бы тоже этого хотела. — Спасибо... — Надин осторожно проводит пальцами по корпусу камеры, словно боится стереть с неё последние следы Миранды. — Нет, Надин. — Устало отмахивается миссис Мартинес. — Спасибо тебе, что зашла. И надеюсь... Миранда будет тобой гордиться. — Надеюсь... — мнётся Надин. — Но вами она гордится. Всегда говорила, что вы самый главный и сильный пример в её жизни.

***

Машина медленно катится по улицам утреннего, ещё спящего Сентфора под тихий звук какой-то незамысловатой песенки по радио. Телефон Надин разрывает от уведомлений, которые она упрямо игнорирует. Её мысли витают совсем в ином пространстве, пока девушка сжимает камеру бывшей подруги в руках с таким убийственным лицом, словно вынула её прямо из гроба. Зато звук оповещений сильно раздражает водителя машины. Руди боковым зрением кидает взгляд на Надин, пытаясь как-то намекнуть остановить этот бесконечный бит смартфона, и, к его сожалению, девушка не замечает не только звук, но и всё, что происходит вокруг этого предмета. Руди не понимает её одержимость этой старой фотоплёночной камерой секунду. Две. Десять. — Это камера Миранды? — Парень чуть пихает локтем Росс. — Д-да... — пугается Надин от неожиданности. Вчера она весь вечер думала об этой камере. Всю ночь. И теперь ещё и всё утро. — Миссис Мартинес дала вчера. Хочу попросить Элис проявить плёнку. — Наконец отвлекается девушка, замечая этот назойливый звук. — Что это за дичь, кто мне пишет? Надин хмурится, наконец разблокируя экран смартфона. — Что там? — Руди нервно постукивает пальцами по рулю, пока Надин снова начинает игнорировать всё вокруг себя. — Тебе там весь Сентфор пишет, что ли? Надин открывает центр уведомлений, молча удивляясь, как её аккаунт в инстаграм резко набрал большую популярность. Отметки. Сообщения. Комментарии. Слишком много. В груди неприятно тянет. Пальцы с дрожью нажимают на первый попавшийся комментарий, и на экране высвечивается пост. Несколько фотографий, где Надин стоит на скейтборде. На лице гримаса ужаса. На фоне мусор. Даже в местоположении отмечено, что это свалка. И под конец, видимо на десерт для глупых школьников, видео, где Надин падает, а на фоне звучит смех. Смех Пенелопы. Надин его слышит. Она никогда раньше не слышала смех Пенелопы, но всё равно сразу его узнала. Только Эмерсон может смеяться так надменно, грязно, словно держит в руках револьвер и уже нажала на курок. — Надин? — Росс замечает, как лицо её подруги приобретает совсем красный оттенок. Он практически слышит, как кровь в её венах закипает, а зубы начинают создавать неприятный звук скрежета. Руди приходится остановить машину, хотя до школьной парковки оставалось максимум пару минут езды. Он выжидающе смотрит на подругу, выхватывая у неё из второй руки камеру, которую та может выкинуть в любой момент от переизбытка чувств. Надин словно тысячный раз вчитывается в какой-то текст на телефоне, что делает ситуацию для Руди ещё более непонятной. — Что за видео ты смотришь? Надин отвлекается от телефона. Блокирует его, нажимая на кнопку так грубо и сильно, словно устройство должно вот-вот взорваться. Ещё с более громким стуком она небрежно ставит телефон на панель, переводя всё своё внимание на друга. — Эта... сука... Надин не может нормально связать даже пару слов, от чего снова открывает телефон и всучивает его в руки Бруку. Он рассматривает пост, и с каждой секундой его лицо меняется. Теперь и его окутывает злость. — «Росс и её грандиозные приключения». — Читает вслух подпись. На его лице начинают играть желваки. Но через секунду его злость сменяется спокойствием и пониманием. — Если хочешь, я могу отвезти тебя снова домой. — Нет. Это будет похоже на то, что я жалкая, Руди. А я не жалкая! И уж точно меня не сломает Поппи. Так что поехали, и побыстрее.

***

Когда они заходят в школу, время словно останавливается. Не для всех. Только для Росс. Десятки глаз в коридоре смотрят прямо на неё, но не это пугает её больше всего. Она даже не придумывает себе оправданий. Знает, что жертвой буллинга ей не стать. Она не подходит под критерии того, кого можно просто оскорбить. Нет. Надин скорее из тех, кого просто не поймут. Но ей и не нужно понимание. Она переживёт, если какой-нибудь прыщавый девственник Чед из параллельного класса скажет, что она странная. Девушка лишь закатывает глаза, обходя людей в коридоре. И уже пройдя дальше, видит неподалёку Пенелопу, поправляющую макияж у зеркала в своём шкафчике. «Как всегда, ничего дальше своего лица не видит», — думает Надин и решает, что это отличный шанс поговорить. Звук захлопывающейся дверцы звучит на весь коридор, точно привлекая внимание стоящих подальше и заставляя вздрогнуть ближайших зрителей. Пенелопа даже не дрогнула от этого звука, словно ожидала, что произойдёт именно так. Лишь закрыла тюбик с блеском для губ и скрестила руки на груди. — Ой, Росс, как настроение? — Приторный голосок, острый взгляд, острая улыбка на лице. Пенелопа Эмерсон умела доминировать в любой ситуации. Даже в приветствии. — Превосходное! Всё твоими стараниями, Эмерсон. — Саркастично отвечает Надин, делая совсем неестественно широкую улыбку. — А твоё? — Явно лучше, чем у тебя. Как и, вероятно, в твоих делах и личной жизни. — Ну, я бы поспорила. Ведь, похоже, не только меня жизнь заносит гулять по таким местам. Но что делала я, думаю, понятно благодаря тебе, а что делала ты? Лицо Поппи кривится буквально на долю секунды, и прежде, чем кто-то бы это заметил, она возвращает привычное выражение лица. — Тебя снимала, Росс. По-моему, это очевидно. — Надо же. Ты даже за мной на свалку побежала. Я польщена. Но в следующий раз не прячься. Может быть, позволим тебе потусить с нами, а не бродить одной. — Нет, мне слишком нравится ваш тандем. Школьный звонок наконец разрезает повисшее напряжение, и уже через несколько секунд от толпы зрителей не остаётся и следа.

***

Надин уже начинает ненавидеть этот день. Этот пост. Эти взгляды практически немых школьников, которые только и умели, что пялиться. Провожают её глазами, от кабинета до кабинета. С урока на урок. И было бы куда легче, если бы кто-то пошутил про неё, огрызнулся, или написал на её шкафчике "Бомжиха ебаная". Но нет. На оскорбления ей было бы плевать. На глупые шутки тоже. И даже на публичное унижение, провожающее её до самого выпускного, если это вообще возможно для человека вроде неё. Надин просто терпеть не могла недосказанности. Не переносила людей, которые прятали свои мысли, чувства, вопросы за взглядом. Словно каждый человек придерживался роли массовки из дешёвого фильма. Почему никто не может просто сказать ей всё в лицо? Ведь она такое любила. Она всегда старалась быть собой несмотря ни на что. Почему все остальные люди такие странные? Росс явно не выдержит до конца этого дня. Скорее всего психанет, начнёт кричать на весь коридор, что "все разучились говорить". Зато отмечать под постом, и писать комментарии они горазды. И больше всего она ненавидела, что Пенелопа спокойно продолжает жить свою обычную жизнь. Что может позволить себе вести себя так, словно выложила милых котят, а не сделала девушку объектом странного внимания. Кстати об Эмерсон. Любая попытка девушки поговорить с ней по человечески терпела крах. Та ехидно ухмылялась, подкалывала или просто уходила. Если сначала у Надин играло лишь детское любопытство, то уже в средней школе, это были попытки решить недопонимание. Теперь же Надин явно хотела знать, за что Пенелопа Эмерсон её так ненавидит.