на неделе сцепления

Поезд вздрогнул, тяжело заскрежетал тормозными колодками и наконец двинулся, постепенно набирая ход и глухо застучав колесами по бесконечным стыкам рельсов. Москва медленно уплывала назад грязными серыми перронами, увозя с собой привычную суету. В купе два на два метра воздух, казалось, можно было резать ножом от взаимной ненависти. Никто не хотел уступать ни сантиметра территории. Галина Дмитриевна заглянула к ним через час, когда поезд уже миновал подмосковные дачи. Она окинула строгим взглядом Юлю, свернувшуюся клубком на нижней полке, и Никиту, который демонстративно перебирал шиповки. — Так, спортсмены. Завтра в семь утра — жесткая разминка в коридоре вагона. Не дай бог кто-то проспит или решит устроить бойкот. Нам нужны медали, а не ленивые тюлени. Подольская, тебя отдельно касается. Хватит дуться. Юля даже не пошевелилась, проигнорировав слова тренера. Как только дверь купе закрылась, Никита со злостью швырнул кроссовок на пол. Его бесило абсолютно всё: этот поезд, эта жара и эта девка внизу. — Слышь, Подольская, — громко крикнул Никита, задрав голову к нижней полке. — Копыта свои грязные с матраса убери. Там люди вообще-то спят. Тебя культуре в твоей подворотне не учили? Юля резко выдернула один наушник, посмотрела верх на него с такой животной злобой, будто готова была вцепиться ногтями в лицо. — Маевский, завали хлебало и читай свои спортивные методички. Рожу свою правильную в мою сторону вообще не разворачивай, понял? Бесишь. Никита лишь злобно ухмыльнулся, отворачиваясь к стене.Ему было глубоко плевать на её заскоки и на то, что у неё там в голове происходит. Главное — чтобы она не мешала ему спать и восстанавливать силы перед дистанцией. Он снова уткнулся в телефон, полностью вычеркивая Юлю из пространства купе. Вражда была официальной, открытой и обоюдной.