Опаленные

Чайка на борту, чьим ты плачешь голосом?

Чьим ты плачешь голосом — я не верю в свою беду.

(с)

      — Мне эта затея не нравится, — тихо частил Зеленый, осторожно шагая бок о бок со мной, шаря желтым лучом фонаря по блестящим черным стенам. — Совершенно не нравится. Помянете мое слово, это добром не кончится.       — Да кто бы сомневался, — так же тихо, на грани слышимости, пробормотал я. Больше чтобы успокоить собственные нервы, чем чтобы поддеть товарища. Потому что в душе был абсолютно с ним согласен. Зачем мы сюда прибыли? На что понадеялись? Довериться словам неразумной птицы, это было так… недальновидно для научной экспедиции. Впрочем, присутствие Первого капитана, с которым мы пересеклись уже на орбите Третьей планеты, меня немного успокаивало. Не стал бы такой человек срываться с рабочего места и лететь к звездам на рога, если бы не был уверен в том, что делает, если бы не имел для этого весомого повода. Значит, Второму капитану и вправду грозила опасность, и он действительно может отыскаться где-то здесь. По крайней мере, его останки…       Я повернул голову вбок и, не сбавляя шага, скользнул лучом фонарика по стене, вдоль которой мы шли вниз уже, казалось, целую вечность. Бесконечная винтовая лестница уводила нас все ниже и глубже во тьму покинутой пиратской базы, и мне казалось, что идем мы уже часы. Впрочем, вполне вероятно, что и не казалось, так как спуск был медленным: приходилось то и дело останавливаться и тщательно осматривать очередной уходящий вбок коридор или рукав вентиляции, освещать его, окликать, прислушиваться, держа оружие наготове. Это отнимало прорву времени. Но ведь именно за этим мы сюда и прибыли, не так ли?..       Все началось с нашего визита на планету Трех капитанов. Доктор Верховцев — хранитель музея, посвященного знаменитому трио — принял нас тепло и радушно, очевидно, нечасто имея возможность беседовать с кем-то вживую, а не только по межпланетной связи. За болтовней и чаепитием с восхитительным печеньем речь зашла и о цели нашего визита — дневниках капитанов. Доктор посетовал, что пару лет назад какой-то негодяй воспользовался его отъездом, пробрался в музей и похитил записи Второго капитана и чертежи «Синей Чайки», и что он до сих пор корит себя за ту отлучку, мол, был беспечен и не досмотрел. Мы тогда единодушно поругали неизвестного воришку и решили, что это был какой-то совсем уж отчаянный поклонник капитанских подвигов, и что случай, конечно, досадный, но опасности ни для кого не представляет. Доктор, надо сказать, думал так же. Он спокойно показал нам сохранившиеся записи Первого и Третьего капитанов, пересказал всякие забавные слухи и байки, которые слышал о знаменитых друзьях, погрустнел, говоря о Втором и шепотках, будто бесстрашный герой погиб где-то на просторах космоса. Мы осмотрели памятники, очень заинтересовались говоруном, и доктор Верховцев по секрету рассказал нам, что легенда, будто говоруны могут летать меж звезд, конечно, красивая, но имеет иносказательный смысл. На самом же деле эти уникальные птицы обладали природной способностью сжимать пространство и открывать нечто вроде миниатюрной «кротовой норы», перемещаясь из одной точки планеты или космоса в другую, причем, иногда на весьма солидные расстояния. Стоит ли уточнять, что после этой информации Алиса со страшной силой захотела увидеть живого говоруна?..       Когда мы прощались с доктором, то пообещали непременно написать ему, если во время своего путешествия услышим что-нибудь новое о капитанах. И кто бы мог предвидеть, что письмо с новостями улетит к Верховцеву уже с Блука, где нам каким-то высшим провидением посчастливилось купить того самого говоруна. И который тут же принялся выдавать нам информацию о том, что кто-то где-то попал в беду и ему срочно нужна помощь. Мы приложили к письму запись с монологами птицы и попросили доктора связаться с Первым капитаном, так как, судя по всему, именно к нему летел и не добрался Говоруша (так окрестила птицу Алиса). А сами, после бесконечных споров и препирательств, взяли курс на таинственную Систему Медузы и ее Третью планету.       И вот мы здесь. На покинутой базе, которую не нашли бы никакими приборами и никаким мозговым штурмом, если бы не чудесные зеркальные подсолнухи, способные делать видеозаписи, а после отматывать их назад. Благодаря им мы детально изучили здешнюю обстановку за последние пару-тройку лет (приходилось выбирать самые старые цветы с особо толстыми зеркалами) и примерно поняли механизм открытия плиты, скрытой под поляной. Оказывается, внешний пульт управления был хитро замаскирован под одно из деревьев, росших за ее кромкой, и в записях зеркальных цветов пираты не раз пользовались этим пультом, регулярно снуя туда-сюда по каким-то своим делам. Однако вот странность: последнее появление пирата, крупного и очень полного человека в обтягивающем черном костюме, произошло на этой поляне, по меньшей мере, пару лет назад. По крайней мере, здешних лет, так как судить мы могли лишь по смене сезонов в записях. Этот неизвестный спустился вниз… и все. И больше на поверхность он не поднимался. Как не поднимался и его приятель, неприметный худой человек, весь словно состоящий из углов. Как не поднимались и другие пираты, которых мы насчитали около десятка. Больше всего это встревожило Первого капитана. Он просидел тогда у зеркального цветка почти сутки, практически не отрывая взгляда от непрерывно сменяющихся кадров, а если все же был вынужден отлучиться, обязательно просил кого-нибудь его подменить. Но все наблюдения оказались тщетны, пираты больше так и не появились. Не то у них нашелся другой вход и выход на базу, не то…       Пока что все наши наблюдения говорили в пользу того, что база именно покинута, причем, была покинута в спешке, без сборов вещей. Мы побывали абсолютно во всех верхних комнатах, камерах и «сокровищницах» (так окрестила эти помещения с грудами награбленного добра Алиса), обшарили каждый угол, простучали все подозрительные стены на предмет скрытых пустот. И никого. Замки на дверях и решетках были уже заржавевшими, и Первый капитан выжигал их бластером; древний рубильник наверху не смогли сдвинуть с места никакие наши усилия, и спасла только монтировка Зеленого, с которой тот не расставался с момента нашего приземления на планету. В одной из комнат мы обнаружили мониторный пункт: три десятка экранов, и все запыленные и мертвые, как и всё здесь. На столе перед мониторами стояли две чашки и кофейник, они были покрыты пылью настолько плотно, что мы даже не сразу опознали, что это за предметы, пока Полосков не смахнул серый налет найденной в этой же комнате тряпкой. Здесь же лежал бумажный учетный журнал, к счастью, целый и невредимый, но при этом записи в нем были отнюдь не на космолингве, и я не смог опознать незнакомую мне письменность. Зато это удалось доктору Верховцеву, и он сказал, что это язык Крокрыса, ныне уже отнесенный к мертвым языкам, так как в галактике не осталось живых его носителей. С горем пополам доктор разобрал часть записей, и именно благодаря этим заметкам мы поняли, что база уходит вниз на добрый десяток этажей, если не больше. После этого открытия пришлось потратить еще около двух стандартных суток, чтобы отыскать лестницу, ведущую вниз. Искали, разделившись на две группы, и пока одна часть нашей сборной команды прочесывала верхние, уже знакомые нам уровни базы, вторая отдыхала и подкреплялась в катере, который мы оставили в зале с плитой. Плита теперь была все время открыта, так что в зале было светло и безопасно, и хватило бы одного короткого рывка, чтобы оказаться на поверхности планеты. Будь моя воля, я бы как можно чаще оставлял в катере именно Алису. Под присмотром доктора Верховцева, разумеется, который и сам не горел желанием исследовать пиратское гнездо. Но моя неугомонная дочь словно приклеилась к Первому капитану, и никакие отцовские уговоры и негодование не помогли оторвать ее от новоявленного кумира. Пришлось смириться. Что ж, хотя бы в эту пиратскую преисподнюю она с нами спускаться не стала, все-таки оставшись в катере вместе с доктором. На этом настоял сам Всеволод Витальевич, за что я был бесконечно ему благодарен. А заодно и позавидовал. Все-таки капитаны космических кораблей — это отдельная каста. Я вот так и не научился говорить тем самым тоном, которого просто физически невозможно ослушаться. Полосков, несмотря на всю свою мягкость, умеет, есть у него эта сталь в голосе, вернее, появляется при необходимости. Что уж говорить про знаменитого Первого. А у меня… Эх. Вот так и получается, что родная дочь слушается кого угодно, но только не собственного отца.       Спуск все продолжался, и я в очередной раз подумал, как было бы чудесно спуститься в это подземелье на лифте. К слову, он здесь был, большой грузовой лифт. Но не работал — генератор, который мы запустили наверху, питал только верхние уровни и минус первый этаж. Дальше же лежала кромешная тьма. Наверняка, когда мы спустимся, то найдем причину такого распределения энергии. Или же наткнемся на еще один генератор и запустим уже его. Хотелось бы, этот мрак начинал меня угнетать. А от блестящего черного камня стен почему-то до печенок пробирало ознобом.       Еще через какой-то промежуток времени я подумал, что вот-вот заплачу, настолько сильно устал. Вот просто сяду на ступеньки и захнычу, как маленький. Может, хотя бы тогда мои двужильные спутники вспомнят, что я вообще-то слабый гражданский ученый, а не капитан корабля. И не бывший чемпион по боксу, как Филидор.       Однако стоило этим мыслям зароиться в моей голове, как спуск, наконец, закончился. И я едва не налетел на Первого капитана, потому как тот вдруг резко остановился и встал, как вкопанный. И перестал реагировать на вопросы и тормошение за плечо.       Полосков, Зеленый и я за его спиной встревожено переглянулись. И поняли друг друга без слов. Фонари у нас были мощные и, хотя дальше их лучей клубился непроглядный мрак, нашего сборного света все же хватало, чтобы худо-бедно вырывать из мрака детали обстановки какого-то просторного помещения. Мы, не сговариваясь, направили лучи туда, куда светил и неотрывно, словно зачарованный, смотрел Первый капитан.       Это был корабль. Вернее, нечто, что когда-то было кораблем. Вертикально ориентированный, узкий, наверняка очень стремительный в лучшие свои годы, сейчас он был щербатым и кривым, безобразно-черным, словно его покрывал сплошной слой нагара. Бедолага стоял как-то неуверенно, скособочившись, словно калека, жалко приткнувшийся у стены в попытке не упасть. Свет наших фонарей сошелся в точке, от которой не мог оторвать взгляда Первый.       Это был наполовину осыпавшийся абрис летящей чайки.       Говорун на плече у капитана встрепенулся и шумно забил крыльями. А потом вдруг пронзительно вскрикнул и заплакал человеческим голосом.