Опаленные

      От звуков, издаваемых птицей, у меня на руках волоски поднялись дыбом. Это не был обычный плач, нет, скорее рыдание. Невероятно горькое, с пережимаемой спазмами гортанью и прерываемое короткими судорожными вдохами в попытках набрать хоть немного кислорода. Мне уже доводилось слышать подобное, всего пару раз за жизнь, но и того хватило. Так обычно плачут люди, только-только узнавшие о какой-нибудь тяжелой потере. О смерти близкого человека, например. Шок настолько силен, что человек, рыдая, начинает задыхаться. В те разы, которым я стал свидетелем, несчастные не могли успокоиться сами, их пришлось отпаивать успокоительным. Но тому, кого изображал Говорун, очевидно, некому было помочь.       А самым жутким в этом было то, что голос, который имитировала птица, был мужским.       Капитан Буран, заледеневший при первых звуках этого плача, быстрее всех взял себя в руки. Он выключил фонарик, прицепил его к поясу и осторожно снял Говоруна с плеча, пересадив его к себе на предплечье. Под легкими поглаживаниями красно-золотистых перышек, Говоруша постепенно затих и прекратил рыдать. И теперь лишь вопросительно смотрел на нас своим круглым блестящим глазом.       — Он имитировал голос Кима, — тихо сказал Всеволод Витальевич, и в его голосе слышалась глубоко загнанная боль. — Второго капитана. Я в этом уверен. И, зная Кима, могу точно сказать, что вещей, способных довести его до подобного состояния, найдется не более двух-трех на всю галактику.       Первый внимательно посмотрел птице в глаза и что-то сказал на незнакомом мне языке. Говорун сперва нахохлился и будто бы сердито глянул в ответ. Капитан снова повторил свою просьбу — судя по интонациям, это была именно просьба; Говорун отреагировал не сразу. Он еще какое-то время молча топтался лапками по капитанской руке, словно бы размышляя, а после раскрыл крылья, хлопнул ими пару раз и, наконец, заговорил.       Именно тогда я понял, зачем этим удивительным птицам нужны два клюва. Оказывается, они могли озвучивать сразу нескольких людей или, параллельно пересказу речи, имитировать сопутствующие разговору звуки. Говоруша все говорил и говорил, вспоминал каждое слово, каждый звук. И по мере его пересказа мне становилось все страшнее и страшнее.       — Выходи-выходи, капитан, покажем интересное. Тебе точно понравится, обещаю. Ки-им? Ки-имушка? Я соскучился, родной, где же ты? Не хочешь выходить, так хоть выгляни в окошко, поговори со старым другом, ну? А то вдруг ты там помер, я же не выдержу! У меня ведь больное и старое сердце, ты же знаешь...       Голос, что нараспев призывал капитана выйти и сетовал на свое больное сердце, был очень высоким и нежным, почти детским. А еще он был искажен характерными помехами внешнего динамика корабля.       Усталый вздох. Глухой стук, похожий на стук чашки, поставленной на стол.       — Вот сколько еще они будут надо мной издеваться, а? Что на этот раз? Устроят ему показательную порку? Будут избивать? Сломают руки? Прострелят ноги? Делаем ставки, Говоруша. Мне кажется, я видел уже все, что только могут придумать эти выродки. И ведь ни совести, ни чести, хотя бы уж над памятью мертвого не глумились. Скоты.       Это был тихий и очень усталый голос Второго капитана, который мы уже успели запомнить по предыдущим монологам Говоруна. Капитан Ким добавил пару крепких нецензурных словечек в адрес пиратской братии и замолчал.       — Второй, ты слышал моего напарника? У него нежное и больное сердце, ему нельзя волноваться. Выходи, развлечемся все вместе. Или тебе не жаль твоего дружка? Ну, хочешь, я начну ломать ему пальцы по одному? Или отрезать. У него их много, хватит надолго, прослушаем целый концерт. Или ты все еще не веришь, что это он?       Это говорил уже другой голос, более холодный и твердый, но при этом на удивление скрипучий, словно у старика. И если от первого, нежно-детского, становилось одновременно смешно, тревожно и противно, то от этого веяло недвусмысленной угрозой. И морозом. Я невольно поежился.       Снова вздох Второго.       — Ну да, ну да. Никогда такого не случалось, и вот опять. В очередной раз дешевая подделка, и почему это, интересно, я не верю, что это не Норн? А, Говоруша? Знаешь, что я думаю? Пора выключить этот цирк насовсем. И пусть кривляются там хоть до Второго Большого Взрыва, мне плевать. Если им так нравится калечить своих людей, то это их дело. А я хочу сберечь остатки собственного рассудка, все-таки у этих метаморфов — лицо Третьего.       Снова стук чашки о столешницу. Скрип стула, шуршание одежды.       Помехи. Опять скрипучий голос, на этот раз с холодным хмыканьем.       — Не верит, малахольный. Ну что ж, подтолкнем.       Резкий свист, хлесткий щелчок. Чей-то мучительный вскрик, прорвавшийся сквозь помехи динамика. Сдавленный стон боли. Фоном одобрительно заулюлюкали несколько человек. Тяжелое учащенное дыхание Второго, который, судя по всему, нерешительно замер у стола. Хруст костей — сжал пальцы в кулак.       — Ну что, Второй, недостаточно? Еще надо? Давай уж сразу, чтобы наверняка, а?       И тут же грянул выстрел. А следом за ним — пронзительный вопль, быстро перешедший в сдавленное мычание, настолько частое, задыхающееся и полное такой муки, что у меня не осталось никаких сомнений: кому-то прострелили или конечность, или иную часть тела.       Полосков рядом со мной прикусил костяшки пальцев на сжатом кулаке и закрыл глаза. Лицо Первого напоминало застывшую маску. А Говорун и не думал останавливаться:       — Пять минут тебе, капитан, на раздумья! После этого я прострелю твоему дорогому другу вторую коленную чашечку! И третью! Мне-то нравится, как он кричит, я готов его вопли хоть сутками слушать, а вот ты решай, нужен ли тебе перед кораблем такой концерт. А чтобы быстрее думал, вот тебе еще его боли, слушай и думай!       Снова свист — плети или хлыста, как я теперь понял. Снова чей-то душераздирающий вопль, переходящий в мычание, а после — в тихие рыдания.       Грохот, словно кого-то с размаху швырнули об стол. Звон разбившейся чашки. Частые сиплые звуки, словно кто-то от шока не может сделать и вдоха.       — Наст… наст…. Он… Нор…       Встревожено заклекотал Говорун. Не тот, что пересказывал нам все это, а другой, из прошлого. Захлопали крылья.       Ко Второму вернулись, наконец, дыхание и голос.       — Это… это он! Норн! Настоящий, Говорун! Тот, что там — настоящий! Я чувствую, эмпатический канал оживает, я чувствую его эмоции, присутствие! Он жив! Жив!!       Резкий всхлип, но не горький — счастливый. Короткое рыдание вперемешку со смехом, вырвавшееся, казалось, из самой души Второго. И тут же замерзшее, застывшее, переродившееся сперва в оглушающую, полную осознания тишину, а после — в горестный вой.       — Был жив все это время! А ко мне водили подделки, а его там… Они его убьют, если я не выйду, убьют! Или запытают до смерти. А я обещал не выходить, ему же дал слово, что сберегу эту проклятую формулу, что довезу ее до Земли… Но я не могу, не смогу смотреть и слушать, когда там настоящий Третий, когда его… Что мне делать, Говоруша? Что?! Нельзя отдавать им формулу, но и бросить Норна я не могу…       И именно тогда мы услышали тот плач, что Говорун воспроизвел, когда увидел «Синюю Чайку» — теперь было очевидно, что это именно она. Впрочем, в контексте всей истории оказалось, что истерика у Второго капитана была очень короткой, он буквально сразу же взял себя в руки. И первым делом отдал приказ:       — Сенейя, в мое отсутствие внутрь никого не впускать, исключение — Первый капитан, Третий капитан. Для доступа у всех троих — и у меня тоже! — сканировать и статическую биометрию, и динамическую; вырванный глаз или отрезанный палец достаточными показателями не считаются, надеюсь, ты это помнишь. Приоритет: защита кофра с грузом 1I/N, вплоть до задействования «Последнего рубежа».       Ему в ответ хрустально звякнул женский голос, очевидно, корабельной системы:       — Вас поняла, капитан. Как скоро вы вернетесь?       — Как получится. И, надеюсь, не один.       Раздался шорох и голос Второго стал громче, так, словно он придвинулся ближе к нам. Оглушенный всем услышанным, я не сразу понял, что это в прошлом капитан Ким, видимо, взял Говоруна на руки.       — Говоруша, ты должен будешь привести помощь. Первый капитан, Всеволод Буран, твой основной товарищ, помнишь? Лети в Солнечную Систему, на Землю или на Венеру, найди Всеволода, передай ему все, что услышал здесь. Не найдешь его — найди Эллу, она свяжется, с кем надо и приведет безопасников. Пусть прибудут если не за нами с Норном, то хотя бы за формулой, она очень важна для всего Содружества. Я сейчас открою входной шлюз, и ты должен будешь постараться вылететь отсюда на поверхность — телепортироваться из-под земли слишком опасно. Ты понял меня?       — Птица Говорун отличается…       — Отлично. Рассчитываю на тебя.       Щелчок. Помехи, как от включившегося динамика.       — Крыс, я услышал тебя. Не трогайте больше Норна, я выйду. Снимите замок.