Треклятый Potter

3 ноября 2004 Неделя, прошедшая после выписки из Мунго, уложилась в новую, незнакомую рутину. Гарри жил у Кассиопеи — временно, «пока плечо не заживёт окончательно», но молчаливо было понятно, что никто не спешит отсчитывать дни до его возвращения в собственную пустую квартиру. Кассиопея проснулась в шесть, как всегда. Умылась, надела старый свитер — его свитер, тот самый серый, который теперь висел на стуле в спальне, пахнущий лесом и почему-то уютом, — и вышла на кухню. За окном только светало, и Лондон запотевшими стёклами отзывался утренним гулом транспорта. Она поставила чайник, достала сковороду. Готовить завтрак на двоих стало привычкой за эту неделю. Яичница с беконом — для нее, овсянка — для него, потому что она сказал «организму нужна нормальная еда», и Гарри не стал спорить. Кофе — чёрный для неё, с молоком для него. Чайник закипел, и она, залив кипяток в турку, замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Он ещё спал. Гарри просыпался позже — рана всё ещё давала о себе знать, и колдомедики рекомендовали спать не меньше восьми часов. В первую ночь после выписки он метался и ворочался, и она, проснувшись от его тихого стона, пришла в гостиную — он тогда настоял, что займёт диван, — села рядом и молча стала гладить его по голове, пока дыхание не выровнялось. Сейчас его шаги послышались через полчаса — мягкие, слегка замедленные, потому что плечо ещё болело при резких движениях. — Доброе утро, — сказала Кассиопея, не оборачиваясь от плиты. — Угу, — сонно отозвался Гарри. Он подошёл сзади. Она почувствовала его тепло раньше, чем руки легли на её талию — осторожно, не сильно, чтобы не потревожить раненое плечо. Неделю назад она бы вздрогнула. Теперь она просто на секунду замерла, потом накрыла ладонями его руки поверх свитера. — Как спал? — спросила она, переворачивая бекон. — Хорошо. Ты вставала? — В два. Ты скрипел зубами. Я дала успокоительное. — Не помню. — Ты спал. Кассиопея высвободилась из его рук — аккуратно, не отстраняясь, просто чтобы дотянуться до кружек.  Гарри сел за стол. Смотрел на неё — как она двигается по кухне, уверенно, без единого лишнего жеста, как поправляет рукав свитера, который сползает на запястье. Он никогда не устанет на это смотреть. — Ты не забыла, что сегодня пятница? — спросил он. — Я помню, какой сегодня день, Гарри, — ответила она, подавая тарелки. Использование имени стало почти привычным — наедине, без свидетелей. В лаборатории он по-прежнему был «Поттер», но здесь, в этой квартире, где их вещи понемногу смешивались в общий беспорядок, он уже несколько дней был просто Гарри. — Ты к отцу? — Да. Помогу подготовить ужин. Она поставила перед ним тарелку и села напротив. — Гарри. Он поднял глаза. — Сегодня первый день на работе после ранения. Ты не бегаешь по рейдам, не перегружаешь плечо. Теренсу скажи, чтобы дал тебе бумажную работу. — Скажу. — Я серьёзно. Если я узнаю, что ты опять полез в... — Ты меня убьёшь, я помню. — Я не убью. Я отправлю обратно в Мунго с запиской: «Этот пациент не умеет соблюдать постельный режим. Оставьте его там до полного сращивания костей». Гарри усмехнулся и потёр плечо — ещё болело, но он старался не показывать. — Ты стала командовать чаще, — заметил он. — Это последствия совместного проживания? — Это последствия того, что ты неделю назад чуть не умер у меня на руках, — ответила она ровно, не повышая голоса. Он замолчал. Её тон — не ледяной, не колкий — был твёрдым и почти пугающим в своей искренности. Гарри накрыл её ладонь своей поверх стола. — Я буду осторожен, — сказал он тихо. Кассиопея не отдёрнула руку. Посмотрела на их переплетённые пальцы, потом на него и чуть заметно кивнула. — Ешь, — сказала она. — Остынет. После завтрака Гарри собирался в отдел — медленно, осторожно, потому что рукав форменной мантии натягивался на бинты. Кассиопея стояла в прихожей, прислонившись к косяку, и наблюдала. — Галстук криво завязан, — сказала она. — Я не умею их завязывать. — Ты мракоборец, Поттер. Мракоборцы должны выглядеть представительно. Она подошла, поправила узел — резко, привычно, но пальцы задержались на лацкане дольше, чем нужно. — Готово. Гарри смотрел на неё сверху вниз — рядом с ним она всё ещё казалась хрупкой, несмотря на всю свою несгибаемость. — Спасибо. — За галстук? — За всё. Кассиопея закатила глаза. — Не опаздывай, — сказала она. — И осторожно с плечом. Если будет больно — зелье во внутреннем кармане. Я положила. — Ты положила мне зелье в карман, пока я спал? — Пока ты чистил зубы. Гарри рассмеялся — коротко, негромко, чтобы не потревожить рану. — Ты невероятна, Кас. — Знаю. Теперь иди. Он наклонился и поцеловал её в щёку — теперь уже привычно, как будто всегда так делал. Кассиопея не замерла, не отшатнулась. Просто стояла и ждала, пока он откроет дверь. — Вечером увидимся, — сказал Гарри уже из коридора. — Увидимся. Дверь закрылась. Кассиопея постояла секунду, потом перевела дыхание — выдохнула то напряжение, которое всё ещё иногда появлялось, когда он был слишком близко. Но теперь оно было другим — не защитным, почти привычным. Она убрала со стола, сложила посуду в раковину. За окном солнце поднималось выше, и в квартире, где ещё оставался запах его кофе с овсянкой, было по-утреннему уютно. Через час она соберётся и поедет к отцу. Нужно проверить, закупил ли он продукты, помочь домовикам с сервировкой — в прошлый раз Сириус пытался накрыть стол сам и перепутал места для вилок. Она взяла со стула свою сумку, проверила, на месте ли ключи, и на пороге задержалась. Взгляд упал на зелёную кружку — Гарри не допил кофе, бросил на дне полдюжины глотков. Кассиопея покачала головой, слила остатки в раковину, сполоснула и поставила на сушилку. На лестнице послышались неторопливые шаги. Она знала, что он уже спустился на этаж ниже, что сейчас выйдет на улицу и посмотрит на её окно — он делал так каждое утро. Кассиопея подошла к окну, отодвинула занавеску. Гарри стоял внизу, подняв голову. Увидел её, махнул здоровой рукой. Она не махнула в ответ. Просто смотрела, пока он не скрылся в переулке. А где-то на полке в её квартире стояли две кружки. И это, кажется, уже было нормально.