Треклятый Potter

Планы А, Б и даже В пошли прахом где-то между первым проклятием и взрывом второй лаборатории. Как всегда на рейдах. План был простым: проникнуть в заброшенный особняк, где группа тёмных магов устроила лабораторию по переработке запрещённых артефактов. Отряд Гарри должен был взять на себя силовую часть, Кассиопея — идентифицировать и обезвредить артефакты на месте, чтобы те не взорвались и не уничтожили улики. Четыре мракоборца в группе захвата, двое в прикрытии, и она — в бронежилете поверх мантии аврората, что выглядело нелепо даже для неё самой. Она ненавидела полевую работу. Ненавидела холод, грязь, необходимость прятаться за углами и чувствовать, как сердце колотится где-то в горле. Ненавидела, что её драгоценная логика здесь не работала, потому что противник не подчинялся законам реактивов и рунических схем. — Блэк, за мной, — Гарри двинулся первым, и она пошла следом, стиснув палочку так, что побелели костяшки. Внутри особняка пахло пылью, старой кровью и чем-то тошнотворным. Артефакты пульсировали в дальнем конце зала, и Кассиопея уже начала просчитывать маршрут к ним, когда из тени вылетело первое проклятие. Дальше всё смешалось. Красные и зелёные лучи рассекали воздух, крики, треск, звон разбитых стёкол. Мракоборцы заняли позиции, и Кассиопея, прижавшись спиной к колонне, пыталась не отставать от происходящего. Трое противников. Нет, четверо. Гарри сражался в центре зала, и она видела, как он двигается — быстро, точно, без лишних движений. Заклинание, щит, уход, контратака. Один противник упал. Второй. Третий отступил за угол, прикрываясь трансфигурированной баррикадой. Но четвёртый, с безумным оскалом, вдруг резко развернулся и направил палочку не на Гарри. На неё. Не успел. Гарри перехватил луч. Не отразил — перехватил, оказавшись между нею и красной вспышкой. Заклинание ударило в плечо, и он пошатнулся, но не упал — ответным проклятием отбросил противника к стене, где того уже добили подоспевшие мракоборцы. — Гарри! — она не помнила, когда в последний раз называла его по имени. Вылетела из укрытия, забыв про осторожность, и опустилась на колени рядом с ним. — Что... куда?.. Он лежал на спине, тяжело дыша, и на его лице — этом невозмутимом лице, которое она привыкла видеть за стойкой в лаборатории или на кухне с кружкой кофе, — застыла гримаса боли. — Царапина, — выдохнул он. — Я в порядке. — Ты врёшь, Поттер! — её голос сорвался. — Я вижу, сколько крови. Дай посмотреть. Она рванула ворот его бронежилета и поняла, что руки дрожат. Проклятие было не смертельным — какое-то режущее, глубокое, из тех, что оставляют рваные раны, которые долго не заживают. Плечо и грудь были залиты кровью — тёмной, липкой, она пачкала пальцы, халат, пол под коленями. — Vulnera Sanentur, — прошептала она, накладывая заклинание. Рана начала стягиваться, но медленно. Слишком медленно. — Касси, — Гарри поймал её запястье слабеющей рукой. — Дыши. — Не учи меня дышать! Я должна остановить кровь, а ты... ты не дёргайся! Она даже не заметила, как слёзы просто покатились по щекам — беззвучно, неконтролируемо, смешиваясь с потом и копотью. Она не вытирала их, потому что руки были в крови. — Ты плачешь, — сказал Гарри с лёгкой усмешкой. — Я должен это запечатлеть. — Заткнись! — она осадила его, продолжая вливать магию в рану. — Заткнись, Поттер, иначе я тебя сама добью! — Не добьёшь. Ты меня слишком сильно... — он запнулся, кашлянул, и на губах выступила кровь. — Я тебя убью, как только мы выберемся отсюда, — пообещала она, но голос сел, и это прозвучало нелепо. Гарри поднял руку — ту, что не была ранена, — и неловко, неуклюже, вытер кровь с её щеки. Его пальцы были холодными и дрожали. — Не дёргайся, Поттер! — повторила она, но не оттолкнула. В этот момент в зал вбежали двое мракоборцев из прикрытия. — Бригада Мунго уже в пути! Поттер, держитесь! Портключ будет готов через минуту! Кассиопея не помнила, как их перенесли в больницу. Помнила только белые стены, запах целебных зелий и чьи-то руки, которые оттеснили её от носилок.

***

Он пришёл в себя на следующий день ближе к полудню. Палата была светлой, пахло хлоркой и чем-то горьковатым. Первое, что Гарри увидел, открыв глаза, — Кассиопею. Она сидела на стуле у его кровати, сложив руки на коленях. Волосы растрёпаны, под глазами — синие тени, рабочая белая рубашка испачкана засохшей кровью — его кровью. Она не спала всю ночь. — Ты как, Поттер? — спросила она глухо, не глядя на него. — Жив, — он попытался улыбнуться и поморщился от боли в плече. — Ты меня заштопала? — Колдомедики. Я только остановила кровь. Кассиопея замолчала. Потом медленно подняла глаза, и Гарри увидел в них то самое выражение, которое появлялось у неё, когда она была на грани. Не холод — что-то другое. Жаркое, почти разрушительное. — Ты идиот, Поттер, — сказала она тихо, но в этой тишине каждое слово звучало как удар хлыста. — За что на этот раз? — За то, что кинулся под проклятие. Зачем ты это сделал? Я бы увернулась. Я не лабораторная крыса, я умею защищаться. У меня пятый уровень по боевой магии, между прочим. — Ты не успела бы, — он говорил спокойно, почти буднично. — Ты стояла спиной. — Тогда ты должен был крикнуть! Должен был предупредить! А не... — А не закрыть тебя собой? — Гарри усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый свет, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Извини, не мог по-другому, – и эти слова прозвучали почти как признание. Кассиопея сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты не имел права, — прошептала она. — Имел. Ты — гражданский эксперт на задании. Твоя жизнь ценнее. — Не смей говорить мне, чья жизнь ценнее! — она почти крикнула, и Гарри увидел — снова, — как на её глазах выступают слёзы. Она сглотнула, резко отвернулась к окну, и её плечи дрогнули. Один раз. Очень коротко. Как будто она ударила саму себя за слабость. — Ты опять плачешь, — сказал Гарри тихо. — Не плачу, — её голос сел. — Плачешь. За меня. — Не за тебя. На нервной почве. — На нервной почве? — он почти рассмеялся, но боль в плече остановила его. — Кас, ты сейчас плачешь, потому что я чуть не погиб. И ты называешь это «нервной почвой»? Кассиопея не ответила. Она сидела, отвернувшись, и Гарри видел, как дрожат её пальцы на коленях. Он хотел протянуть руку, но не смог — плечо отозвалось острой болью. — Касси, — позвал он. Молчание. — Кассиопея. Она резко повернулась. И он увидел — всё. Усталость, страх, ту самую панику, которую она так старательно прятала. И что-то ещё. То, чему она не давала выхода годами. — Ты не понимаешь, — сказала она, и голос дрожал. — Когда я увидела кровь. Когда не могла остановить её. Я думала... я думала, что ты... Она замолчала, сжала губы так, что они побелели. — Что? — тихо спросил Гарри. — Что я не успею. Что ты умрёшь. А я даже не сказала тебе... Она осеклась. Глаза расширились, как будто она сама не ожидала от себя этих слов. — Не сказала что? — он смотрел на неё в упор. Спокойно. Терпеливо. Как всегда. Кассиопея отвернулась снова. В комнате повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как за окном чирикают воробьи. — Ничего, — сказала она наконец. — Забудь. — Я не забуду. — Поттер... — Касси. — Он подождал, пока она снова посмотрит на него. — Ты плакала надо мной. Ты сидела здесь всю ночь. Ты назвала меня по имени четыре раза, пока я был без сознания. Я помню. — Ты был без сознания, ты ничего не помнишь. — Помню твой голос. Ты говорила: «Не смей умирать, Поттер, я тебя убью». И ещё что-то по-французски. Очень эмоционально. Кассиопея замерла. Её лицо — бледное, с красными глазами — вдруг стало пунцовым. — Я не... — Ты сказала. — Гарри мягко улыбнулся, без обычной насмешки. — И теперь я знаю, что на французском «я люблю тебя, идиот» звучит почти как ругательство. — Я не это говорила! — Говорила. Я разобрал. Мой французский стал лучше, пока я тебя слушал. Кассиопея закрыла лицо руками. Сделала глубокий вдох, выдох. Потом опустила ладони и посмотрела на него — устало, впервые без защиты. — Ты невыносим, Поттер. — Знаю. — Я не собиралась тебе это говорить. Не сейчас. Не так. Не в больнице, когда ты в бинтах и выглядишь как мумия. — А как ты собиралась? Она промолчала. Гарри ждал. — Никак, — ответила она наконец. — Я не собиралась. Я вообще не умею... этого всего. Откровенностей, признаний, соплей. — Знаю. Гарри смотрел на неё. На её спутанные волосы, на круги под глазами, на пятна крови на рубашке, которые она даже не подумала смыть. И вдруг почувствовал, что боль в плече стала почти неощутимой. — Значит, я должен жить вечно, чтобы ты не мучилась. — Ты должен жить вечно, потому что я тебе этого не прощу, — поправила она. Он улыбнулся и протянул к ней здоровую руку. Кассиопея посмотрела на его ладонь, потом на него. Не взяла. — Я в крови, — сказала она. — Не страшно. Она медленно, неуверенно положила свою ладонь на его. Пальцы были холодными и дрожали. — Это не значит, что я теперь буду каждый день говорить тебе о чувствах, — предупредила она. — Не будешь. — И не жди от меня комплиментов. — Не жду. — И перестань кидаться под проклятия. — А вот это вряд ли. Кассиопея хотела возразить, но Гарри сжал её руку — слабо, но ощутимо — и сказал: — Ты только что призналась мне в любви. В больнице. И теперь пытаешься торговаться. — Я не признавалась, — отрезала она. — Призналась. «Я люблю тебя, идиот» — это прямое признание, Блэк. Кассиопея открыла рот, закрыла. И — неожиданно даже для самой себя — рассмеялась. Нервно, срывающимся голосом, но это был смех. — Ты меня доведёшь, Поттер. — Постараюсь не раньше, чем меня выпишут. Они сидели, держась за руки, и в этой белой палате, где пахло лекарствам, было почему-то теплее, чем в любом пабе или дома. — Гарри, — сказала Кассиопея. — М? — В следующий раз, когда ты решишь закрыть меня своим телом, я сама наложу на тебя Петрификус. И унесу с поля боя под мышкой. Как бревно. — Ты не сможешь. Я тяжёлый. — А я злая. Он засмеялся — и снова поморщился от боли. Кассиопея стиснула его руку, и в этом жесте было столько отчаянной, невысказанной нежности, что Гарри на секунду забыл, как дышать. За окном чирикали какие-то птицы, солнце поднималось выше, и в палату заглянула медсестра — увидела их, и тихо закрыла дверь, чтобы не мешать.