сын Солнца.

      Помимо помощи по кухне и уборки территории, наряды включали в себя унизительную очистку выгребных ям вместо обеденного перерыва. Хрупкая деревянная конструкция без перегородок, не дающая и намёка на уединение, представляла собой грязный, пропахший мочой и калом настил с дырами. В них стояли вёдра с плавающими испражнениями. Удушающая жара разносила отвратительный тёплый запах, приманивая жужжащих мух; одна из них то и дело садилась Сарусу на бицепс, и он стряхивал её, едва сдерживая рык.       Никто, конечно, не радовался перспективе драить территорию в короткие свободные часы. Им пришлось пропустить завтрак и обед. А еще ранее пришлось встать глубокой ночью — в настолько ранний час, что последняя смена караульных ещё спала. Один из караульных псов Нимена ворвался в комнату, расталкивая юношей с коек. Правда, Саруса шавка не тронула — верно, побоялась, что сын Солнца спросонья намнет бока за грубость.       Но это было слабым утешением. Сидя на коленях перед грязными досками, Сарус начинал сомневаться в себе и своей гордости. Он боялся даже представить, что сказал бы отец при виде сына, чистящего сортиры. Хотелось провалиться под землю.       Единственное, что удерживало от полного отчаяния — осознание: даже Ракки, юный аристократ, сидел рядом и совершенно спокойно драил остатки нечистот грубой металлической щеткой. Ракки натянул на лицо обрывок ткани, раздал платки остальным, чтобы не сойти с ума от вони, хотя спасения от мерзкого запаха не было. Верус Каниа вёл себя как настоящий декурион — даже на корточках умудрялся держать спину прямо как в отцовском атриуме и подгонять Ховра командным, хоть и шутливым тоном: «Ховр, стоять! К компостной яме? Взять ведро!..» — отчего Найтен то и дело прыскал в кулак.       Так и продолжалось. Все вели себя на удивление спокойно, а Сарус сгорал со стыда — за то, что сидит по локоть в дерьме, за то, что утянул за собой «союзников», и за то, что не мог разделить их угрюмого веселья. Хотя сложно было назвать весельем то, как морщился и плевался Ховр, пытаясь занять всех болтовнёй вместо работы. Или как Найтен постоянно отворачивался, украдкой подавляя рвотные позывы. Или как Ракки временами передёргивало, а в глазах у него блестели слёзы. Единственный, кто, казалось, вовсе не испытывал ни неловкости, ни отвращения — тот самый черноволосый молчаливый юноша-журавль со странными глазами.       Сарус на секунду отстранился от ямы, стараясь держать руки на весу, и, пользуясь передышкой, осмотрел черноволосого. Тот вычищал ведро с налипшей грязью и жирной прослойкой так равнодушно, словно это была обычная кастрюля с пригарью.       — Как тебя зовут? — обратился к нему Сарус без экивоков.       Черноволосый приподнял голову, улыбнулся уголками губ, кивнул. И продолжил работу.       — Как тебя зовут? — повторил Сарус громче.       Парень снова поднял голову, будто только сейчас осознал вопрос. Выражение его лица стало серьёзным, глубоким. Он разомкнул губы и выдал серию звуков — быстрых, странного тона, так что Сарус до конца не разобрал ни слова. Ему послышалось что-то среднее между «смел амфен» и «сумел лапень». Сарус замер, язык заворочался во рту, пытаясь переработать услышанное.       Видимо, он выглядел настолько озадаченно, что сидевший рядом Ховр расхохотался и покачал головой.       — Видел бы ты себя, дружище! — Ховр хлопнул кулаком по земле. — Оно и понятно. Мы сами до сих пор не знаем, как его звать. Зовём Саммелом. Саммел у нас парень тихий, но надёжный. Никто не в курсе, откуда он, но явно оттуда, где говорят не по-человечески! Да, Саммел?!       Саммел поднял голову, снова улыбнулся, снова кивнул, и Ховр в очередной раз зашелся лающим смехом. Найтен сверкнул глазами в сторону светловолосого.       — Ховр, чего ты над ним смеешься? Он наш парень. Ну и что, что не понимает ни черта? Зато дерется как надо. Если бы Саммел знал, как ты над ним издеваешься, втащил бы тебе по самое… не балуй.       Ховра это только раззадорило. Он дернул бровью, закинул грязную руку Найтену на плечо, заставив Ящера сморщиться, и возвестил:       — Дорогой Ящер, ничего ты не понимаешь! Смеяться над жизнью — целое искусство. Вот кем ты должен был стать? Крестьянином, как твой папочка? А в итоге решил, что почетно быть воином. Ну и скажи мне, — Ховр обвёл руками сортиры, корпуса и окрестности, — видимо-невидимо почета, правда?       Он открыл рот, набрал воздуха, но тут Раккинела распрямился и цыкнул:       — Ховр. Отставить, — голос декуриона прозвучал зычно, как на построении. — К ведрам.       Ховр закатил глаза, но заткнулся. Временно. Исполнить приказ он не успел — обернулся, и весёлое лицо распущенного бунтаря сменилось непроницаемой звериной маской с оскалом. Сарус тоже обернулся.       К ним приближалась парочка. Сарус узнал их — тех самых, что вчера утром ошивались в столовой рядом с Нименом. Один — тощий, с веснушками и оспинами на лице; второй — рыжий, коротко стриженный, с крупными зубами. Приближались они с неприятными ухмылками, означавшими только одно: свора Нимена пришла опробовать клыки. У Саруса всё зачесалось под кожей от желания встать с ними нос к носу…       Перед глазами встало побелевшее лицо Раккинела, его умоляющий взгляд. Вспомнилась небрежная фраза «зря ты мне помог», брошенная мальчиком-мотыльком, беспомощно утирающим окровавленное лицо. Молчание изгоев за столом после драки.       Сарус остался на месте и лишь молча заскрипел зубами.       — Чего вы тут забыли, шакалы? — обнажил клыки Ховр в гримасе, близкой к звериной.       — Добавить работы, — весело отозвался рыжий.       Сарус подобрался. Озорная реплика ударила под дых — туда, где крепкий кулак входит под рёбра, выбивая воздух. Он замер, как загнанное животное, пока рыжий обводил их взглядом одного за другим. Медлительно, со вкусом. Покрытый оспинами встретился глазами с Сарусом и захихикал. В горле у Саруса пересохло, но он не посмел встать, прикованный к месту воспоминанием об угрозах Генуция. И всё же что-то было не так. Вчера псы не церемонились — сразу напали на Майда. А теперь стояли и держали паузу, точно на аудиенции.       Рыжий посмотрел на Найтена со знающей, подозрительной улыбкой; по Ховру скользнул с раздражением; Саммела в упор не заметил; Саруса нарочито пропустил… а затем остановился глазами на Раккинеле. Вразвалочку подошёл поближе к напрягшемуся аристократу.       — Ну, привет, декурион, — весело просвистел рыжий.       Он не спеша потянулся к тесемками штанов. И, не дожидаясь, пока Ракки встанет, высвободил член прямо перед лицом декуриона.       Ракки откатился и судорожно вскочил.       — Ишь ты, какой шустрый! — хохотнул рыжий.       Струя ударила в ведро, которое только что стояло перед Раккинелой. Сам Ракки так и замер к ним спиной. Саммел продолжал чистить своё ведро поодаль, не обращая внимания; Ховр и Найтен тоже поспешно встали и отошли. Сарус последовал их примеру, ожидая, пока псы Нимена закончат представление.       Напоследок рыжий пометил еще и деревянные настилы, после чего они с дружком удалились, перебрасываясь шуточками. Их громкие выкрики ещё бились в ушах Саруса, пока он смотрел в спину застывшему Ракки. «Чтобы к вечеру было чисто, щенки!», «Видел, как этот подскочил?», «Прямо как баба — что, впервые такой большой увидел?». Пошлый смех не смолкал, пока псы не скрылись за углом.       Найтен неловко переминался, поглядывая на декуриона. Сарус не знал, что и сказать при виде дрожащих рук Ракки. Саммел на несколько секунд замедлился, глядя на них, но затем равнодушно вернулся к работе, всем своим видом выражая спокойствие. Один лишь Ховр шмыгнул, выдохнул и подошел к Ракки поближе.       Он толкнул Ракки плечом, чтобы не касаться грязными руками. Ракки обернулся; в уголках его глаз сверкали слезы. Крылья носа раздувались, грудь тяжело вздымалась и опускалась. Щеки покрылись лихорадочными пятнами — такими же, как вчера во время марш-броска, только заметнее.       — Я… я… — голос Ракки надорвался то ли от возмущения, то ли от чего-то ещё, но Ховр перебил его нарочито шутливым тоном:       — О-о-отставить! Раккинела! Передышка! И уж так и быть, Ваше благородие, — Ховр всплеснул руками и сделал нелепый, крайне неуклюжий реверанс, — я почту за честь отмыть Ваше ведро.       Ракки покраснел ещё гуще, хотел возразить, но Ховр уже плюхнулся перед оскверненным сосудом, закатал рукава и показал декуриону язык. Это выглядело абсурдно — показывать язык своему старосте, сидя возле лужи мочи.       Найтен последовал примеру и вернулся к работе — отмывать испачканный настил. Сарус не мог больше молчать и подошёл к Раккинелу вплотную.       — Ракки, ты обещал рассказать про досрочный выпуск, — перевёл он тему.       Аристократ выдохнул. Кивнул — сначала неуверенно, затем более осознанно. Обернулся к Сарусу, сглатывая; кадык нервно дернулся, выдавая смешанные чувства. По крайней мере, этот вопрос мог привести его в чувство.       — Да. Да. Прости, вчера… вчера действительно забыл.       — Зато ты дал мне домашнюю мазь, — напомнил Сарус. — Нос не болит. Спасибо.       — Дел-то, — пожал плечами Раккинела. — Значит, ты хочешь выпуститься раньше? Но зачем?       Сарус нахмурился: вопрос застал его врасплох. Но отвечать полагалось честно. Настоящие воины не лгут старшим. Так сказал бы отец, всегда чтивший устав. «Соблюдай субординацию — и однажды твои воины будут подчиняться тебе. Хороший солдат — хороший командир».       И всё же правда резала горло. Сарусу пришлось укоротить часть истины — про дядю и скоропостижную свадьбу.       — Я должен пораньше выпуститься, чтобы обеспечивать мать. Она осталась одна. А в семье туго со средствами.       Раккинела залился краской.       — Оу. Прошу прощения. Не по-светски расспрашивать о личном. С моей стороны это было неподобающе.       Он сказал это так, будто встретил Саруса на радушном приёме в одной из усадеб, а не стоял рядом с обмоченными сортирами. Но Сарус не обратил внимания.       — Так что с досрочным выпуском? — вновь перевёл он разговор в безопасное русло.       — Ах, да, — прочистил горло Ракки. — Дело в том, что досрочный выпуск, хоть и возможен в принципе… но я слышал только о давних случаях. Не уверен, что это сработает сейчас.       — Не тяни вдоль речки, Ракки, — проворчал Ховр под скрип щётки, — давай-давай, выкладывай Сарусу, на каком мы дне.       Ракки сморщился.       — В общем, в правилах про досрочный выпуск ничего не записано, но офицеры-наставники иногда награждали отличившихся медалями, переводили на старшие курсы загодя или отправляли домой в середине обучения со званием. — Ракки говорил с блеском в глазах, в котором Сарус уже научился читать проблеск надежды и нервного возбуждения. — Чтобы отличиться, нужно в первую очередь быть отличником по всем дисциплинам.       — Даже по этой брехучей военной тактике, — ввернул Ховр. — И на кой она мне сдалась?       — Цыц, Ховр, ты отвлекаешь, — буркнул Найтен.       — Так вот, — Ракки грозно глянул в их сторону, и оба смолкли, — нужно быть отличником. И нужно отличиться во время игр с захватом, то есть «битвы».       — Та самая «битва», о которой ты рассказывал вчера, — уточнил Сарус.       — Именно. Говорят, — Ракки улыбнулся во все зубы, взгляд загорелся, — говорят, один выпускник занял все девять башен за первые десять минут игры. Наставники-наблюдатели даже ничего не поняли, а все девять вышек уже полыхали кострами со знамёнами одной команды. И главное — всё честно.       — Сказки, Ракки, — Ховр поднялся на ноги, закончив с ведром; под звуки плещущейся воды он только фыркал: — Вот скажи, ты можешь представить, чтобы даже Нимен со своим крысятничеством захватил все девять вышек за десять минут? До самой дальней-то час бежать…       — Но! — декурион поднял указательный палец, призывая к тишине, точно учитель перед непослушным учеником. — Заметь, тот парень был чернокнижником. Кто их знает? Они — темные лошадки.       — Темные лошадки, которые бьют татушки из печенки разделанной курицы, — проворчал Ховр. — И вообще, послушай сюда, Сарус. Это все россказни. Сказки. У нас последние три года всухую выигрывает Нимен. В прошлом году, вона, шесть вышек захапал — и был таков! А ты, Ракки, парню мозги пудришь.       — То, что Нимен отказался от регалий и остался в лагере третировать всех, — парировал Ракки, изогнув бровь, — никак не означает, что никто, кроме него, не получит награду за отличие.       — Значит, нужно захватить… девять вышек, — попробовал на вкус новую цель Сарус. — У вас есть карты?       — Конечно, — загорелся Ракки, — карта в комнате, у меня в сундуке. Но…       Ракки вдруг осёкся. Сарус посмотрел на аристократа — тот опустил плечи, поджал губы. Словно подтверждая невесёлые мысли, солнце скрылось за тучами. И без того мрачные окрестности лицея погрузились в блеклые серые тона, похожие на выжженные ристалища под слоем пепла. Налетевший ветер взъерошил Ракки волосы, выбил несколько прилизанных прядей, придав аристократу простой, мальчишеский и уязвимый вид.       — Ховр, боюсь, прав. Девять вышек — несбыточная мечта. Особенно против Нимена.       — Он не может быть настолько силён, — возразил Сарус. — У каждого есть слабое место. Надо только найти.       Найтен вскинулся так резко, что Сарус невольно обернулся. Крупный юноша отложил щетку в хозяйственное ведро, гмыкнул и нахмурился. Взгляд его ушёл внутрь.       — Звучишь прямо как Нимен, — трескучим голосом произнёс он.       — Может, ты и прав, — обратился Ховр к Сарусу, собирая щётки и наконец снимая платок с лица, чтобы бесцеремонно вытереть о него грязные руки. — Но знаешь, дружище, у кого нет слабых мест? У того, кто знает все твои. Вот так. Но давайте отвлечемся от разговоров о вечном — меня уже тошнит! Благородные работы окончены. Пойдёмте отсюдова. У нас ещё тренировка с копьями и эта дурацкая военная тактика на десерт.       Найтен подхватил ведро с хозяйственными принадлежностями — тряпками, щетками и мылом из золы со щелочью, которое едва ли могло перебить въевшееся в это место зловоние. Саммел вдруг приблизился и собрал у каждого платки, а когда Раккинела потянулся их забрать, покачал головой и жестом показал: стирка. Ракки залился краской, кивнул и одними губами прошептал «спасибо».       Они двинулись прочь от выгребных ям. И хотя день обещал закончиться поздно, Сарус всё думал о том, как непременно выманит у Раккинела карту, даже если все будут валиться с ног от усталости. Его вновь охватил азарт — тот самый, что накатывал всякий раз, стоило перед глазами замаячить четкому плану действий, не требующему лишних раздумий.       И начать предстояло с карты.