сын Солнца.

      В желудке свирепствовал голод из-за пропущенного обеда, но Сарус упорно терпел, напоминая, что это лишь небольшая помеха. Проблема, не достойная того, чтобы обращать на неё внимание. В висках Саруса бился голос отца, отбивая ритм тяжёлых шагов: «Сла‑бак. Сла‑бак». Отец бы не простил Саруса, если бы он показал немощность во время какого‑то там марш-броска. Отец Саруса проходил расстояния больше и маршруты сложнее. Сарус поставил цель во что бы то ни стало успеть завершить марш-бросок до того, как солнце вступит в зенит, как велено.       И хотя Сарусу было тяжело, капли пота стекали по его лицу и затекали за шиворот, но гораздо страшнее Сарусу было за Ракки. Его старший плёлся позади, и звук его шагов был вялым, а иногда и шаркающим.       Сарус подметил, что молодой аристократ был крайне худощав. В нём не было мышц, но была грациозность, которую похоронили под доспехами воина. Кираса сидела на декурионе как на вешалке, и благородная бледность Раккинела сменилась нездоровыми алыми пятнами. Ранее аккуратно прилизанные темные волосы выбились, потемнели еще больше от пота и прилипли ко лбу и вискам. Плавность, достойная танцора, смазалась и подменилась резкими рывками.       Сарус терзала мысль о том, что аристократ не был похож на воина… но Сарус ни за что не сказал бы этого Ракки.       — Ракки? — позвал Сарус сбившимся голосом, стараясь поравняться со старшим.       — Да? — тяжело выдохнул Ракки, продолжая дышать с одышкой и коситься в сторону Саруса.       — Я хотел… спросить тебя… — выдыхал Сарус слова со скрипом, стараясь звучать по‑командному громко, как приказал бы отец, — Генуций… приставил меня… к тебе. Ты староста… комнаты?       — Декурион, — поправил Ракки еле слышно, так, что если бы Сарус не знал слова, он и не расслышал бы за грохотом их доспехов.       — Хорошо. Ты знаешь… о способах… выпуститься? Выпуститься… досрочно?       Ракки слегка замедлился, чтобы ответить, и даже тогда слова дались ему тяжело:       — Да… есть… но давай… потом…       — Потом… будет некогда, — тяжело выдохнул Сарус, сбиваясь.       Сарус боялся, что первую половину дня он только и слышал от Ракки эти слова: «Не сейчас», «давай потом», «подожди». Сарус ни за что бы не признался себе, что он просто напуган — напуган, что Ракки так и не ответит на его вопросы ни сегодня под вечер, сославшись, что устал; ни завтрашним днём, ни в конце круга во время выходных нундин. Мать Саруса всегда прикрывалась делами, когда хотела отвертеться от многочисленных вопросов сына. «Прости, дорогой, но твоя мама занята. Ты подготовился ведь к занятиям? Пойди и перепроверь, воин должен быть умным и самостоятельным», — звучал голос матери, и Сарус каждый раз проглатывал обиду, целовал ее и шел к себе в комнату с понурой головой. И всё равно Сарус любил её. И страдал. И теперь его съедало чувство тревоги, что он снова останется без ответов.       Тем не менее, Сарус больше ничего не сказал, как и Ракки. Тишину прерывал только шелест листьев, грохот их доспехов и тяжёлое дыхание. Сарус старался равняться с Ракки, давая юноше возможность дышать с ним в унисон. Словно Сарус мог этим хоть как‑то помочь.       «Ты здесь не для того, чтобы заводить друзей. Ты здесь за союзниками», — мысленно одёрнул себя Сарус словами отца. Сарус даже не был уверен в том, что отец говорил ему эти слова, но голос звучал отчётливо, словно Солнце наблюдало за ним все эти годы, что отсутствовало на фронте или маршах в неизвестность.       Сарус сглотнул и подумал ускориться, но не успел.       — Спасибо, — прохрипел вдруг Ракки. И больше ничего не сказал.       Сарус чуть не споткнулся от неожиданности. Посмотрел на Ракки и нахмурился, не понимая, за что его поблагодарили. Последние несколько часов Сарус был занозой в заднице, ни разу не помог Ракки — только успел подарить ему марш-бросок от Генуция и ввергнуть их комнату в какую‑то невидимую пока проблему с этим Нименом.       — За что «спасибо»?       — Я заметил… что ты бежишь… медленно… для сына Солнца, — улыбнулся вдруг Ракки и повернулся к Сарусу.       Улыбка сделала и без того изящное вытянутое лицо Ракки прелестным и внезапно лучезарным, словно юноши не умирали под гнетом металла в ослепляющую жару. В уголках его глаз собрались крошечные лучики-морщинки, и на мгновение он стал похож не на загнанного кадета, а на того беззаботного мальчишку, каким, наверное, был до лицея. У Саруса что-то дрогнуло в груди — неожиданное, тёплое, совершенно неуставное.       Сарус резко отвернулся. И последние минуты пробежал в том же темпе, бок о бок с Раккинелой.       Когда впереди показался чёрный проклятый дуб, Сарус от радости обрел второе дыхание.       — Мы успеваем, — приободрил Сарус Ракки, продолжая вглядываться в тень дерева, — осталось ещё…       Сарус смолк и остановился.       Сарус вытащил меч. Ракки шандарахнулся и припал к земле. Он проследил за взглядом Саруса и положил руку на гарду клинка. Сарус смотрел в сторону дуба. Командным голосом сын Солнца выкрикнул:       — Стой! Кто идёт?!       Дуб стоял мёртвый, расщеплённый молнией много лет назад. Его кора, чёрная и потрескавшаяся, напоминала кожу древнего ящера, а корни, выпирающие из сухой земли, походили на скрюченные пальцы. В тени под ним было темно, как в погребе, и оттуда тянуло не прохладой, а чем-то затхлым — запахом старого пепла, сухих трав и немытого тела.       Из‑за дуба послышался хриплый лающий смешок. Человек, сидевший спиной к дубу, приподнял голову, и только тогда Ракки тоже его заметил.       Старик с короткой сединой, открывавшей неровный кривой череп. Старик улыбнулся своими оставшимися зубами, среди которых многие блестели серебром. Морщины разошлись по его сухому лицу, и черепашье горло затряслось, когда он засмеялся. На тощих запястьях, испещренных пигментными пятнами, виднелись блеклые сигилы чернокнижника — линии настолько старые, что стали расплываться мутными неясными и уже давно не читаемыми очертаниями. Один глаз старика был мутно-белым, второй — пронзительно-карим, и этот зрячий глаз впился в Саруса с жестковатым весельем.       — Уже не иду. Никуда. И уже давно.       Ракки выдохнул и вдруг распрямился.       — Стой, Сарус. Это Канут. Это…       Ракки замялся. Старик у чёрного раскуроченного дуба вдруг зашёлся смехом снова, глядя на сына аристократа, и Ракки странно покраснел — явно не от жары, не от доспехов и не от бега. Глаза у него забегали, а рот растянулся в неловкой улыбке. Он выглядел так, словно его застукали за чем-то постыдным.       — А‑а‑а, мальчишечка‑аристократик. Узнал‑таки старика. Даже ни разу не навестил с тех пор! Ну‑ну, никто не любит бедного пожилого воина.       Сарус недоуменно опустил меч и обернулся к Ракки.       — Ты его знаешь? Он тебя знает? — уточнил Сарус.       — Старая история, лучше пойдём, — заторопился Ракки, — нам нужно закончить марш-бросок. Канут — старый чернокнижник, и он тут… живёт. Вот увидишь, мы добежим до дозорной будки, скажем дозорному, и он тоже про него вспомнит. Пойдём, Сарус.       — Беги, сын Солнца, — снова отозвался Канут, — беги‑беги. Времена ещё хорошие, бегать пока можно просто так. Беги, сын Солнца, пока время мирное, потом бегать будет труднее, а тебе придётся бегать много, когда война наступит.       Сарус похолодел и обернулся к Кануту. Оглядел старика внимательнее. С чего ему говорить про войну? Никакой войны сейчас не было — империя Солистия жила в хрупком, но уже затянувшемся мире. Если только… если только этот старик не видит то, чего не видят другие. Чернокнижники умели видеть. В это Сарус верил. В конце концов, один из них сумел убить его отца.       — Вы знаете меня? — переспросил Сарус. Даже Ракки замолчал и внимательно уставился на обоих.       — Вылитый отец, — пожал плечами Канут безобидным голосом, — а кто ж не знает Солнце? Даже такой старый глупый воин как я видел фресочки твоего отца. Ну давай, ступай‑ступай. Твой… декурион волнуется. Беги, сын Солнца, беги.       — Пойдём, Сарус, — выдохнул Ракки, — я уже лет пять гадаю над его фразами, и ещё ничего не понял. За день не сможешь освоить. Нас ждёт Генуций.       — Приходите как‑нибудь потом, ребятки, и старик Канут расскажет вам про загадку у грязных сортиров, — вдруг засмеялся Канут.       Сарус сморщился. Подумал, что чернокнижнику напекло голову у проклятого дуба, покачал головой и последовал за Ракки, хотя непонятное чувство глодало его. То ли ощущение, что оставлять Канута просто так нельзя, то ли ощущение, что надо было остаться и расспросить ещё. Сарус не до конца понял, но решил, что не хочет больше думать о старом сумасшедшем. Вместо этого они с Ракки устремились к дозорной будке.       Дозорный подтвердил то, что сказал Ракки, — Канут был местной достопримечательностью. И до тех пор, пока он не воровал и никого не тревожил, а лежал у дуба со старой контузией ног, никто не говорил ему ни слова. Дозорный высказал предположение, что Канут пришёл к ним умирать, но всё никак не умирал на протяжении десяти лет, и никто не мог понять, чем питался сумасшедший и как ночные дозорные до сих пор не закололи его в потемках, ведь он не знал ни одного пароля.       Ракки и Сарус расписались и побежали обратно. Сарус продолжал держать удобный для них обоих темп, хотя в душе что‑то его тревожило, и пару раз он чуть не обогнал декуриона.       Когда марш-бросок был завершён, их уже поджидал у лавок Генуций. И не один. Около Генуция крутился какой‑то младший кадет. Тощий мальчишка, на котором форма висела мешком, бегал черными мелкими глазками как грязный вор с привычно-испуганным выражением лица. По такой внешности Сарус догадывался — юнец из тех, кто выживает, докладывая старшим о чужих проступках. Ноздри юного кадета раздувались, будто бы он учуял добычу. И при этом юноша как-то странно постоянно вытирал нос рукой прямо при офицере.       Когда Ракки увидел парочку издалека, он придержал Саруса за локоть и вдруг шепотом сказал:       — Крысы повсюду. Сейчас молчи. Если вдруг что‑то спросят, то скажи честно. Иначе мы огребём ещё больше. Понял?       Сарус ничего не понял, но кивнул. Сказать честно. Говорить честно он как раз умел.       При виде юношей мальчишка вдруг встрепенулся. Генуций махнул рукой и отпустил его. Зато когда юноши подошли, Генуций с мрачным видом и насупленным выражением лица отдал команды: «Смирно. Равняйсь. Вольно» и затем выдержал паузу. У Саруса появилось горькое предчувствие.       — Всему отряду наряд вне очереди, — бросил офицер, шмыгнув носом, — декурион?       — Так точно, офицер Генуций Ворнис Зоттиус, — отчеканил Ракки ровным голосом, словно несколько минут назад он не задыхался от сухости в горле и одышки.       — Если ещё раз я услышу, что щенок дерётся с кем‑то, — фыркнул офицер, — я устрою вам обоим публичную порку. Самолично высеку каждого кошачьим хвостом. Вам ясно?       Ракки выдохнул так, что услышал даже Сарус. Сарусу хотелось выпалить что‑то, сказать, что это нечестно, — он уже приоткрыл рот, но Ракки сказал первый, громко, перебивая попытку Саруса что‑то сказать:       — Так точно, офицер Генуций Ворнис Зоттиус, — голос Раккинела стал пресным и сухим, словно он увидел перед собой что‑то ужасное.       — Щенок, ты что‑то хотел сказать? — Генуция было не обмануть, и Генуций смотрел на Саруса, не обращая внимания на согласие Раккинела.       Сарус покосился на своего декуриона. Ракки ответил умоляющим взглядом, и лицо у него побледнело. В его глазах стояла не просто просьба — отчаянная мольба. Казалось, он беззвучно кричал: «Пожалуйста, не сейчас. Только не это. Я не выдержу». Сарус вспомнил, как дрожали губы матери, когда она целовала его на дорогу, и внутри что-то надломилось. Сарус запнулся и проглотил свои первые слова, глядя на это выражение лица, которое не ожидал увидеть у аристократа. Хотя бы потому, что ещё несколько часов назад Ракки так лучезарно улыбался Сарусу, словно они вдвоём были друзьями.       «У тебя нет друзей, — напомнил себе Сарус, — у тебя есть только союзники».       Но даже с голосом отца ему пришлось вдавить гордость глубоко в глотку. Сарус пожевал губы и посмотрел в лицо Генуцию.       — Никак нет, офицер Генуций Ворнис Зоттиус.       — Ты согласен с тем, что драка произошла по твоей вине?       Сарус заскрипел зубами. Челюсть заболела. Желваки заходили ходуном. Но Сарус убедил себя в том, что его досрочный выпуск зависит от офицера Генуция в том числе. И если Сарус действительно защищал слабых, то он не позволит выпороть и декуриона. Это тоже было бы несправедливо. Ракки даже едва выдерживал марш-броски, в отличие от Саруса. И если сын Солнца выдержит порку, то как насчет Раккинела?       — Так точно, офицер Генуций Ворнис Зоттиус, — проскрежетал Сарус, выплевывая имя офицера, и грудь кадета тяжело вздымалась.       Генуций сплюнул с такой горечью, словно видеть душевное сопротивление Саруса служило неприятным для его глаз зрелищем. Как будто бы ему было мало унижения сына Солнца, и офицер был готов принять только абсолютную покорность и проглотить Саруса Фелиса Милета, чтобы отстать от него. Сарус дрожал от злости, не отводя взгляда ни на секунду — и Генуций только качнул головой с разочарованием и сплюнул.       — Наряд начинается завтра. А теперь вольно. Опаздываете на тренировку.       Генуций отвернулся от них и зашагал прочь. Сарус продолжал прожигать взглядом его спину.       — Спасибо, — произнёс Раккинела. У декуриона Саруса, кажется, побелели даже губы от мысли о публичной порке, хотя Сарус не мог понять, боялся ли Ракки боли или чего‑то другого. — Спасибо, Сарус.       Повисла пауза, потому что сын Солнца не ответил. Они продолжали стоять у лавок. Сарус вспоминал настучавшего мальчишку. Это казалось вдвойне обидным. Сарус видел крыс и раньше, но обычно крыс наказывали в элитном лагере. В элитных лагерях порки предназначались крысам, а не воинам, защищавшим слабых. Сарусу казалось, что весь мир перевернулся. И пока этот лагерь пытался сжить его со свету, в голове голос отца продолжал изводить его тем, что Сарус не защитил свою честь и поступил как тряпка.       — Пойдём, Сарус. Давай вечером я обработаю твою рану, — намекнул Ракки на опухший нос, — зато во время наряда мы сможем ответить на твои вопросы… так что во всём найдётся своя выгода.       — Не надо со мной нянчиться, — произнёс Сарус вслух чужие слова из своей головы, — я не тряпка.       Раккинела вздрогнул, как от удара, и покраснел. И затем, отведя взгляд, прошептал:       — Если не обработать, может остаться шрам. Надо обработать, чтобы не было шрама.       Сарус промолчал.       Ракки решил больше ничего не говорить и пошёл дальше на тренировку.       Сарусу ничего не оставалось, кроме как последовать за своим старшим.