Игра в Долги.

Шум вечеринки, смех, музыка — всё это осталось за массивной дверью спальни Йеджи. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Рюджин. Воздух пахнул дорогими духами, сандалом и чем-то неуловимо опасным. Хван отпустила её запястье, которое сжала в лифте, и неспешно обошла Рюджин, будто оценивая добычу. Её глаза, холодные и насмешливые, скользили по школьной форме, заношенному свитеру, по лицу, на котором пылали пятна стыда и гнева. — Ну что ж, — голос Йе был мягким, как лезвие, завёрнутое в шёлк. — «Натурой». Интересное слово. Очень многогранное. Шин молчала, сжимая кулаки. Она чувствовала себя дурочкой, попавшейся в примитивную ловушку, которую сама же и спровоцировала, явившись сюда из упрямства. — Ваза была Ming, — продолжила Йеджи, приближаясь. Её палец легонько ткнул Рю в плечо, заставляя сделать шаг назад. — XVI век. Представляешь, сколько истории разлетелось вдребезги из-за твоей… неловкости? Ещё шаг. Рюджин почувствовала за спиной край огромной кровати с бархатным покрывалом. — Я… я отработаю. Уборкой, чем угодно, — выдохнула она, пытаясь сохранить остатки достоинства. Йеджи рассмеялась. Звук был звонким и безжалостным. — О, милая, уборщиков у меня и так достаточно. Нет. Ты будешь отрабатывать тем, чего у тебя нет. Деньгами. И тем, что есть. Тобой. Она наклонилась, и её губы почти коснулись уха Шин. — Расслабься. Я просто возьму то, что причитается. Должник не может диктовать условия, верно? Джин закрыла глаза, когда Хван легонько толкнула её на кровать. Пружины мягко прогнулись. Пальцы соперницы — нет, хозяйки положения — холодными бантиками развязали галстук, затем медленно, будто растягивая момент, стали расстёгивать пуговицы на блузке. — Какая нежная кожа, — прошептала Джи, проводя кончиком ногтя по ключице. Рю вздрогнула. — И какая гордая. Мне нравится, как в твоих глазах бушует ненависть. Горит ярче, чем люстра в гостиной. Каждое прикосновение Йеджи было расчётливым, изучающим. Она не спешила, наслаждаясь беспомощностью Рюджин, её подавленными всхлипами, которые та отчаянно пыталась сдержать. Когда последний предмет одежды упал на пол, Йеджи откинулась, сидя на краю кровати, и окинула её долгим, оценивающим взглядом. — Знаешь, а ты красивая. Когда не строишь из себя бунтарку. — Заткнись, — хрипло прошептала Шин, отвернувшись к стене. — О, нет-нет, — Йе снова наклонилась, удерживая её лицо и заставляя смотреть на себя. — Должник не приказывает. Ты теперь моя… живая ваза. Хрупкая. И я буду очень, очень осторожна. Её осторожность была пыткой. Джи целовала и касалась её так, словно проводила научный эксперимент, наблюдая за каждой реакцией. Она находила самые чувствительные места — изгиб шеи, внутреннюю сторону запястья, линию рёбер — и дразнила их, пока Рю не начинала кусать губу до боли, лишь бы не издать ни звука. — Так, так… А здесь что? — Хван коснулась губами её плеча, и её рука скользнула ниже, к животу. Рюджин невольно выгнулась. — Ага. Уже теплее. Буквально. Она смеялась, этот тихий, бархатный смех, который сводил Шин с ума. Казалось, Джи знает каждый её нерв, каждую тайную точку, о которой Рюджин и сама не подозревала, и безжалостно играла на них, как на инструменте. — Йеджи… хватит… — выдавила она, когда волны нарастающего удовольствия стали пересиливать ярость и унижение. — Хватит? — Йе приподняла бровь, её пальцы замерли в сантиметре от цели. — Но мы же только начали расплачиваться. Твой долг… ой, он очень велик. И она, наконец, прикоснулась по-настоящему, уже не дразня, а требуя. Рюджин вскрикнула, впиваясь пальцами в простыни. Мир сузился до прикосновений этих рук, до насмешливого дыхания над её лицом, до невыносимого, позорного сладкого огня, разливающегося по жилам. Хван наблюдала, как ломается её гордыня, как слёзы, наконец, катятся по вискам, смешиваясь со слезами ярости и неприятием собственного отклика. Она наклонилась и слизнула одну слезинку с щеки Рю. — Самая дорогая ваза в мире, — прошептала она прямо в её губы, прежде чем поцеловать — жестко, властно, забирая себе последний вздох. — И теперь она моя. Когда Рюджин, потеряв контроль, резко выгнулась, подавив стон в поцелуе, Йеджи усмехнулась. Это был звук победы. Полной и безоговорочной. Расплата только началась. Следующие несколько дней прошли для Рюджин в тумане унизительного осознания. Йеджи не стала скрывать их "договорённость" — или, точнее, то, как она её преподносила. На уроках её взгляд, тяжёлый и насмешливый, буквально прожигал Рюджин насквозь. В школьной столовой она могла "случайно" пройти мимо и прошептать на ухо: "Не забывай, два часа дня. Мой кабинет. Без опозданий". Расплата принимала разные формы. Иногда это была уборка. Но не простая. Йе заставляла её вручную, без перчаток, полировать серебряные столовые приборы XVIII века, стоя на коленях на холодном мраморном полу кладовой особняка. — Каждая царапина — это дополнительный час, милая, — говорила Хван, развалившись в кресле и попивая какао, наблюдая за её работой. — И да, твои грубые пальчики оставляют отпечатки. Придётся переделывать. В другой раз Джи привезла её на благотворительный вечер в галерее, где вращалась вся элита города. Рю, в простом чёрном платье из гардероба Йеджи, которое всё равно сидело на ней слишком богато, должна была неотступно следовать за ней, как тень, держа её клатч и принимая пустые бокалы. — А это моя… новая протеже, — представляла её Хван с лёгкой, ядовитой улыбкой. — Такой интересный проект из низов. Пытаюсь привить ей хороший вкус. Пока, правда, безуспешно — она разбивает хрупкие вещи. Смешки за спиной. Жгучий стыд. Шин молчала, глотая яд собственного бессилия. Но самой изощрённой пыткой были ночи. Вернее, поздние вечера, когда Йе вызывала её к себе под предлогом "обсуждения графика выплат долга". Они сидели в библиотеке особняка. Джи в шелковом халате, Джин в своей старой одежде, чувствуя себя грязной и чужой среди кожаных переплётов и старинных глобусов. — Ты должна научиться ценить прекрасное, — говорила Йеджи, заставляя её часами читать вслух сонеты на непонятной Рю латыни или слушать оперные арии, наблюдая, как та едва сдерживает зевоту от скуки и усталости. — Это тоже часть твоего образования. И моего возмещения морального ущерба. А потом, когда Рюджин уже клевала носом от изнеможения, Хван подходила к ней, отбирала книгу и своей холодной рукой касалась её щеки. — Устала? А ваза Ming никогда не уставала. Она просто была. И радовала глаз. Попробуй просто быть. И следовал поцелуй. Иногда нежный, почти жалеющий, иногда грубый и требовательный — как будто Йе проверяла границы, искала ту самую трещину, через которую можно проникнуть глубже. Она изучала Джин, как сложный текст, находила новые места, которые заставляли её вздрагивать, новые звуки, которые она могла из неё выжать — от сдавленного вскрика до прерывистого стона. Однажды вечером, после особенно унизительного дня, когда одноклассники открыто тыкали в неё пальцами и шептались о "служанке Йеджи", Рю не выдержала. В библиотеке, когда Йе снова начала свою речь о "бремени красоты и ответственности за её разрушение", Шин резко встала, смахнув со стола хрустальную пепельницу. Та с грохотом покатилась по паркету, но, к счастью, не разбилась. — Хватит! — её голос сорвался на крик. — Надоело! Надоели твои игры, твои насмешки, твоё… твоё касание! Разбила я твою дурацкую вазу! Вызови полицию, расскажи всему свету, что я нищая вороватая шпана! Но оставь меня в покое! Она тяжело дышала, грудь вздымалась от ярости и наконец-то выплеснутых эмоций. Хван не шевельнулась. Она сидела в кресле, освещённая светом настольной лампы, её лицо было скрыто в тени. Тишина повисла тяжёлым, звенящим пологом. — Интересно, — тихо сказала Джи. — Я думала, ты сломаешься раньше. Она поднялась и медленно подошла. Рюджин, ожидая новой насмешки или холодной ярости, инстинктивно отступила, пока не уперлась спиной в стеллаж с книгами. Но Йеджи просто остановилась перед ней. И впервые за все эти дни её взгляд был… другим. Без привычной ледяной насмешки. Он был сосредоточенным, почти задумчивым. — Ты думаешь, это было про вазу? — спросила она так тихо, что Рю пришлось напрячь слух. — Дорогую, старую, мёртвую вазу? Её рука потянулась, и Джин зажмурилась, ожидая удара или щипка. Но пальцы лишь легонько отодвинули прядь волос с её разгорячённого лба. — Я пригласила на тот праздник всю школу. Но ты пришла. Ты одна пришла, зная, что тебе там не рады. С этим своим глупым, упрямым, прекрасным выражением лица. Ты стояла там, как диковинка, которую я не могла ни купить, ни игнорировать. Йе вздохнула. Это был усталый, почти человеческий звук. — А потом ты её разбила. И это было… идеально. Ты ворвалась в мой идеальный, вылизанный мир и устроила в нём хаос. Мне нужен был предлог. Любой. Чтобы прикоснуться к этому хаосу. Чтобы почувствовать его на вкус. Шин смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Всё, во что она верила последние дни — ненависть, презрение, холодная расчетливость Йеджи — дало трещину. И сквозь неё проглядывало что-то иное, пугающее своей сложностью. — Я не хочу, чтобы ты убирала или мыла моё серебро, — продолжила Хван, и её палец теперь провё линию скулы Рю. — И не хочу, чтобы ты читала мне сонеты. Я хочу, чтобы ты злилась. Чтобы ты ненавидела меня. Чтобы ты была здесь. Настоящая. Со всеми своими сломанными краями. Они… прекраснее любой вазы Ming. И она поцеловала её. Но на этот раз не как завоевательница, а как просительница. В этом поцелуе была жажда, признание и странная, исковерканная нежность. Рюджин, ошеломлённая, сначала застыла, но потом её собственное тело, уставшее от сопротивления, отозвалось. Её руки сами поднялись и вцепились в шелк халата Йеджи, не отталкивая, а притягивая. Когда они разъединились, дыхание у обеих сбилось. Хван прижала лоб к её плечу. — Твой долг, — прошептала она в ткань её свитера, — никуда не делся. Он только увеличился. Потому что теперь ты сломала ещё кое-что. Мой покой. И за это расплачиваться будешь очень, очень долго. Она посмотрела на Рюджин, и в её глазах снова мелькнула знакомая искорка, но теперь в ней было меньше жестокости и больше… азарта. — Натурой, разумеется. С того вечера в библиотеке что-то сломалось. Или, наоборот, встало на свои места. Правила игры изменились, хотя долг, как заявляла Йеджи, никуда не делся. Он просто трансформировался. Теперь они «встречались». Если это слово можно было применить к чему-то столь извилистому и ядовитому, как лиана, оплетающая старое дерево. Хван перестала унижать её публично. В школе они почти не пересекались, будто между ними стояло невидимое стекло. Но это стекло было односторонним: Рюджин чувствовала на себе её взгляд на каждом уроке, жаркий и тяжёлый, как прикосновение. Он уже не смешил, а заставлял кровь приливать к щекам и путаться в простейших мыслях. Встречи стали тайными, но регулярными. Йе присылала машину без водителя в заброшенный парк на окраине района Шин. Оттуда они ехали не в помпезный особняк, а на пустующую пентхаус-террасу в новом районе, принадлежавшую семье Джи. Место было стерильным, стеклянным, с панорамным видом на городские огни, будто специально созданным для их частной, выхолощенной вселенной. Интимность здесь была другой. Меньше игры в госпожу и служанку, больше — странного, болезненного исследования друг друга. В тот вечер Рю приехала, всё ещё пахнущая дешёвым кофе из круглосуточки, где подрабатывала. Йеджи, уже ждавшая её в белом шелковом халате, сморщила нос. — Ты пахнешь… реальностью. Грубо. — Могу уйти, — буркнула Джин, но уже не делала шага к двери. Это тоже стало частью ритуала: показать, что она может уйти. Но не уходила. — Не смей, — Йеджи подошла и, взяв её за подбородок, поцеловала, медленно и глубоко, как будто пытаясь перебить вкус кофе своим — мятным и дорогим. — Это часть тебя. Мне придётся это принять. Но сначала — душ. Она не приказывала, а вела за собой. Ванная комната была огромной, из матового стекла и бетона. Йе сама повернула краны, отрегулировала температуру, а потом, не говоря ни слова, стала расстёгивать пуговицы на поношенной рубашке Рюджин. Её движения были нежными, почти что заботливыми, и этот контраст сводил с ума больше, чем любая грубость. Под струями почти обжигающе горячей воды Хван вымыла ей волосы дорогим шампунем с запахом ночного жасмина. Её пальцы массировали кожу головы, и Шин невольно прикрыла глаза, издав тихий, предательский вздох. — Видишь? Ты можешь быть податливой, — прошептала Йеджи у неё над ухом, смывая пену. Её руки скользнули ниже, по шее, плечам, смывая с кожи следы тяжелого дня. — Когда захочешь. Она не просто мыла. Она стирала с неё весь внешний мир. Смывала запах дешёвого кофе, пыль с книг в библиотеке колледжа, ощущение чуждости. Под её пальцами Джин постепенно становилась просто… собой. Голой, уязвимой и жадной до этих прикосновений. Вытерев её насухо огромным, невероятно мягким полотенцем, Джи повела её не в спальню, а обратно на террасу. Ночь была тёплой. Город лежал внизу, как россыпь драгоценностей. — Ложись, — сказала Йеджи, указывая на широкий шезлонг с матрасом. Когда Рюджин легла на спину, глядя на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь световое загрязнение, Йеджи пристроилась рядом, опершись на локоть. Она не спешила. Её взгляд скользил по мокрым волосам, раскинувшимся по подушке, по линии ключиц, едва прикрытой полотенцем, по изгибам тела, которые уже не были для неё незнакомыми. — Знаешь, что я люблю больше всего? — спросила Йе, кончиком пальца проводя от основания горла Джин вниз, к центру груди. — Момент, когда ты перестаёшь думать. Когда в твоих глазах гаснет этот вечный огонь сопротивления и остаётся только… ожидание. Её прикосновения были безжалостно медленными. Она целовала внутреннюю сторону локтя, где бился пульс, водила губами по линии нижних рёбер, заставляя Рюджин вздрагивать и глубже вдавливаться в матрас. Она изучала реакцию на каждый свой шаг, как карту, но теперь не чтобы унизить, а чтобы запомнить. Чтобы повторить. Чтобы вызывать снова и снова этот сдавленный стон, который Рюджин пыталась подавить, закусывая губу. — Не сдерживайся, — приказала Хван и тихо, но властно, поднимая к ней лицо. Её глаза в свете городских огней казались почти чёрными. — Твой долг — быть честной. Хоть здесь. Покажи мне, чего ты хочешь. И Шин сломалась. Она вцепилась пальцами в шелк халата Йеджи и потянула её к себе, отвечая на поцелуй неистово, с той самой грубостью, которую так презирала Йе. Но теперь та не отстранилась. Она приняла это, ответила тем же, и в этой борьбе за доминирование не было победителя — был лишь жар, который сжигал всё лишнее. Когда Джи, наконец, коснулась её по-настоящему, уже не как исследователь, а как любовник, знающий свою цель, Рю закинула голову назад и издала звук, похожий на рыдание. Она не могла больше притворяться. Её тело выгнулось навстречу, требуя больше, глубже, быстрее. — Вот и всё, — бормотала Йеджи, не отрывая взгляда от её лица, залитого лунным светом и искажённого наслаждением. — Вот ты какая. Настоящая. Моя. Это слово «моя» уже не звучало как клеймо собственности. Оно звучало как констатация факта, как признание связи, которую нельзя разорвать. Пик накрыл Рюджин внезапно, волной, от которой потемнело в глазах. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в спину Йеджи, ощущая, как всё её тело напряглось, а потом обмякло в полной, блаженной капитуляции. Они лежали молча, слушая, как бьются их сердца в унисон. Йе первой нарушила тишину, поцеловав её в мокрый от пота висок. — Завтра, — сказала она, и в её голосе снова зазвучал знакомый, насмешливый оттенок, но теперь в нём была теплота, — твой долг увеличится. Потому что я хочу видеть это снова. Только так. И только с тобой. Рюджин не ответила. Она просто повернулась и спрятала лицо в шее Йеджи, вдыхая её запах — жасмин, власть и что-то неуловимо родное. Она была в долгу. Навсегда. И впервые мысль об этом не вызывала у неё гнева, а лишь странное, тяжёлое спокойствие.