Кислотный вечер на двоих

Кто же знал, что придётся учиться? Вот Серёжа тоже не знал, поэтому немного ахуел, когда после первого месяца пар началась реальная учёба. Так он понял, что все пятьсот тысяч, оплаченные родителями, нужно отрабатывать по полной. Если с литературой, маркетингом и историей кино всё было не так плохо, то вот с финансовым обеспечением он конкретно проебался. Так, где-то к середине мая он оказался в душных старых стенах, сиротливо поджидая, когда препод освободится с последней пары, чтобы принять у Дмитриева пересдачу, которую тот слёзно вымаливал на коленях. Колени уже чуть подкашиваются. Последние утренние семинары и съёмочная смена в пять часов постепенно дают о себе знать. Где-то на дне желудка плещется противный кокосовый энергос, дающий последний прилив сил, и половинка московской булки за пятьдесят рублей. Серёжа всё-таки не выдерживает и позволяет себе прислониться к стене и опуститься задницей прямо на пыльный пол. С рандомной фотки на стене на него пялится какой-то советский актёр, и Дмитриев даже не пытается вспомнить его имя. В голове обрывками вертятся отрывки формул, таблички из экселя и бесконечные сметы, где нужно учесть всё, вплоть до стоимости пяти минут похода в туалет. А вроде в творческий ВУЗ поступал! Ещё чуть-чуть и скромный завтрако-обед по традиции пойдёт наружу, но Серёжа скидывает это всё на майскую жару. Хочется, чтобы это всё побыстрее закончилось и можно было рвануть к пацанам в общагу — заценить, как они бьются в конвульсиях над монтажом семестрового проекта. Ну и, конечно же, бахнуть пивка. Как без этого? Потом можно черкнуть в своём нишевом телеграм-канале на двести человек «го мит сегодня в центре» и продолжить распитие пива в каком-нибудь баре в крайне незнакомой компании, завершая ночь в съёмной комнате какой-нибудь весёлой девчонки или какого-нибудь модного парнишки. Не суть важно… Главное побыстрее прорешать пару задачек и забыть про финансы как про страшный сон! Кажется, будто Дмитриев даже начинает сильнее нагреваться от одной мысли, что ему в ближайший час снова придётся напрягать мозг. Поэтому Серёжа прикрывает глаза и пытается хотя бы на пару минут слиться со стеной и представить, каково ей. Наверно ахуенно стоять на месте десятки лет, просто смотреть на людей и в целом созидать. — О, чё делаешь тут? Привет. О-о-о-о, бля… Голос звучит где-то сверху, но Дмитриеву даже не нужно поднимать головы или разлеплять ресницы, чтобы понять, кому принадлежит голос. Потому что Серёжа тысячи раз слышал его в голосовых, которые сыпались ему вплоть до декабря. А потом почему-то перестали. Точнее, Дмитриев знает почему. Он сам перестал на них отвечать, стал сливаться и шкериться по закоулкам коридоров, нелепо обтирая те самые стены и желая слиться с ними воедино. Только ради того, чтобы не пересекаться с Дмитрием Ицковым. Глупо? Глупо. Но что поделать, самосуд и так слишком затянулся, и в итоге Серёжа вынес вердикт, что больше не может на похуях общаться с человеком, который, походу, ожидал от него какого-то продолжения после того самого «инцидента», в итоге затерявшегося в пьяном бреду. А Диме и самому было всё равно. По крайней мере, Дмитриев сам сделал такой вывод: Ицков перестал долбиться к нему в личку уже через неделю, оставив ёмкое «ну и иди нахуй, кошка ебаная». Грубовато, но Серёжа точно заслужил. Теперь как минимум два человека не страдают из-за каждодневного флирта, который после пьяного поцелуя даже ни разу не перерос в пьяный перепих. — Привет, — Серёжа шелестит это и нехотя отлипает затылком от стены, чтобы посмотреть на причину своей нескончаемой тревожности, — Да ничё, пытаюсь попасть на пересдачу по финашке. Вот сегодня отъебашил смену и приполз обратно. И пауза. Липкая такая, вполне ощущаемая из-за тягучего прогретого воздуха и чуть влажной Диминой чёлки, скрывающей, Серёжа уверен, изучающий взгляд. Да такой, что его можно прочувствовать даже вслепую. — Круто. Удачи, надеюсь, в этот раз ты всё сдашь, — Дима даже пытается выдавить какое-то подобие улыбки, выходит слишком криво, но, на удивление, даже искренне. Он мнётся и скорее всего думает, как продолжить диалог. Серёжа даже может предположить, что у него колко вертится на языке. «Почему ты такой мудак?». И прочее, прочее и прочее. Вплоть до сокрушений о том, что какой-то перваш смог заморочить ему голову. Что-то такое злобное Дмитриев помнит из последних сообщений, которые Дима, кстати, стёр. Всё остальное он оставил, видимо, чтобы, как Серёжа, перечитывать пьяные полотна флирта и пересматривать редкие совместные фотографии с попоек, где они оба по уши закутанные в шарфы и кожаные куртки не по погоде. Ну а что? Похуй на стиль только на съёмочной площадке, там главное, чтобы пуховик попу прикрывал. — Как у тебя дела вообще? — меньше всего Дмитриев ожидает, что Ицков приземлится напротив него. Скорее всего перед этим была проиграна крупная внутренняя битва, которая в итоге послала Димин мозг нахуй. Это заметно по нервно дрожащему кадыку. Серёжа до сих пор помнит, как в каком-то разморённом омуте проводил по нему пальцами, невесомо спускаясь к татухе, пока Дима пьяный лежал у него на коленях, пытаясь рассказать очередную историю о том, какие актёры с третьего курса ебанаты. Историю Дмитриев совсем не помнит, но помнит шероховатую кожу под пальцами. — Было бы лучше, если бы я сейчас не сидел на пересдаче, — достаточно сдержанно, — Сорри, я просто как-то не очень настроен на поболтать сейчас. Мне кажется я скоро ёбнусь в обморок от духоты и нервяка. Мне осталось где-то пять минут ждать. На финансы уже похуй! Серёжа нагло врёт, чтобы Ицков просто от него отвалил и больше не тревожил его слабое трусливое сердце, которое замирает каждый раз, когда размыкаются губы напротив. Когда-нибудь Дима скажет что-то такое, после чего понадобится снова воедино сшивать артерии и вены. — Окей, понял тебя. Чужое разочарование закладывается морщинкой между бровей и поджатыми губами. Серёжа до сих пор не помнит, как он прикасался к ним, но тысячи раз представлял, каково это могло быть. Без привкуса водки на языке и лёгкого головокружения. Просто где-нибудь в тишине, чтобы не пропустить остановку сердца. Или в кинотеатре. Ради Димы Серёжа бы арендовал целый зал в «Художественном», спустив на это двадцать косарей. Попросил бы поставить грёбанного Линча и весь сеанс просто наблюдал, как Ицков подпрыгивает от восторга. Но, увы. Серёжа выбрал сбегать от этого деструктива.

***

Ноги практически подгибаются от радости и усталости. Серёжа не чувствует, как его несёт вниз по лестнице и немного заносит между пролётов, на которых толпится несчастная абитура, которая до сих пор пытается пройти на второй тур актёрского. По пути он даже у кого-то стреляет сигарету и сразу вставляет её между зубов, издалека ловя неодобрительный взгляд кого-то из преподов. Серёже всё равно — он сдал финашку и теперь может выдохнуть! Практически. Дмитриев начинает чиркать зажигалкой ещё в предбаннике, и сигарета начинает тлеть быстрее, чем он преодолевает узенькое расстояние между двумя входными дверьми. Охранник в спину просит назвать номер группы, но Серёже всё ещё похуй. Он напяливает очки, позволяя отросшей чёлке пощекотать лоб, и чуть ли не пританцовывая спускается по небольшой лестнице. Уж очень хочется рвануть к метро, чтобы побыстрее оказаться у Марка и Артёма, которые вот уже как пятнадцать минут соблазняют его кружками, где во всю распивают какой-то «ебать, Серёжа, это нектар богов». — Серёж! Его окликают со скамейки. Дмитриев даже слегка теряется взглядом, пытаясь пробиться через силуэты несчастных школьников, которые пытаются отойти от своих провальных выступлений перед комиссией. Серёжа, к счастью, знает, кого искать, поэтому пушистая макушка Ицкова достаточно быстро попадает в поле зрения. Чтобы попасть к нему, приходится обогнуть ревущую девчонку в голубом платье и сосредоточиться на собственных подкашивающихся ногах. Пройти буквально три метра, но они длятся вечность, потому что Дмитриев снова прогоняет в голове тысячи нелепых сценариев, где Дима говорит что-то вроде «ха-х, как собака побитая всё равно по первому зову прибегаешь ко мне». Конечно же чуткий добрый ангелоподобный мудрый Димочка Ицков этого не скажет. Просто может назвать «уёбищем», а потом попросит заблокировать его во всех социальных сетях и запретит наяривать на его сторис. Серёжа успевает выкурить сигарету наполовину, хотя Дима уже на расстоянии вытянутой руки. Он посасывает свой мерзкий вишнёвый чапман, и Дмитриев чувствует фантомный привкус на губах, который моментально хочется сплюнуть. Вишневый чапман — вкус первых знакомств в курилке, ожидания таксы где-то на обочине Китай-города в четыре утра и задушевных разговоров на застеклённом балконе. Одним словом — мерзкое послевкусие, во время которого ты думаешь о том, какой лишней хуйни ты наговорил. С Димой точно так же. — Чего ждал сидел? — понятно, грубостью и безразличием его не возьмешь, он всегда знает, что у Серёжи на уме. — Да решил, что поговорить нужно, — делает затяжку своей вишнёвой хуеты и продолжает, — Некрасиво как-то получилось зимой, знаешь. Может, я что не так сделал, хз. Расскажешь? Блять, да Серёже не то что говорить не хочется, ему не хочется прямо сейчас стоять на этой земле. Дима как всегда рубит с плеча, ни в чём не сомневается и знает, куда точно ударить. Его взгляд точнее самого пиздатого объектива, в который он смотрит каждый день. — Блять… Дим, не оч удобное место для таких разговоров. Шоу перед абитурой не оч хочется устраивать, — Дмитриев тянется за второй сигаретой, которая единственная сиротливо болталась по пачке, и всё-таки приземляется рядом на лавочку, практически сгоняя стайку зарёванных девиц. Всё. Ноги отказываются двигаться куда-то дальше. Надо закончить всё здесь, ладно хуй с ней с абитурой. — Серёж, это время не наступало полгода, иди нахуй. Ты бегал от меня по всему универу как долбоеб, думаешь, это было незаметно? — он говорит это совершенно беззлобно, посмеивается и зализывает очками чёлку назад. Вторая сигарета кажется совсем безвкусной, Серёжа глотает дым вместо того, чтобы сообразить, что ответить. — Я знал, что первокурсники глупые, но не настолько же…— снова посмеивается и нарочито грациозно стряхивает пепел на остывающий асфальт. Бычок летит на него же, и Дима не упускает возможности, чтобы перехватить сигарету из чужих подрагивающих пальцев. Серёжа всё так же молчит, но не сопротивляется. Смотрит, как губы обхватывают его дешёвую сигарету, и его даже сквозь эту жару пробивает мерзкими холодными мурашками. Врать и отговариваться уже как-то не хочется. Дима всё равно озвучит мысли Серёжи, если тот решит протупить. Причём скажет всё прямо, не ходя вокруг до около, максимально прямолинейно и так неприятно, что тело Дмитриева закоротит в стыдливой судороге. Поэтому приходится откашляться и набрать чуть больше воздуха в лёгкие. — Ну вот и нахуя тебе тупой первокурсник, Дим? Общайся с кем-нибудь, кто те по статусу, мозгам и кошельку. Целее мозгами будешь, — до конца правду не говорит, но хотя бы максимально близко подбирается к ней. Ицков в ответ чуть не давится, но сквозь першение в горле делает ещё один затяг. Курилка перед главным входом становится практически пустой. Видимо эти двое нагнали в неё слишком много негативной энергии и искрящихся молний. Дима подсаживается ближе, и Серёжа на рефлексе чуть не отсаживается дальше. Зелёные глаза буравят его вспотевшее лицо и пытаются в нём что-то найти. — Серёж, запомни одну важную вещь — перестань решать за других, чего им надо, чего не надо. А лучше научись ртом разговаривать, — он не отодвигается, продолжает буравить и очень хочет убедиться, что стеклянные глаза Дмитриева подают признаки понимания. Серёжу колотит, и он даже не чувствует, как остатки сигареты обжигают ему пальцы. Солнце близится к своему концу прямо где-то у Димы за ухом, и он старается смотреть только туда, разглядывая просвечивающие пережённые пряди. Ответить ему нечего, правда. Можно извиниться, но это будет как-то слишком глупо и ничего не исправит. Можно снова свалить. Можно гадко обидеть Диму и обозвать его, мол, брат, ты что-то перепутал, не было ничего. Но это самый наихуёвый вариант. Самым правильным оказывается тёплое прикосновение к чужим губам. Серёжа делает это совсем быстро. Просто глупо клюёт Диму в потресканные губы, успевая прихватить нижнюю, и выпрямляется, чуть не стукнувшись о чужую макушку. Главное, что никто не заметил. Даже Ицков не сразу замечает, так и оставшись сидеть, согнувшись в три погибели. Он смотрит прямо перед собой, изучая рисунок на серёжиной майке и пытается переварить происходящее. Через секунд двадцать даже прикасается подушечками пальцев к одной из ранок. — Блять, и на вот это тебе потребовалось полгода раздумий?