смех и горесть

2004, апрель.       Бледные пальцы прошлись по волосам цвета серо-желтой соломы, местами переходящей в угольно-черный. Мягкие волоски пощекотали их и Кико с неловкой улыбкой отдернула руку. Кто бы мог подумать, что пара встреч приведут её к тому, что она будет сидеть в компании человека, которого боялся класс? Пожалуй, никто. Она бы — такая яркая и солнечная сама по себе — тоже не додумалась. Но вот Риндо неумело перебирает фальшиво звучащие струны гитары, девушки у стены мотеля хихикают, поглядывая на балкон, где они прячутся от надоедливого кота и серых стен.       Кико едва-едва исполнилось четырнадцать и начался знойный апрель со всеми его уроками, цветущей сакурой и очередным ожиданием каникул. И с их первого знакомства прошло, кажется, уже два с половиной месяца. — Так вот, мама Тоичи живет недалеко от сюда. Он постоянно общается со старшими классами и несет какую-то чепуху про хангурэ. Ты же знаешь, что это?       Риндо морщится, пытаясь поправить очки движением носа и запрокидыванием головы, но сдается и пальцем подталкивает их на место. На балконе Кико палящее солнце достает его даже из-под самодельной второй крыши и укрытия. В итоге им приходится оставить гитару и переместится обратно в комнату.       Риндо выше Кико настолько, что та едва достается ему до предплечья. Острые пальцы с замозоленными подушечками поправляют лямку майки на ее бледном плече. Она в целом сама по себе, словно лилия, беленькая, только россыпь оранжевых веснушек по телу кое-как спасают ее от мертвенного вида. Кико кусает нижнюю губу и исподлобья смотрит на Риндо. Он старше ее на два класса, год и еще несколько месяцев.       Ей самой хочется казаться взрослее, привлекать внимание; сердце порой выдает те еще кульбиты, но Кико опять поджимает губы в ровную полоску. — Ну, типа, знаю. А че он сделал-то? — Коэри избил. — Твоя подруга?       Кико мнется под взгляд его фиалковых глаз. Забавный хвостик рассыпался по плечам и скулам. Такой вот — домашний — он несомненно отпечатался в её памяти надолго. — Ну-у, не совсем… — Риндо вопросительно смотрит на Кико. Этим вечером он пришел к ней только потому что случайно встретил у комбини и не заметил, как они, разговорившись, дошли до её дома. Выглядел он, конечно, сам по себе, не очень — после очередной попойки и шумной тусовки. Иногда было приятно вот так приходить к Кико, зная, что её мать на работе; принимать прохладный душ и натягивать растянутую футболку, которая закрывает руки по локоть. — Ладно, — лениво тянет Риндо, падая спиной в кучу одеял и тонких тряпок на пропахшем черти чем, возможно детской мочой и слюнями, диване. Пахнет чем-то затхлым, пыльным, но до ужаса и спокойствия знакомым. Возможно, его собственным детством и песком с ближайшего пляжа недалеко от этого маленького домика с пятью этажами и небольшим рынком под навесами первого этажа. Кико садится рядом, подтягивается к стенке и комнату накрывает молчание. Она всматривается в черты его лица, стараясь запечатлеть в памяти одного из немногочисленных друзей. Риндо хлопает полузакрытыми глазами несколько раз, прежде чем переводит взгляд на нее.       Он подтягивается на руках, тоже облокачивается на стенку и снова поправляет ей упавшую с острого плечика лямку. Такой красивый и почти взрослый, с поджарыми руками и загоревшим носом, с волосами, раскидавшимися по плечам. Кико почти умоляюще, по-детски, вглядывается в него. Вместо страха внутри, на дне сознания, оседает глупая тревога, боязнь того, что он уйдет. Его рука почему-то почти невесомо скользить дальше, останавливаясь подушечками пальцев на шее, часть из которых касается волос на затылке. Риндо устало прикрывает глаза и делает, пожалуй, самую роковую ошибку. Поддается вперед и утыкается губами в край чужих губ.       Кико едва исполнилось четырнадцать, но внутри у неё уже яркий взрыв и букет эмоций. 2006, май. — Ты просто непроходимая дура, вот и всё. Убиваться по босодзоку, пф. — Коэри, стоявшая у зеркала в туалете, пыталась провести линию у глаза. Кико посмотрела на еще одну девушку, стоящую рядом с одноклассницей, и лопнула жвачный пузырь. Глаза сонно слипались поздним вечером, но сегодня им не светило увидеть яркие сновидения. — Черт ж дернул идти тебя в клубешник. — Минато быстро застегнула туфли на высоком каблуке. — Зато какой!       Сладкий пузырь снова лопнул во рту у Кико.       Интереса выслушивать любовные похождение Минато или галдёж Коэри настроения не было, как и куда-либо идти, но, поддавшись молитвам из уст второй, она нехотя согласилась. — Если вы закончили, то пошли.       Кико оторвалась от грязно-желтой темной стены и вышла за дверь. Пахло чьими-то духами, хлоркой и клеем от стен. В отеле, где ютилась Минато, не так давно провели ремонтные работы. В уголке — одинокий маленький букетик из искусственных темно-синих, к слову, довольно пыльных ягурумагику в прозрачной вазе на столике с тремя ножками. — Как думаешь, он будет там? Я слышала, он любит подобные места. — Только не говори, что ты позвала меня с вами ради этого. — О, нет же! — Коэри по-глупому прикладывает палец к пухлым губам. Выглядит экстравагантно: короткая юбка, леопардовый топ, чересчур яркий макияж, высветленные волосы. Кико вздыхает. Коэри в принципе шла с намерением повеселится. В свои шестнадцать она поддалась воле молодежного бунта и примерила на себе стиль гяру. В целом, ей, конечно, шло, но Кико совсем не хотелось привлекать внимание рядом с ними и она только и делала, что недовольно поглядывала на Коэри и Минато. Вторая же, к слову, выглядела как эталон куклы Молоко из амбивалентной серии. — Но без тебя правда скучно, Ки-тян!       Кико бросила взгляд своих пыльно-васильковых глаз на блондинку и снова лопнула пузырь жвачки, которая уже разлагалась во рту от температуры. Осталась безвкусная противная серая масса, застревающая между зубами и липнущая к внутренним сторонам щек. — Ладно, пошли.       Ковровое покрытие не дало каблукам зацокать, но глухой стук всё равно успевал прорезаться в сознании.       Под ложечкой сосало. Не то чтобы Кико не хотела его видеть — увидеть его до жути порой хотелось, — но неприятный осадок волнения каждый раз выбивал её из колеи. Осознание липкой тяжелой массой давило, не давало отделаться от тревожной мысли. Напускное, фальшивое спокойствие и холод васильковых глаз, пыльная пелена отброшенной мысли — всё, чем оставалось жить в той ситуации, в которой они отдалились друг от друга.       Хотя, вернее, Кико убеждала себя, что они никогда не были столь близки. Детская привязанность связала её в моменте по рукам и ногам, но она быстро, на удивление для себя, отделалась от неё. И почти забыла… — Ки-и-ко-о, — растягивает Минато, привлекая к себе внимание. Черные прямые волосы щекочут нос, когда она наклоняется к её уху и что-то шепчет. Что, витая в мыслях, Кико так и не понимает. — Повезло ж что ты живешь недалеко, Мина. — Коэри поправляет юбку.       Они доходят слишком быстро. Игра контрастов заставляет взбодриться: по сравнению с тихим шумом улицы и пением ветра музыка взрывает сознание яркими битами и танцевальными хитами жанра хаус. Коэри и Минато сразу сливаются с толпой одного из мелких клубов в округе Роппонги. Глаза невольно ищут его, но темнота углов и светодиоды не дают в полной мере рассмотреть пестрящее окружение из гяру и прочих субкультур. Кико ничего не остается как влиться в танцующую пьяную толпу и отдаться музыке. В висках пульсирует, по крови разгоняется выпитый алкоголь. Она застегивает пару пуговиц на тонкой кофточке и позволяет себе совершать более развязные действия, но всё происходит до тех пор, пока, выплыв к бару, она случайно не натыкается взглядом на еле уловимо знакомое лицо и очки. И совсем не те, что были раньше, волосы.       Похожий на Риндо с полу-интересом наблюдает за диджеем, стоя рядом с пультом.       Конечно, она не надеялась — старалась, по крайней мере, — что старый друг и некогда предмет воздыхания будет именно в этом клубе. Лучше было бы вообще не видеть его и дальше, никогда не вспоминать. Даже не думать. Но удивление рассекло её лицо, стоило похожему-на-Риндо самому уронить взор куда-то в толпу, словно на неё. До чертиков, словно он и не взрослел, были похожими те расплывающиеся из-за светодиодов и мрака углов черты лица.       Кико взвинчено отвернулась и случайно врезалась в стоящего рядом человека. Напиток из его рук сразу оказался на её кофточке. Она промямлила извинение и, протискиваясь сквозь толпу, стыдливо ретировалась к туалету. Пара недовольных девчонок гяру, мазня ладоней по открытым участкам кожи — и вот, она сама стоит в темном углу, лампочка в туалете тускло мерцает, наводя зловещий эффект. На зеркале у раковины отпечатки пальцев, трещинки в уголках, виднеющийся амальгам. Кико кое-как держится на ногах — из-за градуса в помещении градус в её собственном теле тоже поднялся и спирт сделал своё дело. Ватными руками она сняла кофточку и попыталась отмыть в раковине, но не успела закончить до конца, как скрип двери заставил обратить её взор к входящему.       Какой-то парень в черной униформе с бритой наполовину головой и частично поцарапанным сморщенным лицом. И отвратительной едкой улыбкой с слишком большими губами. Такое чувство, что, открой он рот, её рука бы спокойно поместилась туда. Кико с недовольством посмотрела на него. Неизвестный закрыл дверь, проходя в тесное помещение и как-то молниеносно прижимаясь к ней. Руки сразу огладили часть бедер под шортиками. Несло перегаром. Кико заколотила его по плечам, закричала, но соленая рука накрыла её рот, пальцы прошлись по зубам и языку. Под ухом зачавкали — парень начал лобызать её шею и как-то по-сильному внюхиваться. — Отвали, боже! Фу! — Слезы невольно потекли из глаз, горло сдавил немой крик. Она начала стремительно задыхаться и неосознанно колотить по всему что попадалось под руку, лишь бы навести шум. Время словно издеваючи тянулось нарочито долго.       Руки неизвестного поползли выше с шумным выдохом. Утробный рык раздался из горла и в следующее мгновение она почувствовала на коже сильный укус. Осознание, что никто не придет, выстрелило в голове вместе с болью и отвращением от происходящего. И сожалением, что она всё-таки поддалась уговорам Коэри и своему, черт возьми, низменному чувству, желанию, возможности увидеть знакомое до боли лицо. На что она вообще рассчитывала?       А теперь Кико билась как тряпичная кукла в руках похотливого пьяного животного и только сквозь боль, хрип и немоготу ей удалось более-менее звонко выкрикнуть под приглушенную звукоизоляцией туалета музыку: — Помогите!       Её последняя попытка позвать на помощь закончилась рукой, просунутой под вельветовую черную маечку с изображением базиликов. …и глухим ударом двери об стену, нарастающим звуком музыки, свободой от рук громилы, который улетел сначала в край двери, а потом и в стену за пределами туалета, где и осел на пол, почти потеряв сознание.       Ноги Кико подкосились и она схватилась за раковину, чтобы не упасть. Сердце бешено колотилось, по трясущимся губам скатывались горькие слёзы. Кико не верила своим глазам. — Аоки, ты что ли? — Нахмуренные брови Риндо расправились. Это точно был он, на пару лет повзрослевший, но почти не изменившийся — те же глаза с фиалковым отблеском, круглые очки и такой вид, словно он и вовсе не напрягался, хотя подрагивающие мышцы под футболкой на размера два так больше говорили об обратном.       Кико всего шестнадцать, но она уже оседает перед ним в каком-то баре и заходится тихим плачем. 2008, март.       Осознание приходит резким толчком, облегчением и новой, уже не настолько сильной тяжестью. По парте стучит преподаватель. За окном легкий снег, на теле флисовая серая ветровка с капюшоном. Хочется спать и до одури терпкий кофе. Кико поднимает сонные глаза на преподавателя, кивает головой и снова падает на локти, притворяясь что что-то пишет. Так доходит последняя проверочная.       На экране телефона полу размытый силуэт высокой фигуры в огнях вечернего Токио. Уведомление приходит с тихим б-з-з, вырывая из дрёмы. Кико печатает короткое «хорошо» и с звонком лениво поднимается из-за стола. На несколько столов ниже — тёмная голова Тоичи и Коэри с ещё двумя парнями. Кико мажет их усталым взглядом и, не попрощавшись с подругой, выходит из аудитории. — Не подождешь нас? — Минато догоняет её в коридоре, заправляя прядь за ухо. — Меня заберут, Ми-чан. Бай-бай!       На улице снег по щиколотку, кусающий за щеки мороз и человек с хищным взглядом у черного байка. Волосы, почти как у него когда-то, только более скучающее и расслабленное выражение лица. Нет той вдумчивой складочки, морщинки от напряжения или какого-то легкого загара. Только еле заметные мешки под глазами и аккуратно забранный пучок с двумя выбивающимися прядками по бокам.       Но ничего общего, кроме схожих черт и волос в них не было. Кико вообще не уверена, знал ли этот странный парень её некогда лучшего друга или не имел отношения к нему от слова совсем.       Ран, высокий и тощий, смотрел на неё всегда сверху вниз с лисьим прищуром, словно что-то знал или хотел подловить. — Поехали, блондиночка. — Кико фыркает, бросая ему вслед «кто бы говорил», и садится, обхватывая руками торс. Пальцы скользят по черной куртке, ветер больно, до слёз, щиплет глаза. Она была без понятия, куда гнал этот её новый знакомый, но звенящая голова желала окунуться в небытие и не вылезать из толщи неведения, оставаясь в привычном безразличном покое. Так приятно становилось на душе, когда сердце прекращало стенать от уныния и тоски.       Огни Токио встречали их, как и несколько недель назад. — Так что, закончилась твоя учеба? — Ран слезает с байка, подкуривая сигарету. Терпкий дым тонких ментоловых разлетается по воздуху. Они оставляют байк на парковке и подходят к черному выходу. За ним тяжелая дверь и лестница на десять пролетов ввысь. — Надумала, куда дальше? — Ещё нет.

      Кратко и Лаконично. Ран тихо хмыкает в сторону стены, поднимаясь по ступеням. Черная спина преграждает пол обзора, плечи расслабленно качаются из стороны в сторону. Кико следует молчаливой напряженной тенью за демоном Роппонги — почему-то так хочется его называть. Загадочного, как будто бы одинокого. Дьявол, носящий прада. Только вместо известного итальянского бренда другие фирмы.       Кико поправляет худи под курткой. Становится до одурения неуютно. Во всем этом темно-зеленом этаже, темных коридорах, пестрящих запахом табака. Ото всех выбитых стекол с четвертого и большой красной комнаты на пятом — она предполагает что там может быть.       Ран проходит почти не оборачиваясь, словно бывал тут слишком часто. Дым его сигарет оседает в ноздрях раздражающей пылью. Они выходят на крышу на седьмом этаже, ещё три тонкой башней давяще возвышаются на ними. — Я слышал Айдзава вернулся. Тот старикан. — Кико сжимает подолы худи. Ран снова щурится, глядя на неё. Подходит слишком близко, нависает над ухом. Кико некуда ступить — позади стена, спереди высокий парень с низким пучком. — Скажи, Кико Аико, что связывает тебя… — Ран снова выдыхает дым, почти рот в рот. — С этим ужасным человеком?       Она чувствует дыхание смерти на своем лице, хватку на шее. И безразлично вторит Смерти в ответ на пороге заканчивающейся школы.

Так ей исполняется восемнадцать.