смех и горесть

      Тёплые, до ужаса мягкие губы прижимаются к шее. Пахнет кровью. От запаха кружится голова, подкашиваются ноги, но сильные руки не дают упасть…       Кико вырывается из объятий тьмы и с немым криком хватается за шею. Из занавешенного жалюзи окна пробивается жгучее солнце и печет открытую кожу ног. Она падает обратно на кровать с тихим «Ау», сердце мерно отбивает свой ритм. На часах — раннее утро, по календарю выходной, никуда не надо.       2009 встречает онемением конечностей, духотой комнаты и сопящим котом под коленом. Ещё пару дней назад в кровати было совсем другое тело, после которого осталось пару волосков. Пожалуй, шипение кота Кико тоже не забудет. На прошлой неделе они встретились с Риндо в очередном клубе, где он был диджеем, знатно так выпили и поехали к ней. Признаться честно, она сама его искала. Настроение было паршивое, била тревога, под аффектом хотелось делать глупости и просто по-человечески забыться в алкоголе, что она, собственно говоря, и сделала. Напилась так, что не могла устоять на месте. Голова кружилась, ноги были ватными, а парфюм Риндо сносил башню ещё больше и ей даже чудилось, что вот-вот и она его изнасилует, потому что её пальцы уже блуждали под полами его очередной длинной футболки, а губы прижимались к какой-то венке на шее. Вот только в отличии от Кико Риндо был ещё довольно трезвым и уставшим, поэтому просто отвёз её домой, где она заснула на нём.       Волосы, уже более короткие, нежели пару лет назад, всё такая же поджарая кожа…       Кико старательно выметает подобные мысли из головы, но тепло его тела отчётливо хранится в памяти, как нечто ценное.       И этого человека она старательно пыталась забыть больше года в старшей школе…       Ноги пролезают в резиновые тапочки. Мозоли на задниках уже сбились и не так сильно болят, но ощущение ватности её не покидает. Раздражение усиливается с каждым каплей, стоит пониманию, что ждёт её днем, проникнуть в пробудившееся сознание.       Единственное, что спасало день — ужин с Айдзавой. И то, если всё не накроется медным тазом. Айдзава, человек с татуировкой рьяного тигра и тигровыми лилиями, был сродни её отцу или опекуну. Особо много она о нём не знала, да и чутье подсказывало что не стоит. Ей хватало того, что он вечно, абсолютно при любой погоде, таскал с собой солнцезащитные очки и надолго пропадал из города — ну, по крайней, говорил, что это так.       На мобильнике уже было два пропущенных. Кико сонно потерла глаза. Хотелось, чтобы вместо Мику, чёрного кота с вечно уставшим выражением лица, в кровати лежал полуголый Риндо и никуда не надо было идти. Но судьба распорядилась иначе, не дав волю исполниться её мечтаниям.       Кико встала под теплые струи душа. Вылезать не хотелось. Рука сама по себе повела от ключицы до мочки уха — там он неоднократно проводил своими длинными пальцами, пока она засыпала. Рука дошла до ребер, он мягко оглаживал их… и опустилась ниже — тазовой косточки, которую ненароком царапали отросшими ногтями, пока мягкие губы впивались в шею. Кико вздрогнула. Лед окатил ее с ног до головы и она вынырнула из душевой, более-менее приходя в себя.       Было ли что-то искреннее между ними тем вечером среди пыльных ступеней лестницы? Вероятно, да. Но об остальном Кико могла лишь догадываться, предаваясь глупым мечтаниям. Маленькое сердечко билось в клетке собственных иллюзий.

***

      Kawasaki Zephyr 1100 стоял у деревянного забора, ограждающего двухэтажный домик. Кико Аико переминалась с ноги на ногу на притворяясь, будто бы вообще проходила мимо. От железной таблички недалеко от двери отскакивали солнечные лучи. И вдруг послышался звук — наверняка дверь открывающейся матия. Зашелестели листья. Поднялся ветер. Кико ненароком вглядывалась в дверь забора под небольшими красными колоннами и деревянным каскадом крыши.       Руки хлопнули по плечам, она коротко взвизгнула, с недовольством смотря на ухмыляющегося человека в очках. Сделала два небольших шага назад. Лицо, вполовину перерезанное шрамом, на удивление было добрым. Некое напряжение всё ещё было внутри Кико, из-за чего она потупила взгляд, лишь бы не видеть ни морщинок вокруг искрящихся карих глаз, ни по-старому зачесанных очками волос. — Маммон, прекрати. — Мужчина отстраняется и дует пухлые губы. Клычок вылезает из-под верхней губы. — Ты закончил со своими делами? — А ты? — Маммон выжидающе смотрит. Конечно же нет. Кико молчит слишком долго. Солнце сквозь ветерок пропекает все открытые участки тела. Плечи плавятся под лучами далёкого огненного шара. — Скажи, правда ж красивый? — Маммон показывает на свой байк. Большой, чёрный и наверняка очень мощный, он стоял в тени от крыши. Даже его этот чёртов дом защищал от опасности внешнего мира. Кико кивает на слова Айдзавы, но всё ещё мнётся на месте: — Неужели мне и правда туда надо идти? — Вопрошающий взгляд, полный боли и отчаяния, востремляется к своему защитнику, но даже тот отвечает безразлично хищно, скрываясь за чёрными солнцезащитными очками и своей фирменной холодной тигровой ухмылкой. — Почему мы не можем передать это почтой или чем-то ещё? — Потому что председатель так захотел, Кико-чан. Слово председателя — закон.       В голове зазвенело. Бросить бы, порвать всё к чёрту! Но Кико вдыхает раскалённый воздух, ёжится от непривычного ей выражения человека, о котором она итак мало знает. И шагает за двери деревянного забора, к двухэтажной матия, где царит мёртвая тишина, нарушаемая порывами ветра и катящимся к сандалям песчинкам, бьющихся об портики, в которых закован небольшой цветочный сад, возглавляемый вишнёвым деревом.

***

      Выстрел! Бах-бах-бах! Пули летят во все стороны — людей, стены, столы и барную стойку. Маммон недовольно ковыряется в мороженном с разноцветной посыпкой и двумя ореховыми палочками. Темнота, перебиваемая светодиодными огнями и фонарями из ртов динозавров, приятно успокаивает. Напротив сидит строчащая в телефон Кико, наверняка пишет что-то своим друзьям или кто там у неё есть? За тридцать четыре года он так и не вникнул. Хотя, какие тридцать четыре — из всей прожитой жизни лишь девятнадцать лет он наблюдает за ребёнком, отданным ему на руки в середине весны. Маленьким, слабым, курносым. Брошенным своими родителями на произвол жестокой судьбы и жизни, где они никому не были нужны. Разве что старику с деменцией, да и у того навалом дел было — следить за кланом ж дуракам не поручишь.       Вот так некогда возглавляющий часть могущественного клана, он — в потной тонкой белой майке, с расчёсанными до крови руками, — сидел в боулинг-центре с детским парком развлечений и ещё какими-то аттракционами. Мороженое капало липкими противными каплями на порезанные пальцы. Он следил, как одна за другой стекает на стол. Кап-кап-кап. Голова словно была забита гноем и зудом, хотелось лечь спать и не просыпаться. Вероятнее всего, он напёк её, пока ждал Кико. Всё ещё до ужаса глупую и невинную. — У тебя язык синий, — По его рукам проходят влажной салфеткой, стирают липкие капли, убирают со стола. Кико вздыхает и утыкается горячей головой ему в открытое плечо. Даже кондиционер в этом помещении не спасает от лютой жары. Кото настойчиво продолжает долбить по всему подряд, пока резиновые пули не заканчиваются в его автомате. Тогда он резво подбегает, хватаясь за спавшую кожанку Маммона. Черные волосы щекочут бицепс. — А у вас закончилось время на сегодня, ребятишки. И вообще я хотел зайти в тот ресторан, где делают суп с креветками, а не возиться с вами. — На корабле? Это же до ужаса дорого. — Кико пропускает последние слова мужчины мимо ушей. — Ну так и не ты платишь… — Маммон тоже вздыхает, но с грубым обреченным рыком уставшего тигра. — Эй, малой, доедай и погнали. Дед будет в восторге от того, какой ты молодец.       Кото ест быстро, подтаявшее мороженное мажется по его щекам и губам. Маленький, взлохмаченный, он совершенно не похож на Кико в свои шесть. Грубая тёплая рука накрывает её плечо, притягивая ближе. По светлым волосам почти невесомо проходят губами — целуют вскользь. Маммон не говорит о любви, но старается её показывать хотя бы так. Он бы с радостью воспитал детей вообще по-другому, но участь, уготованная им, была не в его компетенции, не в его силах исправить ошибки их родителей и тем более уделять им времени больше положенного. Он и без того сегодня задержался, исполняя свои полномочия. — Я переведу тебе запоздалое вознаграждение от председателя. Надеюсь, хватит на этот месяц. Если что, напишешь. — Маммон идёт расплачиваться за мороженное. Кико с грустью провожает его, пока Кото бездумно копошится в бокале с оставшимися расплавившимся шариками.       Вот так, редко и ненавязчиво, они иногда встречались и проводили время вдвоем. По обыкновению, сегодня должно было быть тоже самое, но на выходе один из амбалов с отвратительной татуировкой привёл к ним хмурого мальчика с ссадиной на губе и сказал вернуться через пару часов. Дословно: «Пока малой не уяснит одну вещь». Какую — никто так и не понял. Даже Маммон прибывал в удивлении. Неужто они действительно надеялись на то, что он причинит мальчишке какой-то вред? Или это было напускное поведение перед братьями клана?       Паршивое расположение духа от встречи с председателем и странного молчания из-за присутствия Кото в их компании было недолгим. Мальчик сразу увяз в различных аттракционах и увлечениях (конечно же, за деньги старшего товарища). Видимо, так он тоже вымещал свою злость — правда на кого, Кико даже не думала.       Сердце всё ещё щемило от взгляда узких порицающих глаз. Холодный председатель, подкашивающиеся коленки, быстрые удары органа, качающего кровь, и сомнения — стандартный набор при посещении Ишивара-кай, переименованным более семи лет назад в более известный клан Игуми-кай без какого-либо значения. Хотелось, чтобы момент замер, чтобы тёплые руки близкого человека не отпускали. Просто до ужаса хотелось, чтобы всё это наигранное, длившееся столько неприлично долго — стало наконец-таки настоящим. Чтобы Маммон действительно был тем человеком, которому можно было доверять и рассказывать о происходящем в жизни.       Но никому из членов Игуми-кай не нужна была ни сама Кико, ни её истории. Им вообще никто, кроме друг друга, не нужен был. Стандартная установка клана Игуми-кай, как и других, кто связан с криминальным миром.       Кико почесала щёку.              Слова застыли во рту. Она так и не смогла сказать Маммону о том, чём хотела. Лишь глупое «почему ты всё ещё проводишь со мной время?» вырвалось из её уст на выходе из «мира динозавров», в который Кото рвался всеми силами. Мальчик бегал поодаль, попинывая забор. Маммон на секунду застопорился от вопроса, покачал головой с фирменной ухмылкой.       — Боюсь, время на сегодня вышло, малыш. Я отвечу на этот вопрос в следующий раз.

Кико Аико девятнадцать. Она стоит у «мира динозавров» в неведении и с огорчением смотрит в спину того, кто ей полюбился в этом мире. Конечно же, вечер был тоже словно испорчен.

И на что она вообще сегодня потратила время?

***

      Так вышло. Никто не ожидал. У Кико был отец и эта новость не то чтобы стала потрясением. Иногда она его видела: мужчина с небольшим ёжиком волос, отросшей щетиной, воняющий перегаром. У него были страшные чёрные глаза, словно он не ведал, что делал. И он никогда не трогал её. Он даже осознавал, что, зачем и почему делает. И это ещё больше пугало. Иногда он несколько часов проводил в одной из комнат, в которую Кико не решалась входить. Сидел, наверное, пил, что-то смотрел, с кем-то тихо разговаривал по телефону. Иногда — очень редко — заносил продукты. Заскакивал минут на пять что-то взять, чтобы снова уйти. И Кико в основном не было дома, когда он был, пускай изредка они и пересекались. Она точно помнит татуировки на его плечах и спине, этот солоноватый запах тела и тяжелые духи. И кровь от отпечатков пальцев на раковине. В первый раз они знатно её напугали.       Для неё отец не был ни хорошим, ни плохим человеком. Она знала, что мать звала его «бандитом», что, напиваясь, звонила ему в агонии и истерике. Что она ползала на коленях в соплях, когда хотела, чтобы он остался подольше, но он неизменно уходил с отвращением на лице.       Иногда Кико казалось, что он приходил, просто потому что ему было интересно знать, как она. Кико хотела в это верить, но быстро отметала эти мысли из головы. Она старалась не пересекаться с отцом лишний раз. Выражение его лица пугало её и не давало покоя. Поэтому Кико замолкала, когда он приходил домой. Словно в доме всегда была эта звенящая тишина, нарушаемая гудением пыльного холодильника.       Иногда он садился на корточки перед ней. Это было, когда мать поднимала руку. Кико плакала и отворачивала голову, а отец, заставший это, тряс её за плечи, тоже молча. И всё сводилось к тому, что она успокаивалась.       Он никогда не брал её с собой, не целовал. Раза два, пожалуй, всего лишь гладил по голове. Иногда она врезалась ему в ногу и хваталась за штанину, просто чтобы он не уходил и не оставлял наедине с той, которая успокаивалась при его присутствии дома.       Последний раз отца Кико видела в тринадцать лет.       Вместо него чаще, но всё так же, мелькал Маммон — молодой и красивый, пахнущий амбициями, чем-то веселым. Он часто подтрунивал над ней, играл, куда-то вёл в противовес отцу. С ним было весело. И он никогда не пугал её нарочно. У него точно не было в голове мысли причинит ей вред. Внутреннее доверие, скрепленное почти двумя десятками лет, сосало под ложечкой, выбивало из колеи.       Было ли всё это в тягость для Маммона? Все те дни, когда они ели вкусную еду, развлекались или молча лежали под звездами у деревенских домов. Было ли это обременительно для молодого и успешного парня или ему тоже нужен был друг, с которым можно было не обсуждать рабочие моменты? С которым можно было просто забыть, хотя бы на время, кто ты есть и что тебя окружает.       Кико безутешно отправила сообщение второму по списку из контактов. Маммон не отвечал.       Ну, конечно, а чего она ещё ожидала? Наверняка он развлекается в квартале фонарей или сидит сейчас в штабе клана, а может вообще уже давно спит крепким сном. Не приедет ж Маммон прямо сейчас к ней, просто чтобы поговорить.       Кико прокручивает события дня: поганое душное утро, письмо, которое ошарашило её пару дней назад, поездка через толкучку на поезде в Сибую, на окраинах которой был Игуми-кай, встреча с нелюбимым ей человеком и слетевшие планы на вечер. Нянчится с Кото не хотелось, Маммон не отвечал на вопросы, Коэри давала ответ раз через раз, отказавшись идти вечером в парк из-за того, что у неё якобы болел живот, хотя она наверняка была с Тоичи или кем-то ещё из группы. Кико злилась — на всех и на себя. Одиночество собственной комнаты давило на неё в кромешной тьме. Даже Мику забился под кровать, каждый раз шипя, стоило Кико начать тянуть к нему руки.       Нынешний председатель Игуми-кай, по совместительству её дедушка, был странным человеком с бардаком в голове. Он, подобно её отцу, очень часто молчал. Верно, делал про себя какие-то выводы. Взгляд его был строг, борода седа, а руки морщинисты, как изюм. Но несмотря на возраст и свой внешний вид, он пестрел тёмным благородством и пугающей аурой. У Кико были к нему собственные счёты и обиды, а у дедушки лишь снисходительство как родившемуся на улице котёнку. — Да, блять, это даже… Жалость.       Кико упирается руками в лоб. Ногти режут по вискам. Сообщение, полученное от Рана несколько дней назад, она попросту игнорировала. Не хотелось видеть ни его, ни кого-либо из колледжа, ни всех этих людей с татуировками, при которых у неё начиналось чувство удушья и тревоги.       В горле булькали слёзы.       Игуми Карай умер несколько месяцев назад в драке с босодзоку, переросшими в опг. Известия до клана и, в частности, до неё дошли только недели две назад. Неделю назад она забрала письмо с выпиской о его смерти и только сегодня доехала до клана Игуми. Почему никто из членов клана не забрал письмо сам — оставалось для неё загадкой. То ли для деда это имело какое-то особое значение, то ли он хотел, чтобы члены Игуми-кай посмотрели на неё, то ли они чего-то боялись… Мысли шквалом проносились в голове, слёзы текли по щекам.       Кико устало облокотилась на стену. Через месяца три у неё важная работа в колледже, до которой хотелось спокойно дожить.       Она помнила, как приходили к матери выбивать долги, как плохие люди шастали в их небольшой квартире из-за связей с Игуми Караем, и ей тем более не хотелось повторять участи своей родительницы. Поэтому, на деньги отсылаемые иногда дедом, и собственно заработанные — она съехала, подобрала с улицы пушистого Мику и как будто… зажила нормально. Если не считать приклеившегося за последний год Рана со своими попытками узнать что-то об Айдзаве (она и сама мало что знала о нём, кроме того, сколько ему лет и какую еду он любит). В целом, Ран даже не навязывался — иногда запугивал её, когда они пересекались (больше из-за своей близорукости, нежели специально). Ей, собственно говоря, плевать вообще было, что это за человек, чем он живет и с кем имеет связи. Просто Ран время от времени возвращался в её жизнь, бесил своим поведением и исчезал с радаров. На Риндо она натыкалась тогда, когда Минато звала её в клуб вместе с Коэри, пускай за три года они почти перестали общаться.       Где-то даже был вбит его номер, на которое она однажды попыталась написать несколько сообщений, но удалила его вместе с неудачными попытками. Им не о чем было разговаривать. Кико всё ещё убеждала себя в этом.       Комнату озарил небольшой свет от экрана телефона.       Кико утёрла раздраженную от солёных слёз кожу льняной простыней и пожалела — защипало ещё сильнее. В груди засела сдавленная боль. Ничего вообще не хотелось. Ни разговаривать с кем-либо, ни бояться кого-либо. Кико раз за разом предавалась в течении недели грусти из-за утраты отца и заваленной важной контрольной. Но она бросила взгляд на экран телефона.

У контакта Маммона переливались три точки. Он что-то писал.