смех и горесть

2010.       Это стало её поражением. Сорванное свидание, испортившееся настроение, скрещенные на груди руки. Кото собирал из кубиков замок, который был слишком высоким и постоянно падал.       Ей пришлось срочно забирать мальчика из штаба, так как кто-то пронюхал о собирающейся перестрелке. В том, что она там будет, Кико не сомневалась, но участвовать и знать о её существовании вообще не имела желания, поэтому сидела сейчас на футоне и раздувала пузырь из жвачки. Пришлось написать парню из приложения для знакомств, что на двойное свидание с Минато она не придёт. В итоге подруга останется на растерзание двум волкам одна, либо притащит Коэри или ещё кого. Мику в наглую вцепился ей в руку, играясь со свитером. — Тебе уже девять, не надоело разве возиться с подобным?       Казалось, все события только-только набирали оборот, как листья поздней осенью: она поступила в другой университет, устроилась на подработку и впустила в свою жизнь больше веселья из посиделок с новыми подругами. И почти, как ей казалось, завела парня. Ринтаро с русыми волосами, играющий в музыкальной группе , был очень мил и учтив, а также чертовски весел. С ним она могла забыть на время о всех обидах. Правда, были у этого и свои последствия — алкоголя в жизни прибавилось, пускай Аико и тошнило от него. — А тебе не надоело ждать? — Кото аккуратно ставит последний куб на одну из башен. Хрупкий замок впервые выходит у него целым и мальчик бережно отводит руки, чтобы случайно не вытолкнуть деталь со своего места и не разрушить постройку. — …Замолчи, а. — Кико фыркает и поджимает губы тонкой полоской. — Бу-бу-бу, — передразнивает мальчишка и уходит на кухню. В маленькой кружке его дожидается разбавленный сок.       Кико бездумно смотрела в смартфон и ждала, когда ей придёт ответ от Маммона и Коэри. Первый должен был перехватить их с Кото по дороге и отвезти в закусочную на берегу реки, вторая рассказать о событиях в жизни.       У Коэри явно было что-то не так — это они с Минато знали ещё со школьных времён и старались её поддерживать, но последнее время показало, что и Коэри может быть счастливее, чем есть. Она пыталась построить на пепле что-то новое, улыбаться жизни как прежде. В конце концов снова поругалась с Тоичи и они разошлись. Абьюз довёл её в прошлый раз до сотрясения и серьёзных травм, из-за чего она две недели провела в больнице под капельницей, где ей переливали кровь. Страшно было осознавать, какого человека Коэри терпела и что было за ширмой, которую они не раскрывали широкой публике.       Мику спрыгнул с кровати и опасно повёл хвостом вокруг замка. Кико шикнула на него и мигом включила телефон, когда из него послышался звук приходящего уведомления. Ни Маммон, ни Коэри так и не ответили, зато ей написал Ринтаро. Кико расплылась в подобии улыбки и блаженно прикрыла глаза. — Кото, хочешь прогуляться за мороженкой?       Мальчик заинтересованно выглянул из-за угла: — Моей любимой? — Ага, собирайся.

***

      Ладно, возможно не так всё было и плохо. Слетевшие планы с Минато трансформировались в то, что они пошли на свидание с Ринтаро и он даже был не против ребёнка. Теперь вместо душной и пыльной комнаты и вместо очередной чекушки они размеренно шли по улице и пили газировку, пока Кото облизывал зелёный рожок. В последний год он подсел на фисташковое мороженое и всё, что связано с этим орехом. — Непривычно видеть тебя такой. — Ринтаро прикурил сигарету, когда она дошли до парка. Кото убежал к водоему смотреть на птиц. — Какой? — Кико облокотилась на парапет и тоже затянулась. Никогда ей не нравился запах сигарет, но вместе с новым почти-парнем никотин ворвался в её жизнь в немереных количествах. Хотя она иногда вспоминала, как курил Ран и при виде его её тоже иногда тянуло на покурить. Едкий запах «корейской ерунды» пробил ноздри, ударил по лёгким. Пар густой серой массой вырвался изо рта. — Ну, с ребёнком, да и в целом… более взрослой, наверное. — Лёгкая усмешка тронула её губы. — Хотя даже на первой вечеринке ты немного особняком держалась. — Возможно, мне не очень нравятся такие места, но подруги часто по ним ходят. — Я думал ты идёшь против толпы. — Ринтаро с удивлением посмотрел на неё. — А может толпа идёт против меня? — Она словно бросила ему вызов, немного хитро улыбнулась и посмотрела в сторону Кото. — В плане? — Но ответ на свой вопрос он так и не получил. Кико просто пожала плечами, не найдя что ответить.       В конечном итоге все его милые слова сказанные за вечер только тешили её самолюбие и были способом хоть немного повысить самооценку, но она догадывалась, что чувства к Ринтаро были скорее из-за недостатка любви в детстве и какой-то жалости к его судьбе. Несмотря на свою роль некого «клоуна», он умел вскользь задавать глубокие вопросы, вызывая ступор у собеседника. У Ринтаро была своя нелегкая судьба и Кико было его жаль, она сочувствовала и хотела облегчить его страдания. Возможно, поэтому согласилась на роль спасателя, причиняя боль себе же.       Место, в котором они остановились, словно застыло. Кико затянулась ещё раз, оставляя сигаретный дым внутри себя подольше. — Знаешь, всё это время мне казалось, что моя жизнь летит к чёрту. Возможно, каждый человек является для себя главным дьяволом. — Ринтаро озадачено посмотрел на неё. — Я столько лет боюсь признаться себе… Миру… Боюсь, что больше не имею права писать ему. Что ему это вовсе не надо. И совершенно не понимаю, куда катится моя жизнь. Каждый раз мне хочется бросить всё и сбежать. — А что тебе мешает?       У Кото на руке белый голубь, который ещё недавно курлыкал свои песни вместе с другими птицами. Он заворожено смотрит на него, боясь двинуться — так всегда, когда ему что-то нравится. Кото замирает и выжидает момента, наслаждается красотой проделанной работы. Кико даже жаль, что у него судьба быть одним из Игуми-кай. — На самом деле ничего…       Страх перед неизвестностью, страх перед ошибкой, страх перед чем-то новым. Ужасающий страх открыться собственному счастью. То, зачем Кико бежала так много лет, чего терпелива ожидала — было в её руках, несмотря на боль от ожидания и тягучее, удушающее время. — Так почему ты ничего не меняешь? — Я на самом деле не задумывалась об этом так серьезно. Мне казалось, что я меняю что-то, но по факту — стояла на месте. Возможно у меня нет такой власти над судьбой, нет сил или времени. А может это всё отговорки. Но, знаешь, пожалуй я правда хочу поменять свою жизнь. — Кико смотрит в глаза Ринтаро. Тёплые, цвета какао с молоком. И его мягкие русые волосы. Ей хотелось бы искренне влюбиться в него. Он неловко шутит, вставляет между их разговором забавные словечки и рассказывает что-то о себе. Немного напряженно. Правда, даже так Кико позволяет себе немного расслабиться и помечтать о чем-то.       Но в конечном итоге она знает, кого выберет в самом конце. И этот кто-то точно не Ринтаро и не дозы алкоголя в его присутствии.       Белый голубь срывается с руки мальчика в голубизну небес. Русоволосый парень прощается с ними на выходе из парка. Кико немного грустно, что он не провожает их до дома, ссылаясь на дела и скорую репетицию, но она благодарна ему. Почему-то такой исход событий кажется более правильным и не даёт ложных надежд, не заставляет её тонуть в новых воздушных замках. Кико не позволяет зацепиться себе за Ринтаро больше, чем он пытается дать.       А Кото даёт ей вдохновения быть с собой более честной. Иногда она даже завидует ему и его кристальным эмоциям. И может быть ей хочется быть с собой более честной, как Кото, чем она есть на самом деле.       Кико глядит в спину Ринтаро и пытается избавиться от излишних эмоций, за которыми не может быть нечто более серьезного. Кото настойчиво тянет её за рукав тонкой блузки в сторону подъехавшего Маммона с серьезным лицом.       В одночасье мир рушится и перестраивается по-новому. Каждая встреча с кем-то — начало и конец чего-то. Кико не знает, что их ждёт дальше, но идёт навстречу неизвестности.

***

2009.       Она открыла с первого звонка. В квартиру осторожно прошли, разулись у порога. Маммон сам потом заварил себе чай и сел, молча отпивая из кружки. Его глаза были устало прикрыты, очки лежали на одном из кухонных шкафчиков. В темноте кухни они просто дышали одним воздухом, но словно были разделены абсолютно разными мирами. И настало время этим мирам соприкоснуться. — Мы мало проводим с тобой времени… — Ага. — Тёплый чай увлажняет губы Маммона. Ей всегда было интересно, почему Айдзаву прозвали Маммоном и почему он до сих пор просил, чтобы его продолжали так звать. Старое имя непривычно стиралось из памяти. Кико заправляет прядь волос за ухо и садится на стул напротив. — Ты так и будешь молчать? — Он впивается в неё долгим, тяжелым взглядом. Ей даже кажется, что она замечает в нём пустоту. Маммон прикрывает глаза, словно собирается с силами, и спокойным, чуть тише обычного, отвечает ей.       Маммон — человек, на и без того нелегкую долю которого была возложена роль няньки, попросту не мог вести себя иначе. Он прятал свои чувства за толстым защитным слоем и не имел права на излишние эмоции, на которые выводили его дети. Но всё-таки сострадать он умел, поэтому сострадал единственной воспитаннице и пытался помогать, как мог. Он не мог заменить ей родителей, но мог стать наставником или другом, пускай получалось не очень. Однако даже это противоречило бы правилам его клана. Якудза не имеют права поддерживать глубокую связь с кем-либо, кто не входил в клан. К сожалению или к счастью, несмотря на прямую связь с председателем, Кико всё-таки не считалась членом клана и была по возможности отрезана от его мира, поэтому Айдзава старался держаться особняком. Однако, он всё равно умудрялся проявлять заботу и следить за ней. И она уж точно не была последним человеком в его жизни. — Ты не хочешь, чтобы я с тобой проводил время? — Он лениво откидывается на спинку стула. — Я спрашиваю, — Кико больно сглатывает слюну. — почему ты это делаешь. Это не связано с тем, что хочу я. Тебе же в тягость… — Ммм, — Айдзава снова отпивает из кружки. Медленно, в раздумьях. Наконец ставит стеклянный сосуд обратно на стол. — Не правда. — В темноте его тёмные глаза сверкают странным отблеском. — Я был бы рад проводить с тобой больше времени, но я не могу из-за работы. Мне не в тягость, Ки-чан.       На её глазах собираются маленькие слезинки. — Ты ж мне как ребёнок родной, малыш. Пойми, председатель… — Это не оправдание! «Ты ускользаешь из моей жизни… » — Просто, обстоятельства складываются в жизни так. — Маммон поднимается со стула, проводит пальцами по гладкой поверхности стола. — Мы не всегда вольны делать то, что хотим. Приходится жертвовать. Мои годы были пожертвованы в угоду твоему воспитанию, твоей отец — в угоду дел клана, как и дед. Посмотри на меня — я здесь. — Он осторожно берёт её лицо в руки, проводит большими пальцами по щекам. — Я не всегда могу быть с тобой рядом, не могу стать тем, кого ты хочешь видеть, но я остаюсь на твоей стороне. Неужели ты думаешь, что за всё то время я ни разу не был искренним?       Маммон замирает, как и это мгновение на кухне. Слëзы крупными горячими каплями падают на его пальцы, скользят по кистям. — Почему?.. — Она сгибается пополам, утыкается в колени. Глушит противный, удушающий плач.       Маммон поднимает ей голову и утыкается лбом в лбом, опаляя лицо дыханием. — Кико… — Мужчина прикрывает глаза, тяжело вздыхая. — Кико, боже, успокойся. — Ты всегда увил…увил…увиливаешь от… От ответа… — Я провожу с тобой время, потому что ты часть моей семьи и я не хочу тебя терять. И Кото тоже — часть моей семьи. Я не могу заменить тебе отца или мать, не могу подвергать опасности, понимаешь? — Она заставляет Кико смотреть прямо в лицо. — Потому что все эти дела Игуми-кай… Ты понимаешь, что я имею ввиду?       За его шею цепляются тонкими и бледными, словно нити, руками. Он сжимает хрупкое тело в лёгких объятиях и сам до боли морщится, пытаясь сдержать свои эмоции. — Останься… — Тихий шепот доносится от его плеча. — Я никуда не ухожу.       Иногда Маммон не мог остаться. Бросал это горькое «я не могу» и действительно уходил. Сколько бы Кико ни ждала его в детстве — он не возвращался, не говорил, что пошутил. Возможно, оттого его слова сейчас били больнее и ей было горестно.       Иногда она сама покидала Маммона, оставляя его один на один с адским пламенем, бросая на растерзание своей матери или школьным проблемам. — Сколько же тебе пришлось пройти, Мамо… Мне так стыдно. — Ничего, это не твоя вина. — Прости…       Сегодня время на кухне Кико застыло тёмно-синей пленкой, мраком комнаты и тихо отбивающими свой ритм стрелками на часах. Никто больше не проронил слова на кухне этой ночью.

***

      Всë было итак ясно. Каждый снова абстрагировался. Маммон молча вёл руль чёрной неприметной машины, никак не выделяющейся на фоне других, Кото смотрел в окно, иногда поглядывая на коленки или мужчину. Шум улицы за окном оглушающе проникал в машину через тонкую щелочку, которую Маммон оставил ради циркуляции воздуха. — Та-а-ак вы закончили? — Лопнул пузырь жвачки. Маммон уставши посмотрел в внутрисалонное зеркало. — Нет? — Он вырулил на более узкую дорогу, которая вела в лес. Как-то раз он выезжали по ней к деревне рядом с рисовым полем. — Нет. — А куда мы едем?       На светофоре загорелся красный и Маммон резко затормозил. — Кото придется пожить какое-то время в другом месте.       Мальчик выпучил глаза и невольно покосился в сторону мужчины. Он не знал, куда его везут, где он будет жить и что делать, поэтому заранее с неодобрением ждал разъяснений. Ему не нравилось, когда его вырывали из привычного мира. Кото был довольно своенравным и уже знал, чего хочет от жизни. — Вопрос: где?       Машина Маммона вновь тронулась. — Если честно, я ещё не придумал. Но возвращаться в штаб точно нельзя. — А на нас разве не выйдут из-за тебя? — Детский голос визгливо пронёсся по машине, когда та резко выкрутила на какую-то тропу и с припрыжкой покатилась по щебню.       Маммон строго посмотрел на Кото через зеркало.       Мальчик был прав — пока что Маммон был главной угрозой для него и Кико. Но даже эта поездка, которую он организовал, не была случайной. В итоге, Кото они оставили на бабушку, с которой Маммон был в хороших отношениях. — Это кровь? — Безучастная Кико, которую взяли за компанию чтобы проветриться и чтобы мальчик не вынес все мозги Маммону, обратила внимание на его состояние только когда они вышли из машины. Из-под чёрной рубашки, где образовалось заметное пятно, стекала редкими каплями алая жидкость. Маммон тронул бок рукой и со смутным выражением в глазах растёр между пальцам собственную кровь. — Ты нормальный вообще, не? Чёрт! — Хватит. Сейчас схожу за бинтом. Наверное царапина. — Маммон большими шагами устало пошёл к дому. Кико с беспокойством смотрела ему в след. В конце концов ей ничего не оставалось, как смириться с реальностью, как она делала, когда Тоичи бил Коэри, мать кидала в них с Риндо посуду, отец уходил без вести на неопределенный срок. Как она смирялась каждый раз, когда не могла повлиять на события. «Меня это не касается…» — уверяла она себя, прикуривая рядом с машиной якудза сигарету.       Ни татуировки, ни причастность девятилетнего мальчика к дракам и клану не должны были её волновать в ровной степени, как и человек с татуировкой змеи, который поднял полтора года назад шумиху и чуть ли не убил председателя Игуми-кай… — Кошмар. — Кико стряхивает пепел в сырую траву, смотрит на распростершийся над полем вечерний туман, закатывает глаза и идёт смотреть, как там Маммон.       Чувство тревоги мерно сосёт под ложечкой, не давая ей спокойно находится без дела.