смех и горесть

            2009, июнь.       В саду опадают лепестки. Сакура раздевается и виляет своими голыми ветвями, закрывая хмурые небеса от такого же молодого человека. Едкие мысли, разбавляемые свежими порывами весеннего лета и ясности, проносятся в голове. Вокруг всё пестрит, звенит, гогочет. Шум толпы заполоняет голову, сбивает с раздумий. Хочется спать — он не выспался, нарушил свой драгоценный режим. Ещё и ворот от дорогой водолазки давит горло. Ран поправляет своё пальто, стряхивает опавший на плечо лепесток, недовольно смотрит на тонкие косички, из которых уже повыбивались прядки.       «М-да.» — Он плюхается на скамейку с дешёвым кофе в руках. Хочется назвать всё происходящее нехорошим словом, но он давно привык к такому и слов более не остается. Надо ещё позвонить Изане, хотя он с неохотой держит этот пунктик в голове. Сейчас бы вольной птицей не торопясь возвращаться домой, но Ран смотрит на наручные часы и осадок от этого остается чуть приподнятым на секунду уголком губы. Очередная встреча, которая ему вообще никуда не уперлась, если честно. Да и выглядит он непрезентабельно из-за чего чувствует себя ещё паршивей.       Великий и ужасный Ран Хайтани осознает свою бренность бытия и в конце концов чувствует себя некомфортно в своём же теле. «Паршивый день паршивого протеже паршивого короля, да и мысль сама по себе — тоже. " — Ран делает глоток и морщится от горечи. В кои-то веки хочется просто покурить, но все сигареты остались в кожанке. Холод улицы кусает его за оголенные части ног — узенькие щели между ребристыми носками и концами стрельчатых брюк. В конце концов он с ненавистным смирением принимает свою участь. Так в районе Роппонги начинается холодное июньское утро.       Люди снуют туда-сюда, ветерок забирается за шиворот. Ран устало моргает, приподнимает голову. Холодный свет солнца закрывает своим телом человек, нависший над ним. — А-а, ты, блондиночка. — Из тонкой сигареты такой же струйкой сочится дым. Пахнет еле заметным персиковым вином, мёдом и ванилью. Корейская ерунда. Он тянет руку, вынимая из чужого рта сигарету, чтобы затянуться самому. Дым неприятно слабо оседает в лёгких. — Я без подарка. — Кико ёжится, поправляет легкое пальто. Его бровь вопросительно ползёт вверх. Она падает рядом с ним на скамейку, беспокойно ёрзает, нервно дрыгает руками.       Иногда они встречаются — специально или случайно. Иногда приходят друг к другу. Хотя всё чаще Ран пишет о том, что занят. Интерес остаётся плескаться на самом дне, не добираясь до верха, который руководит его эмоциями. Он не против, если она будет рядом. Скорее, это схоже с прозрачным безразличием. Ран всегда может спокойно уйти, особо не беспокоясь о Кико. По крайней мере, он себя уверено в этом убеждает. — Отец умер. — Кико забирает сигарету обратно, делает глубокую затяжку. Ран сверлит взглядом одно из деревьев, хотя сам витает в это время где-то в собственных мыслях. Всё ещё чертовски хочется проспаться. — И? — Хриплый голос вылетает из его рта. Он переводит ленивый взгляд на неё. Выглядит убито, конечно. Кико поджимает губы. Ему хочется раздраженно крикнуть «Ну так что? Что ты хочешь от меня?», однако Ран сдерживает себя. Сил нет даже звонить Изане. — Ты… писал на днях, что надо что-то передать, помнишь? — И? — Ран откидывается на спинку скамьи. Ни капли сочувствия и сострадания внутри.       Взгляд, переполненный чувствами, был отдан ему вместе с накатившей слезой. Кико проморгалась, уставилась в асфальт. Внутри что-то неприятно сжалось. Ран, холодный и безразличный к её горю, из раза в раз встречающий усмешками и подколами, был безучастен. Человек, с которым хотелось поделиться мыслями, отвернулся от неё. — Блондиночка, у меня нет времени на такое. Серьезно. — Они немного посидели молча и Ран на выдохе пробурчал: — По крайней мере формулируй почётче, что от меня хочешь.       Ветер закружил опавшие листья в круговорот. Одна из резинок на волосах лопнула от холода и он распустил вторую косичку, избавляясь от отвратительных резиновых ниточек белого цвета. Волосы сразу же полезли в лицо, но он упорно заправляет их за уши. Красивый, молодой, при деньгах. И дико уставший.       Ран бросает кроткий взгляд. Тихое «соболезную». Забирает протянутый ему конверт и идет по дороге в нелепое, отвратительное будущее. Дешевое, неприятно горчащее пойло летит в мусорку.

***

      Впрочем, когда он неожиданно встретил Изану в одном из своих клубов, где находился с вусмерть пьяной Аико и одной из её подружек, тот только натянуто-мирно улыбнулся, странно повёл плечами и ещё с секунду посмотрел на них. Ран, более чем безразлично-уверенный в себе под желающими женскими ахами и взглядами, неуютно поежился. Открытую парой расстегнутых пуговиц грудь мигом охладил возникший холодок. Ран вытер горячий лоб тыльной стороной ладони. Изана прошёл мимо.       Весь вечер он словно был слегка натянут по какой-то невидимой струнке. Взгляд его сбивался и Ран время от времени терялся в ослепительных огнях танцпола, в мерцающих отсветах на стенах, в пестрящей толпе, вмиг становящейся сплошным тёмным пятном. Несмотря на свой рост Ран понимал, что был не в самом лучшем распоряжении и не контролировал своё тело так четко, как делал до этого. Слишком сильно устал, позволил на миг расслабиться.       Ран прильнул к одной из стен стен в туалете. Кафель холодил лопатки сквозь тонкий шёлк рубашки, капельки стекали со лба, затекали в уши и, скатываясь по шее, растворялись в вороте. Он умылся холодной водой, чтобы немного прийти в себя. — Я видел одного из их людей. — В полутемное помещение зашел человек с белыми волосами. Курокава мягко улыбнулся, но не удостоил его взора, который скрылся в поверхности зеркала. Серёжки ханафуда легонько шлепнули по шее, когда Изана стёр тушь под глазом. — Я, кажется, тоже. — Стоило позвонить раньше. — Изана расправил плечи, но даже так казался на фоне Хайтани меньше. — Хуевый вторник выдался. — Ран с плюнул в раковину. — Да у тебя, — мягкая улыбка сменилась жестким оскалом. Наконец-то Курокава своим пустым и до одури безумным взглядом окинул взглядом старшего из братьев. — Много хуевых дней в последнее время. Может стоит поменьше зависать со шлюхами? — Он остался стоять на месте. Ран грустно ухмыльнулся, тоже расправился. — Мы с тобой, конечно, давно работаем вместе. — Ран сделал тяжёлый шаг вперёд. — Но сейчас, Изана, ты немного не на той территории, чтобы пиздеть так. Будь добр, съебись нахер. — Он прошел к выходу, задел его плечом. Пьяным, сиплым голосом тихо ответил: — А за вторник я уже расплатился с тобой. — Дело не в этом, Ран. — Изана повёл плечом, которое он задел. Гадко сморщился. — Дело в другом. «Заснунь себе это другое куда подальше, бля.» — Он задел плечом дверной косяк и со злостью вышел. Хотелось запить все еще одним коктейлем, но в чем-то Изана был прав. Он не сказал того, что должен был, но Ран ощутил и понял. Стоило держать себя под контролем сегодня.       Хайтани вернулся к Аико, которая с кем-то на диване заливалась хохотом. Короткое платье неприлично задралось, лямка съехала с плеча, белоснежная кожа почти что светилась в приглушённых диодах клуба. Две девчонки и ещё один зализанный парень в черной рубашке вместе с Аико что-то обсуждали. Хотя со стороны похоже было на то, что парень флиртовал. Завидев Рана, они чуть-чуть притихли. — А-а, зайчик, ты. — Парень сбоку от Аико как-то не по-доброму улыбнулся. Его рука на её коленке чуть сжалась, будто бы он хотел отвести ноги в свою сторону. — Давай к нам. Синдзи устроила тут целое шоу талантов. — И Аико засмеялась. — Руку убрал. — Ран холодно посмотрел на парня, чьи черты расплывались в его глазах. Она наклонился ближе, чтобы разглядеть очередного ублюдка. — Это моя кровь. — Прошептал он ему на ухо. Незнакомая девушка слева что-то шепнула парню и тот сразу поменялся в лице, неверя встал и троица ушла, оставляя Аико наедине с ним на одиноком диване в углу на втором этаже. Здесь свет был словно бы ещё более приглашён, чем внизу.       В ноздри ударил сладковатый аромат чужого парфюма, вскружил пьяную голову. Он навис безликой стеной над девушкой на диване, отхлебывая из маргариты голубую лагуну. Почему-то он был уверен, что это её, поэтому не так брезговал, как это было бы с чужим стаканом. Джин прогрел горло, ударил по вискам, налилась свинцом по ощущениям задняя часть мозга. Ран сел рядом, притягивая девушку к себе. — Аико, тебя, блять, можно хоть немного одну оставить? — Тёплое дыхание обожгло ей щеку. Она отстраненно отвернула голову, промолчала. Словно он испортил ей все веселье. Улыбка сошла с её лица, оставляя тень усталости и опьянения. — Аико? Аико, посмотри на меня… — Ран сжал её бок чересчур сильно, почувствовал как сжалась плоть под его длинными пальцами. Лицо снова обдало жаром. Разум затуманил запах духов. — Где твоя Мими? — Минато она. — Тихий голос осел тонкой пленкой на его сорванной крыше.       Уже не важен был ни тот человек с татуировкой, ни раздражающий блондин в черной рубашке и слишком обтягивающих штанах, ни Курокава с его неподъемными идеями о господстве над страной-миром-или-что-там-в-его-голове.       Оставался только дурман, недопитый коктейль в маргарите и светлые волосы, раскидавшиеся по плечам, в одно из которых он уткнулся головой, замечая, что она так и не поправила лямку. — Кико, — Ран помолчал какое-то время, дал ей возможность обернуть своё лицо на него, провести нежными пальцами по скулам. — Поехали домой. — Хрипло прошептал он ей на ухо.       Диоды замерцали ярче прежнего, поцеловали разноцветными лучевыми зайчиками второй этаж и потухли. Теперь снизу лился только чересчур приглушенный свет.       Её глаза блестели во тьме второго этажа. Ран сделал ещё какой-то странный, тягучий, тяжёлый глоток голубой лагуны. И, вероятно, какой-то волной его всё-таки захлестнуло. Они набрал в рот немного жидкости и впился в губы человека, которого видел рядом с собой последние пару лет. Пальцы правой руки сжались на грудном шарике, он проставил между ног колено. Кико сглотнула то, что он насильно влил ей в рот. Рязмягшая, местами теплая, местами прохладная, она лежала под ним и, не считая небольшого напряжения, почти не сопротивлялась. Ран прижал две её руки своей левой, придавил ей волосы, правой огладил ребра под платьем. Снова поцеловал. Робко, будто бы щупал границы неизведанного. Сжал пальцы правой на шее, огладил большим подбородок, ещё помял губы. В кои-то веки остался небезразличен, когда она проявила к нему величайшее безразличие. — Аико… — Хриплый голос прозвучал в предпоследний раз. Он стёр с её щеки одинокую слезу. Не понял слезились ли её глаза или он сам заплакал. В штанах стало неудобно тесно, он старался не прижиматься больше, чем выходило. — Ты… — Слабый голос достиг его. — Тяжёлый… — Поехали домой. — Он пролежал на ней наверное всё-таки с три минуты. Еле как оторвался. Напоследок легонько укусил в шею и плечо и под лопатки поднял, прижав к себе.

***

      Вероятно, такси слишком громко проскрипело колёсами. Он недовольно поморщился, вытащил сопящее тело и на ватных ногах еле как довёл до квартиры. Кико спала на ходу. Он свалил её на кровать, стащил платье, на котором оказались пятна от коктейлей. Сколько она их вообще выпила? Скинул с её раскладушки быструю эсэмес Минато, про которую вспомнил на середине дороги. Убрал одну проблему, так сказать. Ватное тело Кико распласталось на его месте и он смотрел на него невидящим взглядом. Сколько раз перед его глазами мелькали голые тела: женские и мужские. Ком отвращения подкатил к горлу. Стоило бы вообще затащить её в душ. В целом, попытку он принял — растолкал и, поддерживая, заснул в ванную, окатил тёплым душем. Капли попадали на голые плечи, шелковая ткань еще недавно прикрывающая его торс, валялась где-то у стула в комнате.       Ран уже дотащил Кико до спальни, снова бросил, укрывая пеленкой и сам пошёл принимать душ. Слишком сильно уж воняло от них алкоголем.       Он простоял минут пятнадцать под горячими струями, заметался по пояс в полотенце и вышел. Не заметил как тихо стукнул дверью вернувшийся Риндо. — Ебать, ну и люди. Ты где пропадал хоть, Рин? — Ран негромко прокашлялся и оперся плечом об стену. — Ран? Ты в щепки что ли?.. — Риндо поднял на него чуть заспанный взгляд, нахмурился, увидев чужие раскиданные туфли у порога. — У нас гости? — У меня. — Он выжидающе всмотрелся в Риндо. — Тебя долго не было. — А, — младший брат рассеяно поправил очки. — С Какуче дела были. Разгребали. — Ран сделал вид, что поверил. По крайней мере у него больше не было сил продолжать что-то делать или терроризировать Риндо. Он пожелал ему спокойной ночи и вернулся в спальню. Кто бы мог подумать, что Аико, за которой он следил несколько месяцев чтобы хоть что-то узнать об членах Игуми-кай, снова будет в его кровати.       Блондинка чуть шумно сопела, простыня сползла до колен, открывая вид на всё что можно и нельзя. Ран лёг рядом, опираясь на локоть, огладил часть щеки. Его мокрые волосы упали ей на предплечье. Ран полностью лёг рядом, повернувшись к ней боком. Огладил часть живота, тазобедренной косточки, торчащей из-под тонкой кожи. Задел верх лобка и оставил свою руку на бедре, а потом все-таки поднял до рёбер и подмял её, как бы обнимая. Натянул тонкое одеяло до плечей, закрывая глаза. И наконец-то провалился в долгожданный покой, вдыхая запах своего шампуня на чужих волосах.

***

2005, февраль. У Риндо были жесткие, сухие волосы. С этим надо было что-то делать, потому что Хайтани-старший точно не мог оставить брата с уродством на голове — а он не сомневался, что это было именно оно. Вроде и питание они наладили, вроде и стресса не так много в последние две недели было, но Риндо почему-то стремительно угасал. Прятал исхудалое лицо в своих иронично загорелых пальцах. Ран задумчиво курил ментоловые сигареты у окна, пока ладони щекотало призрачное воспоминание о недавней тактильности по отношению к брату. — Мама звонила. — Ругалась?       Риндо положил очки перед собой, на невысокую столешницу, откинулся на спинку дивана и о чем-то задумался. Ран посмотрел в окно и почему-то вспомнил часть гетто, где однажды гостил у какого-то парня. Тогда он ещё дрался кулаками, не надевал белые перчатки. Власть над более сильными оказалась гораздо более соблазнительней честного боя на дворах. Ну и в целом его отношение к людям тоже сказывалось на методах ведения дел с ними — изящная телескопка зачастую выручала его в этом. — Наверное, я не вслушивался.       Дымок вышел изо рта Рана, поднялся к форточке и обнял сквозняк из щелей в окне, а потом растворился под потолком, оставляя после себя слабый серый туман. Комната тоже казалось серой. Мрачной, темной, холодной. Слишком большой и пустой. Ран оставил догорать бычок в пепельнице. Алые пятнышки сжирали пергамент. — Не бери больше трубку от неё. — Ран чихнул. Риндо повернул к нему свою сонную голову и закинул одну руку за спину голову. Тонкая водолазка натянулась у подмышки по струнке. Ран ненадолго залип. — Она не так часто звонит, чтобы не брать трубку. — Риндо заваливается на диван, обнимая подушку. — Я знаю. — Я все ещё помню её глаза, когда она узнала про колонию. — Внезапно говорит Риндо. — Знаешь, это то ли испуг, то ли отвращение, то ли еще какая-то смесь. Не понимаю. — Риндо, у тебя есть я. У меня — ты. — Ран тихо подходит к дивану. — Не забивай себе голову ерундой. У неё своя жизнь.       На самом деле он тоже помнил взгляд матери. Та самая злоба с болью, обида, сожаление, недоумение и в то же время непринятие. Она так и не приняла что оба её сына забили до смерти человека. Впала в отрицание. А потом исчезла из их памяти, стерлась вместе с последними собранными чемоданами. Он не знал, где жила их мать — точно не в Японии. Не хотел знать, если быть откровенно честным. Они друг друга взаимно бросили.       Ран кинул в Риндо вторую подушку и скрылся в своей комнате. В голове уже прикидывал, какие добавки для еды надо взять, какие витамины добрать и что Риндо стоит проветриться и убрать лишние источники стресса. Ему, в целом, тоже.       За окном кружил ужасный ослепительно белый снег, закрывая обзор из окна. — Бля, братюнь, давай пиццу закажем. — Крикнул из гостиной Риндо. Ран подумал, что на данный момент это было самым верным решением.

***

      Изану, вообще-то, он уважал. Как минимум, белобрысый коротышка одолел его в спарринге, уложил на лопатки в бою. Ничего так отделал в общем. И Риндо положил рядом. Двое на одного — нечестный бой, но Изана справился даже в нём. Сам себе набил кучу шишек, конечно, но основал S-62, распугал тюремных мальчишек и возложил камушек, полагавший его начало к построению империи. Ханма и Кисаки внушали страха больше — на голову отбитые парни, готовые творить что угодно и когда угодно, лишь бы отмыть лишних деньжат или поржать. Ран в целом и сам был не лучше, но веселья контроль над Роппонги у него не вызывал. Дикое чувство ответственности и напряжения — да. Мелких банд много, надо всегда быть начеку. Ещё и успевать следить за Риндо, который всё чаще почему-то пропадал. Видимо, диджейская деятельность и прогулки с Хитто его полностью затянули. Ран тоскливо потушил бычок.       Нелепая эсэмэска на раскладушке бесцветным фоном в полутьме пыталась что-то отсветить. Он, кстати, сам её написал, но ответа не ждал. Знал получателя и предугадывал эмоции наперёд. Даже смешок рвался от такого наружу. Пожалуй, единственное развлечение среди ширпотреба, пустых неоновых огней клуба, дорогих лакомств и девушек, на которых он почти не обращал внимание. Так, бывало, закинет в рот что-то, да пройдется взглядом по очередному платью. На дне плескалось отвращение ко всем, особенно тем, кто своим телом хотел нажить большие бабки в их обществе. Эти люди даже не пытались выглядеть соответствующе, поэтому Ран проходил мимо.       Он привык к дорогому, чувствовал это должным, знал сколько с братом они вложили в их нынешнюю жизнь и вкладывают по сей день. Но даже дороговизна со временем резала глаза и его тошнило. Всё было не тем. Из-за этого он становился капризным, нахальным и слишком заносчивым в моментах. Хотел контролировать больше, чем получалось. Порой он срывался на младшем брате, уверяя, что всё, что он делает и делал сугубо в целях воспитания.       Риндо, ставший относительно самостоятельным, вырывался из-под его контроля, наглел и его это бесило.       Ран выдохнул последний дым, вылетевший из его носа тонкой бледной струей. Вспомнил мать, глядя из своего окна на местные районы.       Могла ли она позволить всю ту роскошь, собравшуюся в его руках? Да, могла. Ухоженная, высокая, красивая — она соблазняла многих мужчин, иногда баловала детей и странно улыбалась. Ран так и не смог до конца понять её эмоций, поэтому уверял себя, что всё, что несла их мать, было не более чем напускной фальшью для одурманивания знакомых и прохожих. Идеальная семья в глазах посторонних, полный крах за закрытыми шторами сцены. Ран не сомневался в этом. Обида грызла изнутри долгие годы, но он каждый раз возвращался к её последнему взгляду и прощал её. Эту непутевую, глупую женщину, которую он не удосужил своим вниманием в самую последнюю встречу более, чем на один кроткий взгляд.       Серые стены остались на нём грязным отпечатком: сырые и холодные, они испытывали его на прочность и терпение. И Ран терпел. Становился страшнее, властнее, холоднее к окружающим, пока рядом проходил через подобное становление его младший брат. Он не имел права быть слабым в этом мире и делал всё возможное, чтобы стать сильнее. В конце концов они подмяли под себя Роппонги, примкнули к «Бонтен» и начали делать невероятные вещи.       Его руки были по локоть в крови с малых лет. В свои семнадцать лет он был страшнее некоторых уголовников и умело пользовался этим.       Однако же, иногда он невольно возвращался за решётку детской исправительной колонии, вспоминал лица совсем безудержных (он бы сказал — отбитых, неуправляемых психов), наплевательские лица надзирателей и строгий взгляд отца. И пытался не распасться. Удержать образ циничного, сильного человека. Авторитет.        А потом возвращался домой и усталость накрывала с головой. Ран просто не вылезал из комнаты и очень бесился, когда Риндо приводил кого-то в гости и шумел. Особенно, когда из-за этого ему приходилось вставать с кровати.             Ран отпил какао. Прошло два года с небольшим, как они вернулись из колонии, но жизнь продолжала его удивлять. Различие между жизнью в четырех стенах под чутким контролем и жизнью на свободе первое время сбивала его с ног. Два года он молился стенам про себя и желал растоптать всех, кто упёк его в колонию. Два года его жизни казалось бы сгорели, но даже так он не терял времени: наращивал связи, поднимался по социальной лестнице там, где казалось бы всё уже потеряно. В конце концов он добился успеха и вышел не с пустыми руками. Однако же, такой резкий контраст после выхода из колонии всё равно первое время давал о себе знать — наработались кое-какие привычки, от которых он с братом кое-как избавился. — И всё-таки она что-то хотела от него. — Пробурчал он себе под нос. — Вот только что?

***

      Июльское утро 2009 встретило её похмельем, удивлением от того, что она оказалась в кровати мужчины абсолютно голой и просто забитым носом от аллергии на духи Рана, которых витало по его комнате достаточно, чтобы зайтись чиханием (на самом деле этот безалаберный молодой человек надушился в попытке перекрыть какой-то неприятный запах). — Мы спали? — Кико с ужасом воззаряется на своего мучителя и по совместительству спасителя. Тот же с распущенными волосами безразлично-рутинно стоит впритык рядом и делает вид, что вообще смотрит в зеркала. Хотя брошенное «не стрельни этим в меня» даёт понимание того, что он присматривает за ней. Не дождавшись ответа, Кико снова утыкается лицом в дырку унитаза и из неё выходит голубая струя. Лагуна выливается вместе с вышедшей бело-жёлтой массой и отвратительно кислым привкусом. — Чисто технически да. — Ужас на лице Аико от этих слов заставляет Рана ликовать. — Да, бля, нет, не парься. — Ран буднично заплетает себе косы. — Хорошо вообще, что брата не застали. Обычно я ругаю его, если кто-то бегает по дому. Особенно, блять, в таком виде. — Хотя дома у Рана голышом никто никогда не бегал. Исключение из правил позабавило его и он представил реакцию Риндо в моменте. Тот бы точно пребывал в недоумении. — У тебя и брат есть? Не завидую ему. — Сипло пробурчала Кико, неловко прикрывая грудь, пускай Ран и накинул на неё большое махровое полотенце. Сцена казалось слишком семейно-интимной и на мгновение ей стало то ли грустно, то ли радостно. Но смущение победило и Кико съёжилась у унитаза. — Ты закончила? — Ран поморщился от кислого запаха, вставшего в санузле. Раздражение осело на него в то время, как он проснулся. Липкое от жары тело, беспокойный сон, ерзающая Аико и потом вся эта сумбурная, но ожидаемся ситуация. Слава Ками, что Рин ушёл раньше, чем застал их.       Кико ещё пару раз булькнула и нажала кнопку смыва. Приглушенный свет в помещении усыплял её и под большим полотенцем она сжималась. Всё казалось уютно-камерным, кроме человека с полуголым торсом, нависшим над ней. — Где моя одежда? — Кико даже не посмотрела на него. Провела языком по нёбу, собирая кислую слюну. — В мусорке. — Буднично ответил Ран, но Кико не показала эмоций. Только тяжко вздохнула. Что-что, а колкости этому парню не занимать. — А серьезно? — Эти тряпки надо отстирать. Они воняют и все в пятнах. — Ран забрал сплетённую косичку резинкой. — Ну и тебе отмыться тож не помешает, если честно. — На этих словах она чихнула и из неё что-то снова вылетело. Кажется, вместе с новым порывом блевоты. — Ну и мерзость… — Уйди, молю. — Она простонала, снова утыкаясь в унитаз. — Правильно, молить на коленях надо. — Ран едко улыбнулся, чересчур мило прикрывая глаза. Его лисий, нахальный взгляд не пропадал даже утром. Аико кое-как встала с колен, сбросила полотенце и залезла в ванную, отбросив стеснение. Ран присел на краешек залакированной поверхности, наблюдая, как течёт вода из-под крана. — Слушай, — тихий голос рассёк тишину в ванной комнате, когда вода прекратила капать. — Ты бываешь довольно милым.       Ран хмыкнул. — Ты всё еще пьяна что ли? — Нет, просто факт. — Они помолчали пару минут. — На самом деле ты просто невыносим. — Кико ушла с головой под воду на две минуты. Вынырнула и, обтекши, спросила: — Твоя помощь завязана на желании получить ещё какую-то информацию?       Жевалки заходили на его лице. Он устало прикрыл глаза, лисья улыбка сошла на нет. — Аико, твои выводы поразительны. Как всегда хуйню несёшь. — Разве это не так?       Он промолчал. В голове пронеслась мысль — утопить её прямо здесь. Ран безразлично взглянул на её мокрое лицо. В приглушенном свете всё ещё отблескивали голубые глаза, мокрые волосы на два тона потемнели, детские щёки потихоньку уходили. Ран повёл плечом. — А ты давно тату сделал? — Замолчи, а. — Он вышел из ванной. Хлопнул дверью.       Надеть Кико действительно было нечего, поэтому он дал ей свою футболку и какие-то старые шорты, из которых сам вырос. Одежда была всё ещё велика, но это было лучше, чем голая девушка, разгуливавшая по квартире. Хотя, признаться, Ран в целом был не против.       Они сели за барную стойку. Ничего не поменялось за год. Утренний чай и лекарство для профилактики желудка стали их завтраком. Всё такое же нависшее молчание на кухне, две кружки с чем-то теплым и прохладный ветерок из форточки, залетающий в полупустое помещении. Разве что какая-то из футболок Риндо валялась на диване да ещё всякие вещи по мелочи. Ран ощущал, что сегодня можно было никуда не торопиться. День был для него выходным, так ещё и вышло, что с компанией. Можно было, конечно, заехать в офис, поговорить с Хитто, обсудить дела с парнями, а потом снова поехать в клуб, но он почему-то остался дома и выключил свой мобильный. Кико потихоньку отпивала чай, щурилась как котёнок, а Ран старался на неё не смотреть. — Слушай, малая. — Новое прозвище непривычно вырвалось изо рта. — А ты в плойку зарубиться не хочешь?       Он даже не спрашивал поедет ли она домой, не заказывал заранее такси пока она была в ванной. Казалось, что Кико останется. И она взаправду осталась. Они уселись на большой ковёр, откинулись спинами на диван и Рану показалось, что он ощутил слово «обычный» на себе. Ни дорогих шлюх, ни грязных дел, ни пёстрых салонов. Только его дом, зашторенная комната, большой плед и консоли в руках. И он позволил себе упасть на её плечо, поудобнее устраиваясь на полу.       Так июльское утро встретило их чем-то забыто тёплым.