шрамы и поцелуи

— Как вы относитесь к тому, что некоторые из ваших фанатов Вас осуждают или ненавидят после недавнего каминг-аута? – журналистка улыбается, но больше это походит на оскал. Она сидит напротив, сложив свои пальцы с красным маникюром вместе. — Думаю, мне плевать. Главное, что мой муж поддержал меня в этом решении. — Ваш муж? Вы сейчас признаетесь в том, что помолвлены с мужчиной? — Думаю, да? Я ведь не просто так рассказал о своей ориентации. Челюсть девушки в буквальном смысле падает от такого заявления. Блондинистые волосы, что собраны в аккуратный пучок, покачиваются от движений её головы. — Вы, Чуя Накахара, сейчас в прямом эфире признаетесь, в том, что разбили сердце тысячам фанатов? — Извините меня конечно, но, Лейла, вы действительно думали, что у них есть шанс? Я в отношениях семь лет, из которых три состою в браке. Лейла Вернер — журналистка, имеет свой телеканал, выпускает самые горячие сплетни о звездах разных сфер. Любит грязные шоу и всегда на руках имеет пару пикантных карт в запасе. Ненавистна всем популярным людям, но является важной составляющей медийного общества, потому отказать ей не представляется возможным. — Вы не перестаете удивлять нас, господин Накахара. – она смеется, подавая знак увеличить чужое лицо на экране. Чуя Накахара — икона японской моды, дизайнер одежды, имеет самые крупные контракты, высокую продаваемость и довольно грубый характер. Рыжие волосы, голубые глаза, высокий рост — все это обеспечило ему легкую дорогу на вершину. На данный момент у него лучший муж на свете, интересная ему работа и надоедливая журналистка напротив. Ему двадцать пять лет и его карьера не планирует идти вниз в ближайшие пару лет как минимум, поэтому смысла в этом интервью он не видит. Лейла напротив странно скалит намазанные красной помадой губы, что заставляет мужчину лишь слегка прищурить глаза в плохом предчувствии. — Знаете, господин Накахара, Вы опередили нас со сказанным только что заявлением, но мы бы хотели уточнить: вот эти фото, снятые пару дней назад, запечатлели Вас и Вашего мужа? На экране позади Чуи всплывают фотографии, на которых он и симпатичный шатен рядом о чем-то говорят, сидя в безлюдном парке. Недалеко от них плавают два белых лебедя в открытой реке, что течет сквозь парк. На фото Чуя ласково смотрит на что-то увлеченно рассказывающего парня, чьи руки обмотаны в бинты, что выглядывают из-под бледно-синей толстовки. — Этот парень на фото — Ваш муж, верно? Симпатичный молодой человек. Несколько лет назад по сети ходили фото с вами и каким-то выпускником из школы в Йокогаме, что очень похож на этого парня. Журналистка переключает фото на экране. Там сразу же появляется снятые втихаря фото, где двадцатилетний Чуя стоит перед зданием школы, опираясь на красный байк, а прямо в его объятьях находится какой-то юноша в школьной выпускной форме. — Лейла, вас не учили, что нужно уважать чужую личную жизнь? — Мама говорила мне об этом, но потом я стала журналисткой и больше не следую её наставлениям, такая у меня работа, понимаете? — Бедная ваша мама. Сначала учила вас манерам, а потом увидела вас в новостях. Накахара медленно встает, не отрывая взгляд от сидящей девушки перед ним, та еле заметно сжалась от едкого тона и легкой полуулыбки. В следующую секунду экран, демонстрирующий снимки, падает со стены, чьи некоторые части отлетели на пару метров по студии. Чуя разносит лежащую на полу технику, а заодно стоящие рядом камеры повсюду. — Остановите эфир! Немедленно прекратите записывать! Люди суетятся, красные фонарики на всех камерах гаснут, прекращая запись. Команда стаффа вырезает последние пару секунд записи, удаляя момент чужой ярости из кадра. Лейла в ужасе прижимается к стене, смотря на такую агрессию со стороны. На вид худой и слабый парень, а на деле просто зверская сила скрывается под этим костюмом. Чуя заканчивает ломать аппаратуру, смотря на вставших у двери охранников. Он поворачивает голову к Вернер, склоняя голову на бок. — Если хоть один кадр этого парня попадет в сеть, я уничтожу карьеру каждого из вас. Он разворачивается на каблуках, молча покидая студию. Чуя одергивает пиджак, приводя в порядок свой внешний вид. Глубокий вдох и вот он уже выходит из здания. К нему сразу же подъезжает автомобиль, на заднем сидении которого сидит недавно попавший на кадр парень. Каштановые волосы, квадратная улыбка, обручальное кольцо на безымянном пальце. Темно-карие глаза, что в темноте словно чернеют, сливаясь со зрачком. На нем кремовая толстовка, рванные джинсы и неизменные бинты на теле. Накахара нежно улыбается в ответ на приветливую улыбку сидящего. Садится в машину, молча кивая водителю. Маршрут повторять не надо, он каждый раз один и тот же, если с работы Чую встречает его муж. Парень считает до трех, приводя в порядок свои нервы после недавней вспышки гнева. В голове лишь украденные кадры их личной жизни, но все это прекращается, когда каштановая голова ложится ему на плечо, придвигаясь ближе. — Устал? — Я чувствую себя явно лучше, чем ты. Накахара хмыкает, целуя чужую макушку. — Видишь меня насквозь. — Просто, ты не очень загадочный. Дазай Осаму — двадцать два года, студент полицейской академии, выпускной год. По факту, он уже работает полицейским в областной полиции Токио, потому что считается гением среди своего выпуска и пары предыдущих. Он на хорошем счету у ректора, потому тот замолвил за него словечко своему другу в полицейском участке, из-за чего его назначали помощником детектива. Дазаю нужно закончить обучение лишь для галочки, тогда ему наконец дадут его официально закрытые дела, что он раскрывал в течении двух лет. Внешность у него нетипичная для японца: слишком темные глаза и волосы, бледная кожа и острые черты лица. — Помнишь, как мы познакомились? – вопрос слетает с губ легко, вызывая улыбку у сидящего Чуи. — Помню, что ты назвал меня «самовлюбленным ублюдком» и врезал мне по лицу. — Ты первый начал, когда на школьной вечеринке перед этим поцеловал меня, наговорил мне всякого, а потом ушел, словно ничего не было! Оба парня погружаются в яркие воспоминания школьных дней. несколько лет назад Они учились вместе в одной школе в Йокогаме. Чуя был старше на четыре года, заканчивал старшие классы, пока Дазай был только в средних. Они часто пересекались в коридорах и на школьных матчах по футболу. Их могли увидеть вместе, о чем-то говорящих после матча, в котором Чуя забил решающий гол в ворота соперника. Они не были друзьями, скорее что-то между «я ненавижу тебя» и «кажется, из-за тебя я – гей». Вокруг никто не понимал их странной связи, к тому же, возраст тоже играл роль. Девочки из параллели, что дарили шоколад на день святого Валентина Накахаре, шептались постоянно, стоит лишь увидеть «малолетку, что ошивается рядом». Зимой Осаму исполнилось пятнадцать лет, за это время непонятная дружба между ним и Чуей стала только крепче и запутанней. Старшему на тот момент было восемнадцать, это был его последний год в этой школе, у него к этому времени было уже подписано пару модельных контрактов. Он прогуливал школу ради японских показов мод, участвовал в званых ужинах и крутился в высшем обществе, как масло на сковородке. Он старался не светиться своей начавшейся карьерой в модельном бизнесе, но школа явно не то место, где секреты могут остаться в секрете. В последний месяц учебы выпускники решили закатить вечеринку, куда пригласили всю старшую школу. Младшие могли попасть туда лишь по специальному приглашению от кого-то из старших. Дазай, естественно, туда попал. Он не любил алкоголь и шумные тусовки, но от мысли, что это будет его последний раз, когда он увидит своего рыжего друга, у него в груди неприятно тянуло. Он стоял в стороне, наблюдая за веселящимися подростками и осуждающе кривился, видя, как парочки целуются и распускают руки посреди импровизированного танцпола. В руках был пластиковый стаканчик с гранатовым соком, любимым соком Осаму. — Эй, милый, не хочешь потанцевать? Это была какая-то старшеклассница, что выпускалась в этом году. Волосы выкрашены в розовый, на ногах каблуки и джинсовая мини юбка, белая рубашка мокрая от пролитой воды или водки, которая отлично просвечивала кружевной розовый лифчик. Дазай брезгливо поморщился. К нему подкатывает какая-то пьяная девушка, что, по-моему, прямо нуждается в партнере на ночь. — Не танцую. — Неужели тебе не хочется помочь одинокой девушке немного повеселиться? Осаму лишь обречено вздыхает, вжимаясь лопатками в холодную стену снятого коттеджа. Незнакомка надувает губы, принимая обиженный вид. Она хотела было открыть рот, но её резко перебил чужой холодный голос. — Он не танцует, Митси, он же ясно выразился. Иди поприставай к Тачихаре, он тебе не откажет. – грубым движением её разворачивают и подталкивают прочь отсюда, и девушка не решается сопротивляться. Ей не тягаться с этим парнем. — Что такое, песик? Примчался, как только хозяин в беде? — Для пятнадцатилетки ты ужасная язва, Дазай. — Приму за комплимент. Чуя пьян, он выпил пару стаканчиков дешевого пива, потом нашел бутылку неплохого вина и распил её на пару с Мичизу, что пытался параллельно выведать у него секрет общения с «тем мрачным, грубым подростком». Накахара лишь отмахнулся на это, уже окончательно опьянев. Они о чем-то разговаривали, смеялись и спорили, пока взгляд голубых глаз не зацепился за длинные розовые волосы и стоящего напротив парнишку, чьи губы искривились в подобии отвращения. Чуя уж точно не принц на белом коне, он скорее агрессивная рыжая собака, которой лучше быть в наморднике, чем без него. Он нетрезвым шагом двигается сквозь толпу, бросив своей компании, что скоро вернется. А дальше все само случилось. В голове щелкнуло, как только он услышал неудачный подкат к своему Дазаю, и он вмешался быстрее, чем успел обдумать свою реакцию. А сейчас, смотря на эти большие карие глаза, красивое лицо на котором играют разноцветные блики софитов, он слышит лишь стук собственного сердца и приглушенную музыку на фоне. Осаму что-то ему говорит, но Чуя, словно завороженный, не слышит ничего кроме вспыхнувшего желания. — Эй, Чуя, ты в порядке? Дазай хочет потрясти его за плечо, но только он тянет руку, его внезапно толкают к стене, подложив ладонь под затылок, чтоб он не ударился головой. Вторая рука обвивает его талию, прижимая к себе. Голубые глаза оказываются так близко, а чужое дыхание оседает пеплом на его губах. Осаму даже дышать боится, неуверенно находя место своим рукам на крепких плечах напротив. Рыжая макушка опускается на его грудь, что довольно неудобно, учитывая, что Дазай ниже старшеклассника на пару сантиметров. — Ты чертовски привлекательный. Я думал, что дружу с тобой, Осаму, но тогда почему меня так тянет к тебе? – хриплое дыхание оседает на открытом участке шеи. — И эти бинты, что ты скрываешь под ними? Дазай просто молчит, осторожно сжимая чужие плечи. Он сглатывает вязкую слюну, не понимая откуда взялся этот жар, плывущий патокой по его телу. И он абсолютно точно не знает, что творит, когда шепчет в чужое ухо: — Ты можешь проверить это сам. Накахара издает что-то нечленораздельное, видимо, из-за количества алкоголя, а после без малейшей прелюдии целует младшего, мягко, чувственно. Карие глаза распахиваются в удивлении, но мысли убегают со скоростью света, когда его нижнюю губу слегка прикусывают. Дазай крепче хватается за чужое тело, прижимает к себе ближе, сам отвечает на поцелуй. Несмотря на то, что крепкие руки сжимают его талию, а влажные губы целуют его с упомрачительным удовольствием, Чуя все же останавливает себя. Он отстраняется, лишая шатена такого нужного ему тепла сейчас. Чуя внимательно скользит взглядом по румяным щекам, по искусанным, алым губам от поцелуев. Его взгляд цепляется за забинтованные руки, обвитые вокруг его шеи. — Так нельзя.. – шепчет он в приоткрытые губы, последний раз сжимая чужую талию в своих руках. Накахара тяжело вздыхает, плавно снимая с себя забинтованные руки и развернувшись, уходит прочь, оставляя Дазая в полном недоумении. Осаму замер, молча наблюдая, как старшеклассник уходит прочь, словно ничего не произошло сейчас. Словно Дазай не чувствует на себе эти собственнические касания и горячие губы, словно сейчас в груди не образовался лед, что пришел на смену пламени. Больно. Кажется, что в груди сердце кто-то сжимает, а горло сдавливают рукой. Почему так больно? Это ведь просто поцелуй, просто поцелуй с, возможно, самым близким человеком для Осаму. Почему все такое размытое? Ах, точно, кажется, это называют слезами. Дазай давно не плакал, но сейчас, стоя у стены, и просто тупо пялясь в пол, одной слезе все же суждено скатиться по румяной щеке. — Тебе лучше бежать от него, чувак. Я тебе это как его лучший друг говорю. Тачихара Мичизу стоит прямо перед ним, поджав губы и даже не смотря на него. — Он немного поехавший, ты забудешь, что значит свобода. И старшеклассник просто уходит прочь, сочувственно похлопав его по плечу. Оставив Дазая наедине с этими словами, случившимся первым поцелуем и странными чувствами в груди. Забудет, что такое свобода? Он заложник своих мыслей, своей жизни и бинтов на теле, он никогда не был знаком со свободой, вряд ли он почувствует, если её отнимут.

***

На следующий день они встретились в школе. Был уже последний урок, когда Дазай увидел, стоящего в окружении своих друзей, Чую. Он о чем-то разговаривал и смеялся, пока его хлопали по плечам и что-то отвечали, жестикулируя. Видеть его такого, — веселого, беззаботного, словно вчера он не забрал первый поцелуй своего «друга», и не наговорил ему странных вещей, — было неприятно. Сейчас он стоит, смеется посреди школьного коридора, как будто не разрушил вчера чей-то мир. Гребанный самовлюбленней придурок. Дазай сжимает руки в кулаки и быстрым шагом направляется к стоящей компании выпускников. Первым его замечает девушка по имени Йосано, с ровным каре темно-фиолетового цвета. Она чувствует надвигающуюся бурю, поэтому за руку тянет стоящего с ней Тачихару. Куникида тоже поворачивает голову туда, откуда шел злой младшеклассник и сочувственно вздыхает, делая шаг назад, открывая полный доступ к ничего не понимающему Чуе. Тот лишь глупо кивает, прекращая говорить и смотрит на своих друзей, что отошли на шаг от него. Он поворачивает голову, стараясь уследить за их взглядами, направленными ему за спину, но поворачивается он не в лучший момент для себя, потому последнее, что он видит, перед тем как схватиться за разбитый нос — это чужие злые глаза, и кривую усмешку на красивом лице. — Ты чертов самовлюбленней ублюдок, Накахара Чуя. Я, блять, тебя ненавижу. Дазай бьет еще раз, с особой жестокостью и с садистким удовольствием наблюдает, как Чуя сплевывает кровь на школьный пол, утирая пиджаком кровь из-под носа. Он злится, в нем бурлит не вылитая агрессия, все эти невысказанные слова и ужасная, просто отвратительная обида, что съедала его изнутри. Накахара же даже не двигается с места, просто позволив себя ударить, и не предпринимает никаких попыток дать отпор. Он смаргивает пелену тумана с глаз, уже яснее видя разъяренного младшего перед собой. — Прости.. Я не подумал.. – слова даются с трудом, но его перебивают быстрее. — Ох, конечно ты не подумал, ты же никогда не думаешь! – Осаму садится на корточки перед сидевшим на полу парнем, двумя пальцами хватает чужой подбородок и ядовито шепчет, так, чтоб другие не слышали. — Ты забрал мой первый поцелуй, мудак. Голубые глаза расширяются в полном неверии уставившись в карие перед собой. В них читается такая явная вина, растерянность и что-то еще, что-то, что Чуя хорошо прячет на дне потемневших зрачков. Дазай поджимает губы в разбитом разочаровании смотря на своего «друга», и молча уходит прочь. Он не хочет никого видеть. Сегодня его официальный выходной, поэтому он пишет пару сообщений своему однокласснику, направляясь на выход со школы. кому: Ода Сакуноске от кого: Осаму Дазай сегодня не приду, Ода, прикроешь? Что-то случилось? Ты в порядке? да, личные разногласия, так ты прикроешь? Это из-за того рыжего пацана? Ответа не последовало, сообщение осталось прочитанным, а собеседник вышел из сети. Ода прикрыл глаза, с волнением крутя кольцо на большом пальце. Он, конечно, прикроет своего друга, но все эти странные взаимоотношения с тем выпускником начинают его раздражать. Он не будет вмешиваться, пока обстоятельства позволяют. Но после Сакуноске обязательно расспросит про все детали случившегося.

***

Прошла неделя после того случая, а Чуя тщетно пытается поймать где-то Дазая, чтоб поговорить, объяснить свое поведение и извиниться. Всю эту неделю, что младший бегал от него, он успел перетереть всю ситуацию в своей голове, полностью поддерживая решение появившихся личностей в его подсознании, обсудив все до мелочей. Этот консилиум пришел к выводу, что с Дазаем надо поговорить. Но, как назло, того всю неделю нет в школе, или он умело прячется, не попадаясь на одни определенные глаза. Позже вечером, Накахара решает выйти из дома на прогулку, потому что проветриться стоит, иначе он сожрет себя целиком. Он надевает обычную синюю толстовку, джинсы и кеды, засунув в уши проводные наушники. Идя по безлюдным улицам, он сильнее закутывается в легкую ветровку, что была накинута сверху в спешке. Ближе к ночи начинает холодать, Чуя как-то забыл об этом. Когда он проходит мимо заброшенной стройки, что-то заставляет его глянуть наверх. На краю крыши кто-то сидит, свесив ноги. Судя по силуэту, это вряд ли взрослый человек, подросток скорее всего. Чуя не считает себя хорошим и бескорыстным, но вот безразличным человеком он явно не был. Он прошмыгивает в темные развалины, тихо поднимаясь по местами обваленной лестнице. Дойдя крыши, он приближается к краю, где сидит какой-то парниша, со спины больше шестнадцати не дашь. И вроде бы, стоит окликнуть и спросить, но в глаза бросаются бинты на чужих руках, темные кудрявые волосы, что ловят блики от фонаря рядом, и сердце пропускает удар. — Дазай? – зовет несмело, боится услышать звонкий голос. — Надо же, нашел. – сидящий даже не оборачивается на него, а в голосе нет ни единой эмоции. Чуя подходит ближе к краю, садится рядом, спиной к обрыву, он все-таки, не особо любит рисковать своей жизнью. Его взгляд бегает по лицу рядом, свет бросает жуткие тени, но и без него видно, что младшеклассник похудел, а кожа стала выглядеть болезненно бледно. Круги под глазами и искусанные ногти, пустые глаза и ноль реакции, даже ни одной колкости в ответ! Накахара в полной мере осознает, что натворил. Чувство вины накатывает с новой силой, но он душит её в себе, сейчас не время для его соплей. Он аккуратно трогает чужое плечо, пытаясь привлечь внимание к себе, за что его награждают полным безразличия взглядом. — Послушай, Осаму, нам нужно поговорить. — Валяй. Разговор будет тяжелым. — Ты бегал от меня всю неделю. Почему? — Хм, даже не знаю. Может потому что ты поцеловал меня, а потом просто ушел? Не ври мне и себе заодно, что тебе есть до меня дело. Слова звучат тихо, а холодные пальцы слабо дергаются в поиске чего-то, за что можно ухватиться. И это «что-то» нашлось — теплые руки старшеклассника, что мягко согревают и успокаивают. — Мне всегда есть до тебя дело. Я сожалею, что избегал тебя после того, как поцеловал. Мне жаль, я должен был объясниться.. — Ты жалеешь? О том, что поцеловал меня. Это был первый раз, когда эмоции пробежались по бледному лицу. Непонятно, что это было: страх, обида, злость? Накахара не знал, но решил, что выяснит позже. — Нет. Не жалею. И это было правдой. Честной, отвратительной правдой. — Но тогда почему ты сбежал? Карие глаза смотрят с неприкрытой обидой, бледные губы сжимаются в тонкую линию. Чувства другого человека ведь не игрушка, так зачем? Почему ты так поступил, Чуя? — Потому что тебе пятнадцать, а я старше тебя на четыре года. Я не знаю, что испытываю к тебе, но этого быть не должно. Это неправильно. Это тоже было правдой. Чуе исполнится девятнадцать через два месяца, а Осаму сейчас пятнадцать. Может быть, они понимают друг друга и им нравится проводить время вместе, может даже, они испытывают к друг другу что-то большее, чем дружеский интерес или простое соперничество, но это все еще неправильно. Так нельзя. — Если бы не мой возраст, что бы ты делал тогда? Чуя задумался. Он не размышлял об этом до этого момента. Но сейчас, ответ находится сам собой. — Я бы предложил тебе сбежать со мной в Токио. Дазай молчит. В голове пусто, а желание жить покинуло его примерно неделю назад. Новые порезы саднят под белыми бинтами. Было плохо, было больно и он слишком слаб, чтоб перестать заглушать моральную боль физической. Может, он псих, но эта зависимость с ним давно. Бинты не просто так скрывают почти все его тело. Он успел наказать себя за каждую секунду своей жизни. Через две недели Чуя сбежит в Токио, останется очередной несбыточной мечтой, которая исчезнет с наступлением утра. Дешевая драма, словно они в любовном сериале, но почему-то не хочется насмехаться над тупостью персонажей. Осаму улыбается, смиренно, устало. Почему Чуя не хочет забрать его свободу, как говорил ему Тачихара? — Эй, Осаму, – теплые пальцы касаются его лица, фокусируя внимание. Голубые глаза мерцают в оранжевом свете вечерней улицы. — Ты терпеливый человек? Вопрос с подвохом. Тут точно есть подвох. — Ну, раз я все еще сижу здесь, а не валяюсь изувеченным трупом внизу, думаю, ответ — да. — Как насчет дружбы на расстоянии? У меня через три недели контракт с испанским модельным агентством, я буду мотаться из страны в страну. За это время у нас будет возможность понять, чего мы хотим друг от друга. Я не знаю, что будет дальше, но мне кажется, что я хочу быть с тобой. Но я не больной, чтоб встречаться с пятнадцатилеткой. Подрасти хотя бы до шестнадцати, чтоб я мог предложить тебе стать моим парнем. Апрельская ночь не такая и холодная, как говорят. Дазай смотрит на рыжего парня перед собой во все глаза. Он думает, что тот рехнулся. А зная количество попаданий футбольного мяча в эту же рыжую голову — ответ очевиден. Но только вот, голубые глаза смотрят с надеждой, с нежностью и невысказанным обещанием. Первая любовь может быть разной, она может принести много боли, страданий и слез, а может окрылить и одарить любовью, заботой и детской романтикой. А может быть такой: спонтанной, запутанной и раздражающей. Друзья? Хорошо. Нужно стать старше, чтоб кому-то не выдали бумажечку о домогательстве к несовершенолетним? Без проблем. — Я запрещаю тебе встречаться с кем-то, за то время, что мы будем дружить. Я сломаю тебе челюсть, если увижу хоть один намек на кого-то другого. — Для друга ты слишком ревнивый, тебе не кажется? — Для моего будущего парня ты дохуя пиздишь, тебе не кажется? Чуя разражается хохотом, искренним и веселым. Он точно влип, потому что по скептическому выражению лица напротив, подросток явно не шутит. И что-то подсказывает, что дело тут не в гормонах и подростковом максимализме, просто кто-то, очевидно и бесповоротно, помешанный. Накахара притягивает замерзшего парня к себе, обнимая. Невинно, просто прижимая к себе в теплом касании. Он касается губами чужой макушки, обещая себе, что будет ждать. Они уходят из заброшенного здания вместе, просто спокойно разговаривая о том, что не успели обсудить в течении недели, где один тревожно избегал, а другой спокойно догонял. И по пути домой, старший все же натянет свою толстовку на капризного младшего, что после заботливого поцелуя в лоб и обещания увидеться завтра, зайдет домой. Он никогда не расскажет, что с того дня эта толстовка его любимая, и запах родного человека из нее не отстираешь никаким порошком. С того разговора на крыше прошло несколько лет. Дазай был в выпускном классе, ему семнадцать лет, и лишь полгода назад они с Чуей начали встречаться. За эти два года они оба подросли и долго обдумывали свои чувства и желания. Поэтому сейчас, Дазай точно уверен, что его чувства к бывшему старшекласснику настоящие и он хочет быть с ним. Сегодня у него выпускной, и через двадцать минут ему вручат диплом об окончании школы, с которым он наконец покинет это учреждение. Через два дня должен приехать его вечно занятой и популярный парень. Чуе на данный момент двадцать лет, у него постоянные разъезды на показы, заключение контрактов и вечные звонки от его агента о том, что его хотят сделать амбассадором токийского модельного дома «Сакура». Накахара отказывается от этого предложения из раза в раз, говоря, что еще не готов, но дело далеко не в этом. Он стоит перед входом в школу, опираясь на красный байк, что купил на зарплату от своих контрактов. Он ждет лишь одного человека, который явно не собирается спешить. Но его можно понять, ведь он даже не догадывается, что Чуя, поправляющий свои отросшие рыжие волосы, сейчас стоит перед учебным заведением. Они общались на расстоянии все два года, иногда удавалось увидеться, если старшему давали неделю отдыха от съемок новых коллекций. Они иногда целовались, когда Накахара приезжал к младшему, но дальше легких поцелуев не заходило, хотя Осаму всегда настаивал на чем-то большем. Чуя лишь смеялся и говорил, что у них достаточно времени, чтоб все успеть. К тому же, он не хочет в тюрьму! год назад, Дазаю шестнадцать лет — Я серьезно, мелочь, никакого секса пока тебе не исполнится минимум семнадцать! — Ты просто трахаешься с кем-то на стороне. Вот это заявления. Кто-то попал на новости от желтой прессы про его тайные отношения с моделью из Америки. Чуя лишь ухмыляется, приближаясь к обиженному парню, что дует губы, сидя на кровати рядом. Они смотрели фильм про зомби апокалипсис, после того как Осаму принял душ. Тут самое интересное должно начаться, но кому-то нужно устроить сцену ревности. Накахара жалеет о своем обещании дождаться хотя бы косвенного совершеннолетия, иногда хочется выбить всю дурь из чужой каштановой головы максимально приятным способом, вдавливая того в кровать. Шестнадцатилетний Дазай не разделяет его сдержанности, он считает себя достаточно взрослым для выяснений отношений в плоской перспективе. Может, Чуе и стоит пойти на компромисс, потому дав себе минуту на раздумья, он хлопает по своим коленям, в приглашающем жесте. — Я не собака тебе. — Ты такой же послушный, осталось хвостиком вилять. Осаму злится, но на колени пересаживается. Складывает руки на груди и прищуривает глаза, с подозрением смотря на спокойного старшего. Чуя кладет теплые ладони на стройную талию, сжимает нежную кожу на пробу. Карие глаза дергаются в удивлении. Накахара мог иногда распустить руки, но даже до банального петтинга никогда не доходило. Осаму стеснительно охает, когда чужие ладони сжимают его задницу. Он кладет свои руки на крепкие плечи, слегка сжимая. Вот таких вот откровенных поползновений еще не было. Его задницу мнут, оглаживают ляжки, а голубые глаза горят в полумраке комнаты. В них желание плавится, приправленное чем-то темным, диким. Дазай теряется от такого взгляда, а в купе с откровенными прикосновениями жар приливает к щекам. Возбуждение окутывает постепенно, медленно разгораясь внутри и согревая кровь. Каштановые волосы забавно вьются после душа. Чуя придвигает к себе ближе чужое тело, шепчет на ухо соблазнительно. — Давай я покажу тебе, с кем именно я хочу трахаться. Младший распахивает и без того большие глаза, когда его переворачивают, меняя их местами. Парень совсем теряется, когда сухие губы касаются его собственных. Чуя не медлит, он сразу углубляет поцелуй, выпуская язык. Прикусывает чужую нижнюю губу, ловя ртом тихий стон. Руками трогает, гладит, пока вылизывает языком влажный рот. Тело под ним податливое, словно пластилин, делай с ним что хочешь, и крышу от этого сносит под ноль. У него в руках самый горячий парень в его жизни, он тает от каждого прикосновения, просит большего и целует так, словно Накахара его единственный спаситель. Выдержка лопается как мыльные пузыри, хочется раздеть, вжать в кровать и доставить такое удовольствие, чтоб потом сцеловывать соленые слезы с румяных щек. Чуя касается бледной кожи шеи, целует мягко, нежно, старается держать себя в руках. Бинтов на Дазае нет, он снял их перед душем, а назад не надел. У них был уговор — Осаму снимет бинты и даст увидеть его обнаженное тело лишь тогда, когда у них будет настоящий секс. Чуя принял такие условия и все еще чтит их, не собираясь раздевать младшего сейчас, так как у него по планам немного другое. — Ты можешь… – слова даются с трудом, дыхание сбито, а смущение и возбуждение плавят мозг, но он собирается с духом, чтоб сказать то, что, он уверен, хочется сделать старшему. — Ты можешь оставить следы на мне. Бинты все равно скроют все. Накахара слышит как звенят цепи в его голове, а глаза темнеют, в них появляется что-то собственническое, опасное. Он запечатляет нежный поцелуй на мягких губах, и снова возвращается к шее. На этот раз он не церемонится, всасывает бледную кожу, оставляя её краснеть. Кусает, оставляя отпечатки своих зубов рядом с багровыми отметками на шее. Он метит свою территорию, увлекается опьяняющем чувством вседозволенности, заставляя чужие ресницы трепетать, а ладони сжимать его спину, что даже через футболку оставят маленькие следы. Дазай отстраняет его от себя, смотря своими невозможными глазами, закусив губу. Он неуверенно отводит взгляд от нависшего над ним парня, но сжав в руках чужую бледно-коричневую футболку, он решается тихо произнести: — Сними. Пожалуйста. Я хочу.. – голос срывается на стон, когда ладонь забирается ему под футболку, оглаживая кожу живота. — Хочу дотронуться до тебя. — Ты так очаровательно смущаешься, когда просишь меня раздеться. – Чуя улыбается, но исполняет просьбу, лишая себя футболки. Его торс выглядит слишком привлекательно. Он ведь работает моделью, а благодаря постоянным тренировкам, тело имеет легкие очертания пресса. Осаму облизывается, голодно рассматривая обнаженного на половину старшего. Ему до упомрачения хочется дотронуться и он не сдерживает себя в этом желании. Проводит руками по манящему телу, обжигает кончики пальцев об горячую кожу, но словно завороженный продолжает обводить каждый миллиметр. Он доходит до вставших сосков, обводит их подушечками пальцев, с интересом наблюдая за чужой реакцией. Накахара вздрагивает, а по его коже бегут мурашки, он выдыхает сквозь стиснутые зубы, пока младший специально выводит его из себя этими махинациями. — Ну все, детка, наигрался и хватит. — Чт.. Его руки резко заламывают наверх, сдерживая одной ладонью. Чуя улыбается, оценивая картину перед ним: засосы на когда-то бледной шее покрывают её всю, растрепанные волосы, что торчат в разные стороны, пухлые губы, что покраснели от долгих поцелуев, задравшаяся серая кофта на животе и острые колени расставленные по бокам от его собственных бедер. — Ты бы знал, какой красивый сейчас. — Завали. Чужое смущение для него лучшая похвала. Он опускает взгляд ниже, туда, где пижамные штаны топорщатся в области паха. Так вот причина такого сильного смущения. Чуя держит тонкие запястья одной рукой, пока второй сжимает чужое бедро. Он усыпает легкими поцелуями впалый живот, что дергается под каждым его поцелуем. — Я обещал не смотреть, потому направляй меня. Накахара закрывает глаза, аккуратно поднимая кофту младшего выше, ему до боли хочется посмотреть, но он держит свои обещания. Потому наощупь ведет дорожку поцелуев вверх. Скользит влажным языком, целует кожу, что пахнет лаймовым гелем для душа. Он задирает кофту еще выше, и останавливается, чтоб перевести дух. Дает время Дазаю прийти в себя и все же направить его, а себе, чтоб вернуть контроль над собой. Он утыкается лбом в чужой живот, слушая учащенное дыхание сверху и нежно улыбается такой реакции на ласки. — Выше.. Ты.. выше.. А вот и помощь в навигации. Чуя возобновляет свои поцелуи с закрытыми глазами. Он не смотрит, потому что уважает чужие границы и не хочет задеть ранимые чувства дорогого ему человека. Он добирается на ощупь до бусины соска и накрывает её своим ртом, посасывая. Помогает себе свободной рукой, которая по инерции нашла свой путь к другому соску. Накахара наслаждается чужими задушенными стонами, неуверенными движениями бедер, что толкаются ему навстречу. Он опаляет своим дыханием сосок, а после широко мажет по нему языком, губами собирая чужую дрожь. У него в голове фейерверки взрываются от острых ощущений. Он не видит, но чувствует, и это по-своему возбуждает. Чуя отстраняется лишь на миг, чтоб поцеловать возбужденного под ним парня, а после проложить дорожку влажных поцелуев вниз, к резинке пижамных штанов. — Что ты делаешь? — То, что угомонит тебя на какое-то время. Он отпускает запястья младшего, двумя руками хватаясь за бедра. В карих глазах похоть плещется вперемешку с интересом, они темные, а в полумраке кажутся черными, словно перед ним не нынешний старшеклассник, а демон из преисподни. Соблазнительный и хитрый демон, что использует свое смущение, чтоб ввести в оману. Но Накахара в нем давно пропал, поддался на искушение и не жалеет. Он стягивает пижамные штаны вместе с бельем, спускает их до колен, потому что правила есть правила, никакой наготы до полноценного секса. Чуя хмыкает на это, а после обращает свой взор на чужой член, что сочится естественной смазкой от возбуждения. Дазай сверху издает какой-то странный звук, что можно интерпретировать как мольба о прекращении пялиться на его член. Накахара умиляется этой невинной реакции. И этот парень пытается уломать его на секс? Серьезно? Чуя завязывает свои слегка отросшие рыжие волосы резинкой, что он снял со своего запястья, чтоб не мешали. Проводит ладонью на пробу, вызывая громкий стон. Он делает еще пару пробных движений, завороженно смотря на слабые движения бедер, что пытаются угнаться за его рукой, за каплями смазки, что стекает по члену. — Вау, да тебя трясет всего, а я даже ничего не сделал еще. — Заткнись, приду.. Обзывательство прерывает громкий стон, потому что Чуя ускорил движение руки, наслаждаясь такой властью над лежащим парнем. У него у самого в штанах тесно, но он потерпит ради такого. Накахара облизывает губы, отвлекая внимание своими действиями, наблюдает за тем, как чужие глаза закатываются от удовольствия, а после наклоняется и обводит головку языком. — Вот же блять..! — Мне нравится, что ты такой чувствительный. Чуя опускается еще ниже, полностью захватывая головку в горячий рот. Слюна и естественная смазка помогают скольжению, потому что через время старший опускается еще ниже, активно работая языком. Он втягивает щеки, создавая вакуум, от чего стоны сверху становятся более развратными, а на волосах появляется чужая рука, сжимая рыжие пряди. В голове каша, а все тело горит огнем, когда Дазай чувствует влажный рот и юркий язык. Этого всего становится так много, что в глазах вспышки света появляются. Хватка в волосах становится только сильнее, когда Чуя заглатывает на всю длину так, что головка члена упирается ему в горло. Он сосет активно, доставляя максимум удовольствия, на которое способен. Рвотный позыв он успешно подавляет, но вот слезы, что текут из уголков глаз, остановить не получается. В таком положении трудновато полноценно дышать, потому он немного поднимается выше, держа во рту только половину, помогая себе рукой. Этого достаточно, чтоб его имя слетало с чужих уст словно молитва. — Я..я.. Чуя поднимает взгляд наверх, и стон сам вырывается из горла, пуская вибрации, от вида младшего на простынях, с искусанной и зацелованной шеей и заломаными бровями. Приоткрытые губы ловят воздух, а одна ладонь сжимает подушку, пока другая сжимает его рыжие волосы. И этого вида хватает, чтоб Накахара кончил себе же в штаны, параллельно доводя Дазая. Тому много времени не нужно, все-таки, это его первый раз в оральных ласках, и не только в них. Он кончает следующим, немного дрожа от накрывшего его оргазма. Оглушительного, несравнимого ни с чем, удовольствия. За собственным оргазмом, до него поздно доходит, что Чуя отстранился, вытирая рот рукой. О Боже, он что проглотил..? — Да, Осаму, именно это я и сделал. — Я, что, сказал это вслух? Старший пожимает плечами, потянувшись к салфеткам, что лежат под кроватью. Он вытирает обессиленного Дазая, и морщится от понимания, что ему нужно в душ и сменить одежду. Осаму заторможенно моргает, переводя взгляд на сидящего у него между ног Чую. — А ты..? — Я без твоей помощи справился. – Накахара подмигивает, вставая с кровати. — Я в душ и вернусь. Проходит пару минут, прежде чем вода в ванной выключается, а двери открываются. Чуя стоит в дверном проеме, с голым торсом и в чистых штанах. Он улыбается, сложив руки на груди. На его плечах висит полотенце, а влажные волосы спадают кудрями на плечи. Красивый. — Спасибо, детка. — Если я всегда после подобного буду говорить вслух все, что думаю, то до секса у нас не дойдет никогда. В ответ Дазай слышит лишь хриплый смех, искренний и теплый. От такого улыбка сама ползет на лицо. Он ложится поудобнее, приподнимая одеяло, приглашая присоединиться. И его приглашение с удовольствием принимают. Чуя залазит под одеяло, прижимая к своей груди сонного Дазая. Тот жмется ближе, обнимает руками и закидывает ногу. Сегодня их отношения перешли на другой уровень, который уничтожает все загоны в каштановой голове, и приносит спокойствие в неспокойную душу старшего.