Каховский, поиграй и отдай

Квартирный вопрос

— Свали. — Ты нормальный? Разве ему можно такое говорить? — А я не ему говорю, а тебе. За дверью постой. Поля хихикнул — звук получился неуместно легкомысленным — и ретировался в коридор, смешливо хлопнув дверью. Миша выдохнул, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах, и вновь обратил взор к сакральной пустоте за платяным шкафом. Там, в пыльном полумраке, сгущалось нечто обиженное. — Ты знаешь, я когда-нибудь не выдержу и сдам тебя санитарам. Тебя принудительно госпитализируют, — насмешливо-пророчески донеслось из другой комнаты. — А тебя выпиздят из собственной квартиры или задушат, — пробурчал в ответ Миша, растеряв концентрацию. — Ты ему не нравишься. — Я потерплю его, — в голосе Поли послышалось великодушие мученика, — твое психическое здоровье важнее мелких бытовых неудобств. Миша проигнорировал подколку. Он опустился на корточки, прижимая к груди старый, обитый потертой байкой коробок из-под ботинок. Внутри лежала горсть семечек, старый свитер и пуговица, которую Каха одолжил у него еще три года назад. — Ну, ты чего? — Миша понизил голос до мягкого шепота, в котором сквозила почти родительская нежность. — Каха, ну это вынужденная мера. Там все нормально будет. Будешь там за порядком присматривать, а? — Там Сережа за порядком присматривает, — прилетело из-за двери. — Если так будет продолжаться и у нас дома… Я-то добрейшей души человек, Миш. Я до последнего буду с тобой, пока ты падик говном обмазывать не начнешь. А Сережа очень заботливый пацан, это он тебя выпиздит в лечебницу, если услышит вот это вот… Исключительно из светлых побуждений. Он бдит. — Он скучный и в другой реальности живет, — слабо парировал Миша, примеряясь коробкой к углу. — Он даже не заметит. А ты бы молчал по поводу хозяев порядка, а то тебя ночью задушат. Исключительно из мстительных побуждений. В углу концентрировалась вся обида существа, которое месяцами считало это пыльное место своей суверенной территорией. Бестужев, аккуратно закрывая коробку, почувствовал, как тяжелый Каха нехотя перетек внутрь. Пора было уходить. Квартира оглохла. Когда делишь тридцать квадратов с кем-то, кто постоянно роняет ложки и ворует ключи, к тишине привыкаешь как к симптому болезни. Хозяйка, женщина с лицом затянутой в корсет гадюки, дала Мише две недели на выселение, и эти две недели он провел в состоянии вялотекущей шизофрении, пытаясь упаковать в коробки не только вещи, но и то, что упаковке не поддавалось. Переговоры длились ровно четырнадцать дней и даже не обнадеживали потенциальным мирным соглашением. Миша искренне подумывал прибить себя гвоздями к полу в этом углу, чтобы гадюка его не сжила. Каха в этом вопросе ему совершенно не сочувствовал, хотя, наверное, просто капризничал. Потом, конечно, появился Поля и протянул руку помощи, но Каха остался непреклонным. Ну, почти. Когда дверь за спиной захлопнулась, квартира окончательно превратилась в безжизненную бетонную коробку. Без Кахи, который умел наполнять пустоту многозначительным сопением и шорохом ворованных мелочей, пространство для новых жильцов стало абсолютно стерильным и скучным. Миша даже ощутил укол злорадства: пусть теперь попробуют обжиться в этой бетонной скорлупе без его сожителя. Правда, чувство вины перевешивало. Вынести домового в коробке из-под ботинок — это примерно как эвакуировать монарха в мусорном баке: эффективно, но унизительно для обеих сторон. Каха внутри затаился, и его тяжесть была какой-то демонстративной. Поля вприпрыжку спускался по лестнице, насвистывая что-то издевательски бодрое. В его картине мира всё было просто: друга выгнала гадюка, у друга в руках была коробка с воображаемым другом, а значит, друга нужно было во что бы то ни стало спасать. Когда подворачивалась возможность, Бестужев задумывался о тонкой механике мироздания в Полином воображении. Воображение было соткано из совершенно избирательного маразма. В этой системе координат всё было предельно ясно: если Миша шепчется с обувной коробкой и уговаривает ее не вредничать — это неизлечимый недуг, достойный сочувствия, санитаров и мягких стен. Если же сам Поля стабильно раз в неделю вливает в себя пару литров водки в компании сомнительного гражданина Стаса Кузьмина, превращаясь к утру в философствующий овощ, — это не болезнь, а суровая реальность, мужская доля и культурный досуг. Кузьмин был вполне осязаем, Поля это знал наверняка, у него был безобразный пучок на голове и перегар в выходные дни. У Кахи этого всего не было. Миша не сомневался: он не сумасшедший. Хотя бы потому, что Поля, при всей своей приверженности напускному атеизму, заговорщически совал ему лишнюю пачку печенья на весьма однозначные нужды и ощутимо вздрагивал, когда по его ногам в закрытой комнате пробегал ледяной сквозняк. Признать существование Кахи означало бы разрушить стройную теорию Мишиного безумия. Признать его нормальным Ипполиту было попросту скучно. Каха — его личное проклятие и единственный стабильный сожитель за последние три года — переезд не одобрял, поэтому Миша буквально ладонями чувствовал, как в коробке копится густое, мазутное недовольство, когда дверь в квартиру Муравьевых открылась с протяжным, совершенно немагическим скрипом. — Мы прибыли! — торжественно возвестил Поля, скидывая кроссовки, пару пакетов с запястья и коробку на коврик. — Я привел беженца! Я спас его от ядовитой рептилии! С кухни доносилось уютное шкварчание. В дверном проеме появился Сережа с деревянной лопаткой в руке. На нем были домашние штаны с вытянутыми коленками и футболка с неприличной надписью. Миша был благодарен за их непомерную душевную доброту и желание избавить его от скитаний по улицам, но все же, прочитав на чужой груди пару ласковых, тяжело вздохнул. Тот окинул Бестужева долгим, насмешливым взглядом, задержавшись на всклокоченных волосах и напряженной позе. — Я как раз занимаюсь гуманитарной помощью, — возвестил он, опираясь плечом о косяк. — Картошку будешь? — Буду, — без зазрения совести признался Миша, чувствуя, как от запаха домашней еды сводит желудок. — Со мной ты когда-нибудь считаться собираешься или где? — подал голос Поля, сосредоточенно примеряясь к большой картонной крышке. — Я тоже буду. Сережа проигнорировал его и приподнял бровь, указывая лопаткой на Мишину ношу в руках: — Я, конечно, знал, что ты страстотерпец, но не думал, что всё нажитое имущество теперь умещается в тару от сорок третьего размера и пакеты. Это реально всё? — Прикинь, — закивал радостно Ипполит, — там всего лишь пару шмоток. Сережа окинул взглядом ещё одну коробку, которую Поля с упорством бурлака волок по линолеуму, и на его лице отразилось сложное сочетание иронии и смирения. — А в коробках? — М… — Поля был страшно сосредоточен на том, чтобы доставить груз с одеждой и обувью до комнаты и не порвать крышку. — Фантики. Миша душнила и собирает фантики. Сережа перевел взгляд с Поли на скромный коробок из-под ботинок, намертво зажатый в руках Миши. — А… Ну понятно, — протянул он, задумчиво почесывая подбородок черенком лопатки. — Ты их, видимо, к груди прижимаешь, чтобы не разлетелись от сквозняка. Очень трогательно. У нас тут как раз не хватало человека с тонкой душевной организацией. А то этот, — он кивнул на удаляющуюся в комнату спину брата, — чудище. Ипполит сзади радостно хрюкнул. Миша стянул ногами кроссовки и пошёл вслед за ним. Каха, обладающий довольно хрупким эго для древней сущности, явно оскорбился столь пренебрежительным статусом и решил продемонстрировать свою весомость. Миша едва заметно поморщился, перехватывая картонку поудобнее, и постарался нести её с максимальным пиететом. — Располагайся, — махнул рукой младший Муравьев, уже готовясь вылетать из комнаты. — Постельное в шкафу возьми. И иди мыть руки, пока я, троглодит, все не сожрал. — Ты знаешь, что у «троглодита» негативная коннотация? — Конечно, — радостно возвестил тот, пулей выскакивая в ванную. То, что сначала показалось беспорядком после стихийного бедствия, оказалось весьма уютной обжитостью. Она дала о себе знать безжалостно, когда Бестужев тут же запутался в подоле колючего шерстяного пледа, который живописно (и крайне коварно) свисал с огромного, непомерно массивного дивана. Он качнулся, взмахнул руками, едва не выронив коробку, и чудом удержал равновесие. Миша добрался к шкафу, который выглядел достаточно надежным, чтобы выдержать даже скверный характер Кахи. По пути взгляд зацепился за стеллажи, занимавшие почти всю стену. На нижних полках царил хаос из подозрительного вида комиксов, каких-то фигурок из киндер-сюрпризов и одичалого кактуса в банке из-под йогурта. Нетрудно было догадаться, кому принадлежала эта территория. Чуть выше начиналась скука смертная и зона ответственности Сережи, состоявшая из технической литературы и парочки керамических фигурок котов. Несмотря на очевидную тоску этой части стеллажа, кошки Мише понравились больше всего. Опустившись на корточки в тени пыльного бока мебели, он аккуратно приоткрыл крышку. — Всё, выходи, — шепнул Бестужев. — Вон, смотри, сколько хлама, есть где разгуляться. Хотел добавить, правда, чтобы не слишком баловался Сережиными вещами, а то он их живьем закопает, но коробка в руках мгновенно полегчала. В глубине под шкафом отчетливо и очень довольно скрипнуло. Каха явно оценил обилие пыли и потенциал угла.

***

На кухне уселся напротив Сережи, который, закинув ногу на ногу, меланхолично крутил в пальцах солонку, наблюдая за тем, как Поля уплетает ужин с таким видом, будто голодал последние две недели в знак солидарности. — Не пугайся, если услышишь по ночам жуткие звуки в своей комнате, — невозмутимо поведал Сережа, подперев щеку рукой. Мишу в этот момент едва не сшибла со стула лавина мыслей о наличии в квартире еще какого-нибудь незримого жильца. Перед глазами мгновенно пронеслись апокалиптические картины территориального передела. Он внутренне взвыл. — Какие звуки? — предельно осторожно уточнил Бестужев, готовясь к худшему и уже прикидывая, как разнимать невидимую потасовку. — Да разные, — легко объяснил тот. Поля наблюдал за братом с неподдельным любопытством и капелькой скепсиса. Притом, не отрываясь от тарелки ни на секунду. Удивительный человек. — Стоны, например. — Какие стоны? — Миша почувствовал, как у него дернулся глаз. Фантазия, и без того воспаленная переездом, начала подкидывать совсем уж неподходящие варианты. — Страдальческие, — Сережа наконец-то отправил в рот кусок картошки и невозмутимо моргнул. — У Поли очень насыщенная ночная жизнь. Правда, исключительно в его собственной голове. Он во сне вздыхает, стонет, зовет какую-то Стасю, а иногда еще и скрипит зубами так, будто пытается перекусить чугунную батарею. — Я не стону! — возмущенно поперхнулся Поля, чуть не выронив со рта еду. — Это богатырский мужицкий храп! — Но Стасю ты не отрицаешь, богатырь, — парировал Сережа, переводя насмешливый взгляд обратно на Мишу. — Знаешь, как страшно было в детстве с ним спать в одной комнате? Он ещё и лунатил. Иногда гавкал на меня, иногда орал. Так что я предупреждаю и искренне сочувствую. Если ночью услышишь подозрительные звуки, не вздумай священника вызывать. И сам не пугайся. Можешь, если что, приходить ко мне на кухню пить ромашковый чай. Я по ночам часто сижу за ноутом. Миша медленно выдохнул, чувствуя, как отпускает липкое напряжение в плечах, уступая место совершенно другому, пока еще непонятному чувству. Сережа издевался над ним с таким спокойным, почти домашним укором, что разозлиться на него не получилось при всем желании. Возможно, виной всему была непрошибаемая усталость. Сил не оставалось даже на парочку язвительных слов о Стасе из снов, от которых Поля бы точно взорвался, — не то что на злость. Жить с очень недовольным невидимым дедом Миша приловчился давно. За последние три года он научился переживать его капризы с тем стоическим смирением, какое бывает только у святых или безнадежно отчаявшихся людей. Когда твой сожитель ради развлечения или в наказание прячет ключи за пять минут до выхода на работу, осуждающе и грузно кряхтит из-под дивана в абсолютно пустой квартире, гремит сковородками в три часа ночи, а в минуты особой обиды наваливается на грудь душной, пугающей тяжестью, не давая пошевелиться до самого рассвета, — волей-неволей отращиваешь броню. Знал бы Сережа, что на фоне такого многолетнего быта перспектива ночевать в одной комнате со стонущим, храпящим и даже изредка лунатящим Муравьевым вообще не вызывала никаких опасений. Наоборот, человеческие, вполне осязаемые и объяснимые звуки Ипполита казались Бестужеву экспериментальной и интересной альтернативой. Но он все же искренне, всем сердцем надеялся, что Муравьев об этом никогда не узнает. — Чай — это хорошо, — буркнул Миша, возвращаясь к своей остывающей порции. — Главное, чтоб кружки по ночам не летали. — У нас не летают. Разве что Поля опять пойдет в полусне к холодильнику заедать стресс от влажных снов и снесет шкаф. — Да иди ты, — беззлобно огрызнулся тот, отправляя пустую тарелку в раковину. — Козел. Я спать! И мне приснится Стася, чтобы вам завидно было.

Крошечка-Хаврошечка

Как же Бестужев был опрометчив в своих смелых оценках. Спустя всего пару дней совместной жизни Миша был готов официально, в письменном виде с печатью, признать свое поражение перед суровой реальностью. Он искренне, всем своим измученным бессонницей существом жаждал заново пройти весь период жесткой мистической притирки с Кахой. Он без раздумий согласился бы терпеть ледяные сквозняки, методичную пропажу вещей прямо из-под носа, демонстративное битье посуды и даже те жуткие моменты, когда невидимое тельце мстительно перекрывало ему кислород посреди ночи. Все что угодно. Любой упырь, любые потусторонние издевательства, лишь бы больше не слушать этот кромешный ужас. Ипполит во сне, конечно, храпел, но назвать это только храпом было бы вопиющим неуважением к его акустическим диапазонам и преступным преуменьшением. Он давал сольные концерты, собирая прям-таки стадионы где-то в чертогах своего разума. Начиналось всё с безобидного, глухого посапывания, которое усыпляло бдительность. Но стоило Мише провалиться в дрему, как на соседнем матрасе с надрывным ревом заводился двигатель с пробитым глушителем. Потом начиналась драма. Поля стонал. Он вздыхал так тяжело и горько, будто делил с Крошечкой-Хаврошечкой одну корову и тридцать три несчастья. Или будто на него повесили три ипотеки в тридевятом царстве, что приравнивалось ко вселенским катастрофам. Он что-то неразборчиво, но очень эмоционально доказывал Стасе. Даже Каха, кажется, пребывал в тихом ужасе. В первую же ночь домовой по привычке попытался установить свои порядки: заскрипел половицами, зашуршал пакетами и зловеще задышал из-под шкафа. Но быстро понял, что его классический репертуар просто меркнет и тонет в мужицком храпе Поли. Пугать его было бессмысленно — тот спал как убитый, а пугать Мишу было уже некуда — он и так лежал с широко открытыми, налитыми кровью глазами, маниакально сжимая край колючего пледа. В итоге древнее зло обиженно забилось в свой угол и теперь по ночам сидело тише воды, ниже травы. На следующую ночь, когда Поля внезапно сел на диване, открыл невидящие глаза и на всю комнату отчетливо рявкнул: «Сдачу оставь себе, животное!», после чего с грохотом рухнул обратно на постель, Миша выдохся окончательно. Он беззвучно выпутался из пледа, схватил подушку и, пошатываясь как зомби, побрел на спасительный свет, пробивающийся из-под кухонной двери. Там, в тишине и покое, Сережа сидел за ноутом в компьютерных очках и олицетворял собой филиал рая в этом дурдоме. Он поднял взгляд от монитора, окинул взлохмаченного, дергающегося Мишу с подушкой под мышкой долгим, выразительным взглядом и молча отодвинул ногой соседний стул. — Я предупреждал, — только и сказал он, пододвигая к Бестужеву свою кружку. — Пей. И если хочешь, вон там, на уголке, можно лечь. Он удобный, но коротковатый. Миша рухнул на предложенное место, обхватил горячую кружку и понял, что эта кухня теперь — его любимое место на земле. Несколько минут они сидели в уютной, нужной тишине, и легкий стук клавиш ни разу не нервировал. Особенно если Бестужев представлял, как он возвращается на поле боя. Потом Сережа как-то раздраженно цокнул языком, пощелкал мышкой и начал шарить рукой по столу, приподнимая стопки распечаток и заглядывая за сахарницу. — Миш, — Сережа сдвинул очки на лоб и посмотрел на него. — Ты у меня на стеллаже ничего металлического не замечал? — Смотря что считать металлическим, — предельно осторожно уточнил тот, стараясь, чтобы поддельная интонация его не выдала. — Переходник тайп-си, — Сережа со вздохом потер переносицу. — Маленький такой, серебристый. Я его вчера точно положил на полку рядом с котами, чтобы не потерять. А сейчас сунулся — и нет его. Бестужев живо вспомнил, как накануне вечером, когда он пытался уснуть под аккомпанемент Полиного храпа, из темного угла за шкафом донесся подозрительно довольный, тихий звякающий звук. А за ним — сытое, собственническое сопение Кахи, который, видимо, решил, что серебристый переходник — это отличная дань от новых соседей. И моральная компенсация за слуховой ущерб, судя по всему. — Не видел, — Миша спрятал бегающий взгляд за краем кружки и сделал торопливый глоток. — Наверное, Поля смахнул. Он сегодня там шарился и возмущался, что ты не поливаешь кактус. — Вот и я так думаю, — согласился Сережа, окончательно смирившись с потерей, и снова водрузил очки на нос. — Ладно, завтра. У него клешни вместо рук, вечно всё роняет. Забей. Ложись, не стесняйся. Сережа вернулся к монитору, даже не подозревая, насколько он был неправ насчет клешней брата. Вернее, клешни-то и были клешни, но в этот раз не имели ничего общего с бытовым преступлением. Миша судорожно выдохнул и улегся, прижимаясь затылком к мягкой обивке кухонного уголка.

Алиби

Утро наступило тяжело и рвано, но проснулся Миша от запаха кофе и ритмичного постукивания ножа по разделочной доске. Он с трудом разлепил глаза, чувствуя, как затекли мышцы шеи ото сна не в самом подходящем положении и месте. За окном только-только занимался серый городской рассвет, а Сережа, уже переодетый в новую футболку со злыми надписями, методично нарезал сыр. — Привет, — не оборачиваясь, бросил он, услышав шорох. — Он наконец-то заглох. Можешь возвращаться досыпать или садиться завтракать. Миша сел, потирая лицо ладонями, и невольно залюбовался этой утренней, совершенно спокойной картиной. Было в Сереже что-то фундаментально надежное и слегка тревожащее. Тревожило любопытство о режиме его сна. Он вообще спит? — Я выберу завтрак, — хрипло отозвался Бестужев, сползая с уголка. — Ты вообще спишь? Доброе утро. — Кому доброе, а кто-то так и не нашел свой переходник, — философски заметил Сережа, ставя перед ним тарелку с горячими бутербродами и чашку черного кофе. — Конечно, сплю. И очень даже высыпаюсь. У меня ж никто в комнате не живёт. Ну, это как посмотреть. Не живет, но кое-кто нематериальный иногда заглядывает. Миша уткнулся в чашку, делая вид, что кофе требует его максимальной концентрации. Дело было вовсе не в клешнях Ипполита. Дело было в том, что Кахе, судя по всему, Сережа невероятно понравился. За три года совместной жизни Миша успел изучить психологию своего сожителя. Каха был существом территориальным, до скрипа в зубах любил спокойных квартирантов и уважал сильную руку. Поля, при всем своем добродушии, генерировал вокруг себя абсолютный хаос, который домовой брезгливо игнорировал. А вот Муравьев-старший с его любовью к систематизации барахла на полках оказался идеальным товарищем. Каха, конечно, тырил что попало, но воровство личных вещей в его парадигме было высшей формой признания. — Наверное, закатился куда-то под диван, — невинно предположил Миша. — Я, может, найду. Как только они разошлись по комнатам, каждый сославшись на работу (Сережа поделился, что не рассчитал и набрал слишком много, поэтому теперь остервенело нагоняет дедлайны, а Миша, сам привыкший к подобному режиму, понимающе кивнул), Бестужев плотно закрыл за собой дверь, проигнорировал безобразную позу Поли, решительным шагом направился к массивному шкафу и опустился на колени. — Отдавай, — ни разу не угрожающим шепотом начал он, вглядываясь в пыльный мрак. — Это не наше. Из угла донеслось возмущенное, глухое сопение. Каха явно не понимал, с чего вдруг такие претензии. Он только-только начал выстраивать дипломатические отношения с хозяином этой квартиры, а тут — отдавать. — Нужно вести себя прилично. Мы в гостях. Отдай по-хорошему, а то по улице шататься пойдём. В ответ в темноте что-то демонстративно звякнуло и отодвинулось глубже. Миша закатал рукав толстовки и потянулся рукой в узкую щель между стеной и шкафом. Невидимая, но весьма увесистая лапа ощутимо шлепнула его по костяшкам, обжигая холодом. Алаверды. Он зашипел, но руку не убрал, начав шарить по пыльному полу. После короткой, но ожесточенной борьбы под шкафом, в ходе которой он получил еще один тычок в запястье, его пальцы наконец сомкнулись на холодном металле. Он торжествующе выудил серебристый тайп-си на свет божий. Каха обиженно закряхтел. — Бери моё, — посоветовал Миша, нехотя признавая, что с согласием жертвы вещи будут исчезать без особенного задора и интереса. Вечером, когда Сережа вернулся домой из магазина почему-то уставший, Миша зашёл к нему и как бы невзначай положил переходник на компьютерный стол. — Вот. Под Полиным диваном валялся, — не моргнув глазом соврал Бестужев. — Он, видимо, плед дергал и смахнул. Сережа тяжело вздохнул, глядя на пропажу, а потом перевел полный темного обещания взгляд в сторону ванны, в которой плескался ни о чем не подозревающий Ипполит. — Я его убью. Медленно и рассудительно. Спасибо, Миш. На этом инцидент можно было бы считать исчерпанным, но Каха, оскорбленный до глубины души тем, что его особенное отношение не ценят, а вещи возвращают, воспринял это как вызов. В течение следующих нескольких дней квартира Муравьевых медленно, но верно погружалась в ошметки активной аномальной зоны. Сначала пропала синяя гелевая ручка. Сережа клялся, что оставил ее на кухонном столе. Поля клялся, что не брал ее даже под угрозой расстрела. Миша клялся, что пожертвует Кахе все свои имения, если он отдаст ручку. Сережа начал читать брату лекцию о границах личного пространства, пока Миша, сославшись на то, что забыл телефон в комнате, не пошел выбивать потерю. В жертву пришлось принести не все имения, но две шоколадные конфеты, которые он вообще-то собирался съесть к чаю. — Нашел! — радостно крикнул он из коридора. Когда исчезла Сережина любимая кружка, Миша уже судорожно листал объявления по аренде квартир. Муравьев методично, с пугающим спокойствием психопата, перевернул вверх дном всю кухню. — Поля, — обманчиво ласково произнес он тем вечером, прижимая брата к мойке одним лишь тяжелым взглядом. — Если ты ее разбил и молчишь, я тебя прощу. Высчитаю из твоей доли за коммуналку, но прощу. Нет, заставлю купить такую же, но прощу. Но если ты забрал ее, чтобы разводить в ней свою чахлую рассаду или мыть кисточки... — Да не брал я твою дурацкую кружку! — верещал Ипполит, искренне возмущенный несправедливыми обвинениями. — Зачем она мне? У меня своя есть! С Наруто! Миш, ну скажи ему! Я вообще из комнаты сегодня не выходил! Миша в этот момент старательно тер пятно на столешнице, чувствуя себя соучастником особо тяжкого преступления. В комнате снова пришлось провести полноценную бойню. Каха вцепился в кружку намертво. Он завывал сквозняком, нагонял мороз и даже попытался укусить Мишу за палец, но Бестужев был непреклонен. Вытащив абсолютно чистую, но ледяную кружку из-под шкафа, он перевел дух, потер замерзшие руки и вернулся на кухню. — Вот, — поставил ее на стол, виновато улыбаясь. — Поля, ты ее на балконе вчера оставил, когда курить ходил. За цветочными горшками. Сережа закрыл глаза и с силой потер переносицу. Поля возмущенно открыл рот, чтобы сказать, что он не курил на балконе уже три дня, но Миша незаметно пнул его под столом по ноге, призывая заткнуться ради общего блага. — Клешни, — вынес вердикт Сережа, забирая кружку. — И склероз. Сначала Полю было по-настоящему жаль. Бестужеву категорически не хотелось бы оказаться на его месте. Сережино раздражение пугало своей мерностью, обманчивой тишиной и пугающей методичностью. Да и в целом быть причиной его недовольства почему-то совершенно не хотелось. От одной мысли, что этот прокурорский взгляд обрушится на него, становилось как-то не по себе. А потом в его измученной недосыпом душе вдруг подняло голову темное, злорадное чувство кармической справедливости. В конце концов, Муравьеву-младшему не привыкать выслушивать воспитательные лекции — у них это исторически сложившийся базовый формат коммуникации. И лишним не будет. Пусть это будет маленькая, но очень сладкая месть. За каждую бессонную ночь и театральные монологи, посвященные неуловимой Стасе. А главное — за все те снисходительные смешки и великодушные психиатрические диагнозы, которые Поля щедро раздавал ему последние три года. Если он вдруг чудесным образом прозреет, осознает присутствие Кахи и начнет в истерике доказывать брату существование домового, то сумасшедшим окончательно и бесповоротно прослывет никак не Миша. В четверг вечером он возвращался из супермаркета и застал уже привычную картину: Серёжа отчитывал брата за кражу. На полке, где раньше симметрично восседали два кота, зияла вопиющая, невыносимая для его перфекционизма асимметричная пустота. Остался только один. Сзади, сонно зевая и почесывая живот, подтянулся Поля. — Какой еще кот? — пробормотал он, щурясь от света. — У нас нет животных... — У нас одно животное в квартире, и это ты, — отчеканил Сережа, несовместимо забавно вздыхая. Миша почему-то глухо хихикнул. Хотя было не до смеха, потому что оставалось два варианта: этот керамический кот либо станет причиной первой в истории Муравьевых братоубийственной войны, либо станет причиной Сережиного сумасшествия или хотя бы нервного срыва. Страшно, наверное, думать, что у тебя случился рассеянный склероз. Особенно в тот период жизни, когда в квартире появился новый жилец. Уровень бытовых преступлений подозрительно вырос до феноменальных ста процентов, но и раскрываемость тоже. Миша подумал, что его точно начнут подозревать, а уникальный дар находить вещи там, куда они физически не могли провалиться, явно спишут на клептоманию и в итоге сыгравшую совесть. Клептомания. Замечательный, в сущности, диагноз. Вполне себе человеческий, в международную классификацию болезней вписанный. Всяко ли лучше, чем шизофрения с визуальными и аудиальными галлюцинациями? Так и не решив наверняка, он вздохнул. Следующие пару минут прошли за демонстративным поиском кота, но это, конечно, не увенчалось успехом, и Сережа махнул рукой, уйдя доделывать дела. У Миши тоже горели дедлайны: вечером он натянул плед на самые уши, уткнувшись в ноутбук и пытаясь отгородиться не только от рулад Ипполита, перешедшего в агрессивную фазу сна, но и от собственных безрадостных перспектив. Быть сумасшедшим в глазах Поли — это не обидно. Быть жалким, подворовывающим от стресса неадекватом в глазах его брата— всё-таки совершенно другое. Расправившись хоть с какой-нибудь частью работы и не выдержав давления со всех фронтов, он капитулировал. Выпроставшись из-под пледа, он привычным зомби-шагом побрел на кухню. Серёжа сидел в той же позе, что и всегда, разве что вместо распечаток перед ним теперь лежал разобранный на запчасти жесткий диск. Услышав шаги, он поднял голову и чуть сдвинул на нос компьютерные очки. — Чайник еще горячий, — тихо произнес он, откладывая отвертку. Миша молча кивнул, налил себе кипятка, бросил пакетик и сел на стул, обхватив чашку обеими руками. Он физически чувствовал, как в области груди просыпается желание признаться во всем или взять вину на себя. — Сереж, — оценив обстановку и чужую незаинтересованность в работе, очень легкомысленно начал Бестужев, — а помнишь Каховского? — М? — изумленно спросил он и отхлебнул чая. — Это тот, который всё по санаториям разъезжает? Который ваш однокурсник был? Петя? — Да, Пьер, — подтвердил Миша, шутливо растягивая гласную в чужом имени. — Да помню, конечно. Насколько избирательна человеческая нормальность, — философски изрек тот. — А где он, кстати, сейчас? Поля давно о нём не говорил. О наличии человеческой нормальности, хоть и избирательной, в Петином существе Бестужев очень сильно сомневался. Но, по крайней мере, примеру Поли раздавать диагнозы, как очень щедрый пьяный врач, никогда не следовал. Если у Пети и были диагнозы, то очень весёлые и знать ему о них было необязательно. Не дай бог ещё вылечится. — Где-то под Архангельском на духовном ретрите, — хмыкнул Миша. — Видимо, у него очень тяжелая жизнь, раз он только на ретриты и ездит. Бедный парень, — Муравьев потянулся до хруста и расплылся в улыбке. — Бедный, бедный, — послушно согласился тот, не борясь со слабым смешком, — но я это к чему… Все думали, что у него клептомания. Мы когда жили все вместе, он вещи себе присваивал очень естественно. Но даже не прятал. А я уверен, что он делал это вполне осознанно и просто баловался таким образом. Муравьев совсем разулыбался, подперев щеку ладонью. — Ты это к тому клонишь, что он у нас тут поселился незаметно? Захотелось нервно хихикнуть. «Извини, Сереж, но я клоню к тому, что твоего кота спер мой домовой, потому что ты ему как мужик очень понравился»? После чистосердечного… какова была вероятность отправиться в места не столь отдаленные, укутанные мягкими стенами? — Миш, я очень ценю, конечно, твое рвение спасти Полину жопу и абсолютную преданность дружбе, но я его все равно уничтожу, — весьма милым тоном рассказал Муравьев, встав, чтобы подлить себе кипяток. — Да не, это я просто рассказываю про клептоманию Петину. Вспомнилось почему-то. — М… Клептомания… Ага. Он вернулся на свое место и, сцепив пальцы в замок, положил подбородок на руки. В лице откуда-то появилось абсолютно клиническое, почти врачебное сочувствие, которого Бестужеву бы очень не хотелось. — Я понимаю, переезд — дело тяжелое. Гадюка твоя, сборы, смена обстановки... Плюс жизнь с моим братом в одной комнате может травмировать даже человека со стальной психикой. Миша неподдельно нахмурился. Дело начало приобретать кошмарные обороты. — Я читал как раз, что иногда люди на фоне сильного стресса испытывают... неосознанную потребность контролировать окружающее пространство. Ну, там, прятать мелкие предметы. Создавать себе иллюзию безопасности через накопление вещей. Бестужев почувствовал, как у него натурально холодеют кончики пальцев. Очень неуклюжая попытка перевести стрелки на несуществующие диагнозы. Очень. Муравьев смотрел на него с бесконечным терпением. В тусклом свете кухонной лампы его очки блестели совершенно непроницаемо. — Если тебе для душевного равновесия и чувства безопасности нужен мой кот — да ради бога. Можешь даже забрать второго. Я тебе и кактус Полин отдам, если тебе одиноко, только скажи. Миша открыл рот, как выброшенная на берег рыба, но не издал ни звука. Выбирая между клеймом шизофреника с галлюцинациями и ярлыком вороватого невротика, Бестужев внезапно осознал: санитары в белых колпаках — это, в сущности, очень милые и понимающие люди. По крайней мере, они колют успокоительное, а не осуждающе смотрят. — Я не брал твоего кота, — раздельно сказал Миша, вжимаясь лопатками в спинку стула. Возможно, признаться в том, что его ручная хтонь просто без ума от старшего Муравьева, не было совсем уж плохим решением проблемы. А возможно, признание сделало бы только хуже, и он сам прослыл бы не только клептоманом с фетишем на конкретно Сережины вещи, а ещё и упрямым бараном. Серёжа выдержал безупречную, леденящую душу мхатовскую паузу. Его брови скорбно сошлись на переносице, плечи сочувственно опустились... а затем уголок рта легонько дрогнул. Он фыркнул. Один раз, потом другой, и наконец, миролюбиво признался: — Я пошутил. Миша обессиленно уронил голову на сложенные на столе руки. — Расслабься. У тебя сильно совестливая морда для того, чтобы тырить вещи. К тому же, ты слишком бережно относишься к чужому пространству. — Это ужасно, — приглушенно донеслось из-под локтей. — Прости-прости, — Серёжа коснулся его плеча, хотя в голосе не было ни капли раскаяния. — Ты очень забавно пытался выгородить Полю с этим своим Петей. Отличный адвокат. Хреновый, конечно, выдумщик, но хороший адвокат. — Да я вообще не пытался его выгородить, — искренне вздохнул Миша, вернувшись в ровное положение и к своему чаю. — Я хотел рассказать, что когда вещи пропадали, мы шуточно говорили: «Каховский, Каховский, поиграл и отдай». И он отдавал. Хотел посоветовать лайфхак. Миша мог бы рассказать, что именно поэтому к Кахе прилипло такое имя года три назад, когда он в отчаянии потерял ключи перед самым выходом на работу, и эта дурацкая студенческая присказка сработала. Он тогда брякнул её в пустую квартиру просто от бессилия, и ключи с оглушительным звоном выпали прямо из рукава его же куртки. Но подобная откровенность неизбежно вернула бы их к разговору о живительном галоперидоле. — А у нас барабашек не живет, — очень спокойно поведал Сережа. — Я раньше просил, чтоб поигрался и отдал, но потом методом дедукции выяснилось, что это всегда было чудовище с клешнями. Если бы он только знал, что прямо сейчас один очень конкретный, уязвленный барабашка недовольно сопит и планирует, как бы так незаметно умыкнуть у отличного адвоката последнюю пару чистых носков. Исключительно из светлых побуждений, конечно. Наказывать-то кого-то надо.

Валидация

На третью ночь кухонной эмиграции Миша обнаружил, что короткий, обтянутый кожзамом диванчик претерпел качественный апгрейд. Вместо жидкой декоративной думочки там теперь лежала нормальная, почти новая анатомическая подушка, а колючий плед сменился на тяжелое флисовое одеяло. Серёжа, как обычно сидевший за ноутбуком в ореоле света от настольной лампы, метаморфозу никак не прокомментировал. Он вообще обладал потрясающим талантом делать добрые дела с таким видом, будто ему самому просто мозолило глаза чужое страдание. — У тебя спина скоро не разогнется, — только и бросил он, не отрываясь от монитора, когда Бестужев, зевая и путаясь в ногах, ввалился на кухню в третьем часу ночи. Из комнаты доносились заливистые, почти оперные завывания Поли. — Я эволюционирую обратно в креветку, — хрипло отозвался Миша, благодарно кутаясь во флис и тут же проваливаясь в сон. — Спасибо. — Не за что. А вот Каха к изменению диспозиции отнесся с деловым интересом. Поскольку ревновать ему было не по статусу — он был существом древним, уважающим иерархию и вообще, по меркам потустороннего мира, пацаном весьма ровным, — он быстро смекнул, что к чему. Серёжа ему нравился: не суетился, вещи держал в порядке, по ночам работал, а не орал дурниной на воображаемых женщин или Анастасиев Кузьминых. Серёжа был эталонным хозяином. Миша же был... ну, Мишей. Своим, родным, но бестолковым и требующим присмотра. И раз уж Миша теперь спасался от храпящего бедствия на чужой территории, Каха решил, что процесс ассимиляции нужно ускорить. А домовые выражают признательность и налаживают связи, делясь самым ценным. Проснулся он от того, что было феноменально жарко. Он с трудом разлепил глаза, попытался пошевелиться и понял, что поверх флисового одеяла на нем лежит что-то тяжелое. И оно пахнет Серёжиным парфюмом, который тот очень скромно выливает на себя по вечерам, когда куда-то уходит. Скосив глаза вниз, Бестужев с ужасом обнаружил, что укрыт огромной, плотной серой толстовкой, которую Серёжа обычно таскал на балкон покурить. Более того, его левая рука, безвольно свисающая с диванчика, намертво сжимала компьютерные очки, коварно блеснувшие синим цветом. Он срочно скинул все улики на Сережин пустующий стул, обещая себе придумать какую-нибудь достоверную версию произошедшего, потому что не знал наверняка, куда делся Муравьев и как скоро он вернется. На столе все еще гудел ноутбук, валялись листы с распечатанными схемами, настольная лампа была отвернута к стене, чтобы свет не бил спящему Мише в глаза, а за окном только-только начинало сереть — всё указывало на то, что Серёжа не ушел далеко. А значит, незаметно подкинуть в его комнату вещи не выйдет. Бестужев потупил взгляд в потолок, ожидая быстротечной кончины, и очень скоро вернулся Муравьев, пропахший табачным дымом. Курить ходил. Не в толстовке. Он подозрительно посмотрел на лежащие на стуле вещи, нахмурился, но ничего по этому поводу не сказал, наверное, судорожно перебирая в голове, как так вышло и что происходит с его памятью. Сел, закинув ногу на ногу. — Ты похож на сломанный тетрис, — тихо, не отрываясь от монитора, констатировал он. Шум ноута действовал успокаивающе. — Ты занимаешься мазохизмом. — Такая жизнь мятежная, — загадочно отозвался Миша, снова возвращаясь к рассматриванию пространства. Его внимание привлекло слабое, почти иллюзорное движение на столе. Красная флешка, лежавшая возле сахарницы, вдруг медленно, буквально по миллиметру, поползла к краю стола. Древнее зло не дремало. Древнее зло решило, что раз уж оно теперь живет на кухне вместе с Мишей, то надо взимать оброк с местного хозяина. Прямо из-под носа. Флешка подобралась к краю. Бестужев, забыв про затекшую ногу, резко дернулся вперед, вытягивая руку через весь стол, и с глухим стуком хлопнул по поверхности ладонью. Кто-то возмущенно и очень холодно вздохнул. Серёжа наконец оторвался от экрана. Он медленно перевел взгляд с Мишиного напряженного лица на его руку, судорожно распластанную по столешнице в районе сахарницы. — У тебя спазм? — его бровь слегка дернулась. У кого ещё. — Или лучше не спрашивать? — Второе, — выдавил Миша, тяжело вздыхая. — Привиделось, не спрашивай. Серёжа замолчал на несколько секунд, вернувшись к монитору и пытаясь воссоздать активную деятельность. — Я работаю до пяти-шести утра стабильно, — незаинтересованно вкинул он, не отрывая взгляда от ноутбука. — Иди нормально поспи. У меня в комнате. А то тебе уже видится. — Я не буду выгонять тебя из собственной кровати, — запротестовал Бестужев, хотя от одной мысли о нормальном матрасе у него заныла поясница. — Это наглость. — Миш, — Серёжа перебил его мягко, но тоном, не терпящим возражений. — Ты мне мешаешь. Ты вздыхаешь, ворочаешься, скрипишь и вообще излучаешь такие страдания, что мне работать стыдно, — он усмехнулся одним уголком губ. — Иди в мою комнату и поспи. А когда я закончу, я тебя просто разбужу. Он смотрел на него пару секунд, пытаясь найти подвох, но Серёжа лишь устало потер глаза под очками и снова застучал по клавишам. Сопротивляться было бессмысленно — да и, честно говоря, совершенно не хотелось. Перспектива вытянуть многострадальную поясницу на нормальном, не скрипящем кожзамом матрасе манила куда сильнее, чем остатки гордости и совестливости. — Ладно, — сдался Бестужев, осторожно поднимаясь с диванчика и кутаясь во флис. — Спасибо. Только если я просплю до вечера, облей меня водой. — Обязательно. Ледяной, — покладисто кивнул Муравьев, не отвлекаясь от своих задач. Комната Серёжи разительно отличалась от той зоны стихийного бедствия, в которой обитал Поля. Здесь обжитость воспринималась как исключительно обжитость, а не настигший после катастрофы беспорядок. Было уютно. Кровать оказалась неприлично удобной и огромной, а Бестужеву подумалось, что братья питают нездоровую тягу к гигантизму. Миша рухнул на нее и почти мгновенно почувствовал, как перенапряженные мышцы с благодарностью расслабляются. Он уже начал проваливаться в блаженную, исцеляющую тишину, когда почувствовал, как край матраса в ногах чуть прогнулся под невидимым, но весьма ощутимым весом. — Каха, епта, — едва слышно, не открывая глаз, простонал Миша в чужую подушку. — Он нас уничтожит. В ответ раздалось короткое, снисходительное сопение, и что-то холодное заботливо, но грубовато потянуло на Мишу съехавший край одеяла. Домовой явно одобрял эту рокировку. Спать на кровати идеального хозяина ему нравилось куда больше, чем ютиться под шкафом под аккомпанемент Полиного храпа или сидеть под кухонным уголком. Если уж быть совсем честным с самим собой, Миша испытывал к этому сгустку вредности на удивление теплые, почти родственные чувства. Несмотря на все леденящие душу выкрутасы, исчезающие ключи и ночные удушения, Бестужев к нему прикипел. Иногда ему казалось, что Каха — это то ли его приемный сын с очень сложным переходным возрастом, то ли суровое, невидимое домашнее животное. А иногда, особенно в моменты тотального бытового бессилия, закрадывалась мысль, что всё ровно наоборот: это сам Миша был для Кахи непутевым сыном, несмышленым человеческим детенышем, за которым нужен глаз да глаз. Иногда казалось, что наличие мистического элемента в жизненном мельтешении — это единственное чувство дома, которое ему дано. И Каха наверняка испытывал к нему те же сентиментальные чувства. Просто проявлял он их исключительно в своей извращенной манере древней нечисти: показательно кряхтел, морозил пальцы, тырил чужие вещи, но при этом упорно, с преданностью привязанного пса таскался за Мишей из квартиры в квартиру и из комнаты в комнату. Хоть и возмущался. Разбудил его тихий щелчок дверного замка. За окном уже было совсем светло, город за стеклом гудел утренним трафиком. Серёжа вошел в комнату бесшумно, как кот. Миша приоткрыл один глаз, наблюдая, как старший Муравьев привычным движением стягивает через голову футболку и устало трет затекшую шею. Показались острые лопатки и неожиданно четкий рельеф спины, о наличии которого под безразмерными домашними вещами оставалось только догадываться. Бестужев хотел было подать голос, сказать, что сейчас встанет и уступит законное место, как и договаривались, но тело почему-то отказалось слушаться. Притворяться спящим вдруг показалось самой безопасной и стратегически верной идеей за последние несколько лет. Серёжа бросил взгляд на кровать, шагнул ближе и вдруг остановился, нахмурившись. Миша внутренне сжался, ожидая, что сейчас его с позором выгонят, потому что Каха все-таки снова учудил. Но Муравьев лишь наклонился и молча поднял с прикроватной тумбочки красную флешку. Миша точно оставил ее на кухонном столе, и Сережа точно это видел. О боже. Он медленно покрутил ее в пальцах, перевел долгий, очень задумчивый взгляд на спящего (или отчаянно притворяющегося таковым) Бестужева, затем на идеально заправленный уголок одеяла, который Миша во сне физически не мог так ровно подоткнуть. На лице Муравьева отразилась сложная гамма эмоций: от сугубо технического скепсиса до глубокого, философского смирения. — Каховский, отдай кота, — едва слышно пробубнел он, кладя вещи обратно на тумбочку. Он достал из шкафа запасной плед, бросил его на широкое кресло-мешок в углу комнаты и, свернувшись там калачиком, уснул быстрее, чем Бестужев успел осознать, что их с Кахой только что окончательно раскрыли — и, кажется, просто приняли как факт. Из-под кровати донеслось тихое, очень довольное урчание.

***

Пробуждение было возмутительно мягким. За последние несколько недель, наполненных скандалами, переездом и, что самое жуткое, Полей, Миша забыл, что сон может быть не только средством выживания, а ещё и удовольствием. Он приоткрыл глаза. Солнце уже вовсю заливало комнату сквозь полуприкрытые жалюзи. На часах было начало первого. Бестужев резко сел на кровати, с ужасом осознав, что бессовестно дрых полдня, оккупировав чужую территорию. Взгляд тут же метнулся в угол. Серёжа спал на кресле-мешке, наполовину укрывшись пледом. Одна рука безвольно свисала на пол, а сам он, лишенный своей привычной саркастичной брони и очков, выглядел замученным и… неожиданно уязвимым. Плед слегка сполз, снова открывая вид на лопатки и ровную линию позвоночника. Миша поспешно отвел взгляд, ругая себя за то, что пялится как пубертатный подросток. Нужно было уходить, пока хозяин комнаты не проснулся и не застал его за этим сомнительным занятием. Он осторожно, стараясь не скрипеть матрасом, спустил ноги на пол. Прямо перед ним, аккуратно, носочек к носочку, стояли кроссовки, которые он вчера бросил в коридоре. А рядом, в качестве недвусмысленного акта доброй воли и признания новой власти, стоял один Серёжин домашний тапочек, в котором лежал керамический кот. — Подлиза, — одними губами, беззвучно выдохнул Миша в пустоту под кроватью, наклонившись. Из-под ламината донеслось тихое, сытое посапывание. Каха явно был доволен собой и своей дипломатической миссией. Бестужев на цыпочках прокрался к двери, подхватив пару своей совершенно неуместной обуви, аккуратно нажал на ручку и выскользнул в коридор. К сожалению, была суббота, не было работы, и на кухне уже вовсю кипела жизнь: Ипполит, свежий, бодрый и отвратительно выспавшийся, гремел сковородкой, параллельно вещая что-то в голосовое сообщение. — О, ты не умер! — радостно возвестил он, заметив Мишу. — А ты где спал? Я утром за водой выходил, тебя на кухне не было. — Был, — не моргнув глазом соврал Бестужев, наливая в чайник воду. — Упал с уголка под стол и решил не возвращаться. Там прохладнее. — Ну ты и лох, — Поля сочувственно заулыбался, переворачивая яичницу. — Говорил же, надо было беруши покупать. — Да это ты лох полнейший. Я пока доделывал правки под твои симфонии, ты очень уж нежно Стасю просил не уходить к Антохе, — мстительно сообщил Миша, опираясь бедром о столешницу и скрещивая руки на груди. — А Стася, он в курсе? Поля побагровел так стремительно, что едва не слился цветом с кетчупом, который только что достал из холодильника. — Иди в жопу, чудовище. И нечего чужие сны подслушивать, извращенец! — Трудно не подслушивать, когда ты их совсем не скрываешь и вещаешь в диапазоне сирены, — парировал Бестужев, чувствуя себя немного отмщенным. Раздавшийся из коридора тихий, бархатистый смешок заставил их обоих вздрогнуть. Серёжа прислонился плечом к дверному косяку. Он был во вчерашней футболке, которая сейчас чуть сбилась набок, приоткрывая ключицу, а волосы влажно топорщились после недавнего умывания. Взгляд его был до неприличия внимательным, цепким и насмешливым. — Под столом, значит? — протянул Серёжа глубоким, слегка хриплым со сна голосом. Он неспешно отлепился от косяка и прошел на кухню, вторгаясь в личное пространство, чтобы усесться за стол и по привычке подтянуть к себе ноутбук, но не открыть. Поля, вывалив яичницу на тарелку, уселся напротив. — Интересный выбор. Особенно учитывая, что у нас под столом ламинат ледяной. — Я закаленный, — отозвался Миша, вцепившись в ручку чайника. — Верю. И очень аккуратный, — бережно добавил тот, улыбнувшись. — Я не умею так виртуозно заправлять кровати сквозь сон, не оставив ни единой складочки. Поля, до этого яростно уничтожавший яичницу, громко удивился и вытаращился на них так, будто у Серёжи внезапно выросла вторая голова. — Какие еще кровати? Миш, ты обманул меня? Ми-и-иш, — еще более издевательски протянул он, — ты че, спал у Серого? А он где спал? — На кресле-мешке, — любезно просветил его Серёжа. — Какой… занимательный совместный досуг. — Это потому что ты ночью ревешь, как раненый лось, и не даешь людям жить, — мерно пояснил брат. — В солидарность поспал бы сам тут. Знаешь, как спина потом болит? Ипполит возмущенно поперхнулся, но, осознав свою вину, благоразумно уткнулся в тарелку. Миша поставил перед Серёжей дымящуюся кружку с кофе и торопливо плюхнулся на стул вместе со своей. — Спасибо, — Серёжа обхватил ее длинными пальцами. — Почему меня не выпиздил сюда для профилактики? — поинтересовался все-таки Поля, не прожевав еду. — Наверное, потому что я хороший брат и гостеприимный хозяин. — Верим, — сомнительно покосился тот и взял телефон в руки, вмиг теряя интерес к происходящему. Слишком громко он клацал пальцами по экрану. Серёжа неторопливо сделал глоток черного кофе и перевел взгляд на Бестужева. В этом взгляде почему-то плескалось столько концентрированного, ироничного понимания, что Мише захотелось малодушно сползти под стол. К ледяному ламинату. Серёжа с тихим стуком опустил кружку на столешницу, чуть склонил голову набок и поинтересовался обманчиво будничным тоном: — Миша, а твой... питомец. У него имя есть? Или он предпочитает, чтобы к нему обращались исключительно по званию? Упс. Вся тщательно выстроенная система конспирации рухнула в одночасье, погребая под обломками остатки человеческого достоинства. Бестужев радостно хмыкнул. Удивительно проницательный человек, изумительно убежденный в его невиновности и отсутствии клептомании. — Какой питомец? — нахмурился Поля, не поднимая головы от телефона. — Миш, ты че, хомяка в тайне от меня завел? Или тараканов дрессируешь? — Такой. Который очень любезно приносит мне флешки в комнату, чтобы я их не потерял. И кота отдал. — Каха, — сдаваясь без боя, ответил Бестужев с легкой победной улыбкой. Конспиратор из него получился не самый сильный, но зато Полины диагнозы теперь не придется вывозить в одиночку. Тащить этот крест в одно лицо ему уже порядком надоело. — Грузин, что ли? — задумчиво спросил Серёжа. — От фамилии Каховский. Муравьев разулыбался. Где-то под кухонным уголком раздался отчетливый, полный горделивого достоинства скрип. Поля перестал печатать. Он тяжело, с чувством глубочайшей вселенской скорби вздохнул, заблокировал телефон и положил его на стол экраном вниз. На его лице читалось искреннее разочарование. — Ну вот зачем ты это сейчас сделал, Сереж? — с укором спросил Ипполит, откидываясь на спинку стула. — Ты просто взял и испортил мне всю малину своей этой валидацией. — В смысле? — Походу, Мишино неизлечимое безумие передается воздушно-капельным путем. Или каким вы там путем спите в одной комнате, — тучно выдохнул он. — Признать вас адекватным — выше моих сил. Это ж скука смертная. Но раз уж мы вскрыли карты... Поля резко развернулся к углу и обиженно гаркнул: — Каха! Вот скажи мне, почему ты годами показывал свою антипатию ко мне, а этому, — он ткнул пальцем в невозмутимого брата, — флешки прямо в постель носишь?! Где справедливость?! Ответом ему послужил резкий, точечный порыв ледяного ветра, который хлестнул Полю прямо по голым лодыжкам. Он ойкнул и рефлекторно поджал ноги под стул, бормоча проклятия о неблагодарной нечисти. Серёжа тихо, бархатисто рассмеялся.

Переменная

— Сегодня будет культурный вечер, — возвестил Поля, водружая на стол пачку чипсов. — Интеллектуальные дискуссии, обмен опытом, духовное обогащение. — Ты забыл добавить «литра четыре спиртосодержащего напитка и последующее падение в бездну маргинальности», — отозвался Сережа, не оборачиваясь. Ипполит метал по кухне нехитрую закуску с грацией суетливого бармена, готовясь к приему почетного гостя. Почетный гость возник на пороге вечером. Анастасий Кузьмин представлял собой зрелище монументальное в своей безобразности, что Мишу неоспоримо подкупало. Подкупало и веяние от него вокзальным вольнодумством и врожденным безразличием ко мнению других. Миша знал Стаса уже давно и привык к тому, что за этим фасадом из растянутых темных толстовок и небрежно собранного пучка скрывается совершенно безобидный, хоть и своеобразный персонаж. Стася. Миша знал Стаса исключительно как Стаса. В этот раз Стас приволок с собой внушительный пакет темного нефильтрованного и с порога заявил, что эта неделя высосала из него все соки, поэтому сегодня он намерен деградировать. Серёже было абсолютно, тотально всё равно на происходящее. Он всю неделю рвал жилы из-за горящих дедлайнов, заканчивая одну работу за другой, поэтому сегодня официально объявил забастовку своему ноутбуку и пребывал в энергосберегающем режиме. Спустя полчаса на кухне уже кипел горячий спор. Ребята, успев ополовинить запасы, с абсолютно серьезными лицами сцепились в дискуссии. Миша, забредший за водой, застал картину, от которой захотелось улыбнуться. Серёжа сидел на подоконнике, вытянув длинные ноги, бездумно смотрел в окно и всем своим видом демонстрировал полнейшую отстраненность от развернувшихся баталий. — ...нет, ну это же абсолютный пиздец! — эмоционально доказывал Стас, размахивая куском пиццы. — Они слили всё вообще ради фансервиса! Это предательство первоисточника, Поля, а мы все схавали. — Зато визуал какой, — парировал Ипполит, отпивая из бокала. — И вообще, надо мыслить шире, это адаптация для массового зрителя... Серёжа поднял взгляд на вошедшего Мишу, устало прикрыл глаза на секунду и выразительно кивнул в сторону коридора. — Пойдем, — тихо сказал он, спрыгивая с подоконника. — Я для этих высоких материй слишком приземленная челядь. Оставим мыслителей спасать мировой кинематограф. — Эй, вы куда? — попытался возмутиться Поля. — Не отвлекайся, — отмахнулся Муравьев-старший. Они эвакуировались в дальнюю комнату Ипполита, из которой Миша без зазрения совести стабильно сбегал. Здесь царила привычная обжитость, уже начавшая напоминать чудовищный бардак, но сейчас это казалось меньшим из зол. Серёжа бесцеремонно сдвинул ногой стопку каких-то комиксов с чужого матраса и со вздохом откинулся на спину, глядя в потолок. — Как же я устал, — просто сказал он, закидывая руки за голову. — Сегодня даже если кровавая резня там начнется, я к ним не подойду. Буду просто лежать и смотреть, как трескается краска на потолке. В этот момент Каха решил, что пора вносить свои коррективы в культурный вечер. Миша не привык скидывать на него вину за все вселенские беды, но за шкафом было подозрительно тихо, а на кухне громко разбилась посудина. Миша представил, как стакан Анастасия, только что наполненный до краев, вдруг сам собой плавно поехал по клеенке к самому краю, а Кузьмин, увлеченный спором, этого не заметил. Потом осколки разлетелись веером, а лужа подозрительно пахнущей жидкости начала медленно подползать к носкам Анастасия. Бестужев судорожно подбирал слова в поддержку Сереже, хотел посоветовать отдохнуть или дать номер настоящего Каховского, чтобы тот поехал вместе с ним на очередной ретрит чистить чакры, но Муравьев уже забыл, о чем говорил, и перескочил на другую тему: — Я, прикинь, понял, что это за Стася, только когда ты сказал что-то про его сны на кухне. — Странно, — усмехнулся Миша. — Поля не очень умеет в конспирацию. Особенно когда спит. Сережа фыркнул, и это было самое теплое, самое человеческое проявление его эмоций за весь вечер. — Значит, мы оба в курсе Полиных эротических фантазий о Стасе, — констатировал он, и в его голосе проскользнула опасная, дразнящая нотка. — Какой кошмар. — Су-у-ущий, — согласился Бестужев, но не выдержал и тихо рассмеялся, привалившись спиной к стене. — Думаешь, они до утра будут критиками кино? — Часа через два перейдут на обсуждение бывших и начнут петь. На кухне опять послышался грохот, за которым последовал возмущенный вопль Ипполита и густое, неразборчивое мычание Стаса. Миша напрягся, ожидая, что Серёжа всё-таки сорвётся вершить правосудие, но тот лишь поудобнее устроил затылок на скрещенных руках. — Правильно, — с удовлетворением сказал он, не отрывая взгляда от потолка. — Пусть помучает их, они заслужили. Правда, передай Кахе, пусть не бьет мне посуду. Завтра вычту из Полиной доли за коммуналку. — Он мирный. Ну, относительно. Просто... с характером. И он к тебе как-то сразу проникся, так что послушает. Обычно он людей ненавидит. Как ты можешь заметить. — Да ради бога, — пожал плечами Сережа, а потом вдруг осекся и слегка нахмурился. — Ой. Так вообще можно говорить ему? Ну, упоминать бога при… Миша искренне хихикнул, сползая по стене чуть ниже. — И это всё? — недоверчиво спросил он. — А что ещё? — Почему ты так спокойно реагируешь? — не менее спокойно поинтересовался Бестужев. — Ты ж технарь, открещивайся учебником физики, не знаю… — Вот именно, я технарь, — наставительно произнес Сережа. — Если в квартире пропадают и появляются вещи, а у тебя при этом предельно совестливое лицо, значит, есть переменная, которую я не учел. Домовой так домовой. Главное, чтоб ноут рабочий не трогал. А физика... ну, видимо, квантовая. Совестливое лицо, значит. Базовое доверие к миру или отсутствие инстинкта самосохранения, значит. — Я передам, — искренне пообещал он. — Но он вообще-то жуткий собственник. Так что считай, что ты теперь под его покровительством. — Переживу как-нибудь, — философски отозвался Муравьев. — Главное, чтобы он Полю не придушил во сне. Хотя... иногда я был бы не против. Откуда-то издалека донеслось очень тихое, но предельно красноречивое кряхтение. Каха, очевидно, брал пожелание на карандаш. На кухне снова что-то с грохотом упало, вызвав новый шквал нестройных философских дебатов. Серёжа даже не поморщился. Он продолжал сверлить взглядом облупившуюся краску на потолке, будто там транслировали самое захватывающее кино в его жизни, где фансервиса не было. Миша сидел рядом, привалившись спиной к стене и вытянув ноги, и чувствовал, как от этой чужой, тяжелой усталости его самого начинает клонить в сон. — Знаешь, что самое удивительное во всей этой ситуации? — голос Серёжи прозвучал почти гипнотически. — То, что они до сих пор не спалили кухню? — лениво предположил Миша, скосив на него взгляд. — Или то, что древний злыдень питает к тебе нежнейшие чувства? — То, что ко мне питают нежнейшие чувства, ни разу не удивительно, — Серёжа медленно моргнул и улыбнулся. — То, что ты меня совершенно не бесишь. Вы как-то очень органично вписались. Это прозвучало как высшая форма признания и сильно расслабило. Бестужев прикрыл глаза, вслушиваясь в отголоски этой фразы, и с неожиданной, почти пугающей ясностью вдруг обнаружил, что это абсолютно, тотально взаимно. В груди что-то мелко, болезненно дрогнуло. Для него, привыкшего выстраивать вокруг себя бетонный забор, «не бесишь» — это была практически декларация о дружбе народов. Или что-то поважнее. Для Муравьева, наверное, тоже. Они были знакомы не первый год. Собственно, сколько Миша дружил с Полей, столько на периферии и присутствовал Серёжа. Нельзя сказать, что Миша когда-то по-настоящему считал его занудой и скукой смертной — Серёжа всегда производил сильное впечатление, и Бестужев где-то на подкорке неизменно фиксировал, что он объективно очень симпатичный. Но тогда у Миши банально не было сил ни на восхищение, ни на возмущение, ни на элементарное любопытство. Последние несколько лет он вообще прожил в состоянии спасительной затуманенности и весьма ироничного безразличия. Кочевание по сомнительным квартирам, парочка бестолковых встреч (после которых даже посуду бить было лень — исключительно из нежелания потом подметать осколки), не так давно дописанный диплом и горящие дедлайны неминуемо схлопнули его эмоциональный диапазон до автоматизированного режима выживания. Жизнь периодически отвешивала ему подзатыльники, а Миша меланхолично поправлял воротник, философски вздыхал и брел дальше. В густом, ватном тумане просто не оставалось места для того, чтобы заглядываться на чужие профили или пытаться разгадать, что там прячется за Полиными родственными связями. Забавно, но именно сейчас, когда у него де-факто не было своего дома и он обитал на птичьих правах в чужой комнате, жизнь вдруг вошла в относительно мерную колею. Диплом уже дописался, на встречи не хватало авантюризма, подзатыльники просто оставляли слабую щекотку, а дедлайны… Беда хотя бы осталась одна. Забавно, но именно сейчас, на освободившееся место от неудач пришло любопытство. — Ты меня тоже не бесишь, — ответил он. Муравьев слабо улыбнулся с закрытыми глазами и, окончательно расслабив плечи, уснул. Миша без остановки пялился на настенные часы, показывающие восемь вечера, думал об усталости, трудоголизме и слушал шум изредка проезжающих машин через открытый балкон. Разглядеть друг друга в тумане многолетнего знакомства оказалось работой куда более кропотливой, чем казалось на первый взгляд. Для Миши этот туман был привычным и удивительно уютным в своей безнадежности. Последние годы он прожил в состоянии эмоциональной гибернации, где все звуки были приглушены, а краски вымыты до серости. Было не нервно терять ключи, не страшно менять квартиры и совершенно не обязательно чувствовать что-то, кроме усталости. Миша привык воспринимать себя как временное явление в чужих жизнях — человеческих, конечно. Сережа же, казалось, со своей стороны, наблюдал за процессом прозрения со смесью научного интереса и легкого недоумения. Они оба плохо спали — дедлайны, — садились за стол и разговаривали, изредка затихая и опуская макушки в мониторы. Ночные бдения на кухне быстро превратились в состязание по изощрённому забиванию пространства. Целенаправленные исповеди или долгие разговоры с наизнанку вывернутой душой не получались. Сам по себе получался ленивый, естественный обмен мыслями обо всем подряд. Получалось зацепиться за дурацкую новость в ленте, уйти в обсуждение псевдоинтеллектуальной хрени, плавно перешагнуть на особенности характера гадюки-хозяйки и закончить спорами о детских дурацких привычках. Иногда они всё-таки спорили, чаще — соглашались. И совсем редко всё это заканчивалось циничным разбором Полиных эротических снов про Стасю. Несколько раз Миша оставался спать в Серёжиной кровати. Несколько десятков раз он отнекивался и честно пытался улечься на жестком кухонном уголке. Несколько сотен раз чуть ли не с пеной у рта настаивал на том, что ему будет удобно в кресле-мешке. А один раз — самый туманный и необъяснимый — он даже проснулся с ним в одной постели. Рассвет за окном был грязного, неопределенного цвета. Миша открыл глаза первым. Солнце еще даже не думало вставать, в комнате стоял густой, тяжелый полумрак. Первое, что он зафиксировал, — это чужое, ровное тепло у себя за спиной. Серёжа лежал совсем рядом, закинув руку куда-то в район второй подушки, и спал тем самым страшным, глухим сном, какой страшно напоминает сон покойников. Когда Серёжа зашевелился, Бестужев не стал притворяться спящим — было глупо, да и поздно. Муравьёв открыл глаза, пару секунд неподвижно созерцал серый потолок, а потом медленно, с каким-то страдальческим стоном закрыл лицо ладонями. Он выглядел обезоруживающе домашним и растрёпанным. — Бля, — хрипло выдохнул Серёжа в ладони. — Извини. Я, походу, вообще потерял пространственную ориентацию. Помню, как закрыл ноут в четыре утра, а дальше — белое пятно. Ему явно было неловко. При всей своей внешней расслабленности, Серёжа строго чтил чужие границы, и этот незапланированный совместный сон явно выбил его из колеи. Он попытался сесть, вслепую нащупывая телефон на тумбочке, и Миша зацепился взглядом за его руки. Пальцы Серёжи мелко, едва заметно подрагивали от дикого переутомления — точно так же, как накануне на кухне, когда он остервенело добивал очередную работу. Мише этот симптом был почти родственником. — М, — Миша сонно выпутался из одеяла, садясь на край кровати. — Ты не брыкался… подушку не отнимал, ни про кого не стонал… Иначе я бы не выдержал. И это я здесь вообще-то не к месту. Всё нормально. Отдыхай. — Куда «отдыхай»... Мне правки сдавать к девяти, — проворчал Серёжа, но обратно на подушку всё-таки сполз. Миша тихо выскользнул в коридор. Под кроватью в этот момент кто-то сыто и очень согласно кряхтел. На кухне было подозрительно тихо, что значило Полино отсутствие и будний день. Бестужев занялся тем, что умел делать в состоянии зомби лучше всего, — включил чайник. Подумав, вытащил из холодильника яйца, сыр и хлеб. Через десять минут вовсю шкварчало масло. Кулинарный гений Миши в этот час ограничился банальной яичницей на поджаренном хлебе, но он был доволен исполнением доброго дела. Из коридора, шаркая тапочками, приплёлся очень уж несчастный Серёжа. Молча сел за стол, подперев щеку кулаком. Миша без лишних слов пододвинул к нему тарелку и огромную, почти литровую кружку с на редкость крепким чаем. — Ты меня осудишь, но я добавил сахар. Совсем немного, — признался он, прихватывая свою порцию и присаживаясь напротив. — Я читал, что если бахнуть глюкозки с крепким чаем, это взбодрит. Мама в детстве мне такой заваривала, когда я со школы очень уставший приходил. Серёжа посмотрел на еду, потом на Мишу, лениво сощурив глаза. На лице зияла бесконечная, глухая усталость. И какое-то странное, притихшее удивление. — В таком случае осуждать не буду, — горячая, приторно-крепкая жидкость прокатилась по горлу, и Серёжа зажмурился, шумно выдыхая. — Уже чувствую, как взбодрило, клянусь. Я готов покорять любые вершины, даже Кайлас, честно. Только когда солнце светить будет, а то сейчас как-то впадлу, и горло першит… Тяжелый, затяжной дождь убаюкивающе шуршал по железному карнизу, окончательно размывая очертания соседних пятиэтажек в сплошную акварельную мазню. Город за стеклом тонул в сырости, серости и первых утренних пробках, а сквозь узкую щель форточки долетал только свежий запах мокрого асфальта. — Ты уснешь на полпути. К аэропорту. Или умрешь. Серёжа фыркнул, поддевая кусок поджаренного хлеба, но спорить не стал. И зарождающаяся простуда, и сшибаемый с ног недосып точно мог бы привести к летальному исходу. Несколько минут тихий стук вилок и далекое, на редкость миролюбивое ворчание Кахи мешались с убаюкивающим звуком дождя. Миша почти медитировал. То ли причиной было совсем другое: Поля упылил на работу совсем ранним утром, не ставя город под угрозу сейсмической активности своим храпом. То ли причиной было неожиданное умиротворение мелкого злыдня. — Слу-у-ушай, Миш, — Серёжа отставил пустую тарелку и снова обхватил кружку обеими руками, глядя на него в упор. Действительно пободрел. Бестужев, конечно, сомневался в целительных способностях обычного чая, но результат был важнее и налицо. — А если я теперь каждое утро буду просыпаться под боком и прикидываться несчастным, ты меня всегда будешь кормить? Миша усмехнулся и из-за этого поперхнулся чаем. Муравьев задорно хихикнул его неуклюжести. — Смотря как сильно ты будешь прикидываться, — прочистив горло, отозвался тот. — Если начнёшь орать и стонать по воображаемым людям, я заберу Каху, и мы сбежим жить в переход. Каха весьма однозначно запротестовал, о чем свидетельствовал слабый холодок, пробежавший по босым ступням. — Обещаю вести себя прилично. Серёжа откинулся на спинку стула, задумчиво разглядывая дно пустой кружки. В его движениях появилась ленивая, немного вязкая плавность, присущая его привычному амплуа. Медленно он поднял глаза. — Ты знаешь, кстати, я сейчас такой сонный, будто пьяный сильно. Могу наговорить всякого. — Всяких гадостей, которые ты копил в себе, потому что гостеприимный хозяин? — Смотря что называть гадостями. Миша на секунду завис, переваривая чужую интонацию, лишённую ехидства, и попытался сообразить, где он успел накосячить за эти дни. — Не придумал, что ты можешь такого сказать, чтобы я посчитал это гадостью, — наконец честно признался Бестужев. — Ты сам-то считаешь это гадостью? — Нет. Вообще нет, — Серёжа слабо повёл плечом. — Мне кажется, и ты не посчитаешь. — Правильно кажется. — Ты же не знаешь наверняка. — Да знаю, — Миша усмехнулся. — Ты вообще не умеешь говорить гадости. Ты когда говоришь гадости, у тебя лицо такое, будто тебе очень смешно. Тем более, если это не гадость… Серёжа шумно выдохнул сквозь зубы и подался немного вперёд, опираясь локтями о столешницу. — Я сделаю сейчас максимально серьезное лицо, — он действительно попытался свести брови к переносице, но получилась какая-то очень уж печальная физиономия, и он тут же забросил это гиблое дело. — Ты знаешь, я хотел тебя поцеловать вчера, но ты очень увлеченно доказывал Поле, почему загнулись майя. Поля проникся, а я понял, что вклиниваться в экскурс со своими нежностями — это как-то некрасиво. Миша на секунду завис, уставившись в свою чашку так, будто там прямо сейчас зарождалась новая, куда более понятная форма жизни. С одной стороны, было приятно, что его лекции, подчистую подслушанные фоном в наушниках, кто-то слушал не только ради того, чтобы дождаться своей очереди сказать глупость. С другой — осознание, что он собственной душностью заблокировал себе поцелуй от Муравьева, отозвалось в груди глухим, почти физическим уколом скорби. Это ж надо было так стратегически просчитаться. Каха сейчас наверняка крутил пальцами у виска, причём пальцами обеих невидимых лап. — М… Я хотел поцеловать тебя позавчера, но ты очень устало забычковал лицом в стол, и я подумал, что мучить тебя своими нежностями — это как-то нагло, — откровенно поддержал Бестужев. — Я думал поцеловать тебя сегодня, но горло першит, и я не хочу тебя заражать. — Ты разве забыл, что я закаленный и охуенно выносливый парень? — Я помню. — Это аргумент? Это был неоспоримый аргумент, поэтому Сережа мерно поднялся и сделал небольшой шаг вбок, а Миша повторил за ним. Поцелуй вышел немного рваным от дикой усталости и удивительно заземляющим. Серёжа коснулся его губ осторожно, проверяя на прочность его готовность, а потом крепче прижал к себе. В груди Бестужева от этой близости что-то сладко дернулось, и пальцы как-то уж совсем осторожно погладили чужие лопатки. Слабый сквозняк шустро ухнул в дверной проем. Древнее зло явно зафиксировало разделение власти.