Офсайд

Первые дни были пыткой. Артём оказался безжалостным тренером. Он не давал ей поблажек, не сочувствовал её стонам и не слушал просьб остановиться. Он был как машина, настроенная на один-единственный результат. — Выше! — командовал он, стоя над ней, пока она, обливаясь потом, пыталась поднять ногу с утяжелителем. — Ты не бабочку на лугу ловишь! Ты должна взрываться! Твоё колено должно помнить, как это — работать! Кира ненавидела его в эти моменты. Ненавидела его спокойный, холодный тон. Ненавидела то, что он был прав. Каждое его слово било точно в цель, заставляя её мышцы гореть огнём, а зубы — скрипеть от напряжения. — Я не могу больше! — выдохнула она однажды, рухнув на мат после серии приседаний. — Можешь, — Артём даже не запыхался. Он протянул ей бутылку с водой. — Ты просто не хочешь. В тебе говорит не тело, а голова. Тело готово. Оно помнит, как играть. А вот здесь, — он легонько постучал пальцем по её виску, — сидит страх. Выгони его. Он бросил ей полотенце. — Встала. Ещё один подход. И она вставала. Она вставала, потому что его вера в неё была упрямее её собственной боли. Она вставала, чтобы доказать ему — и себе — что она всё ещё здесь. Постепенно ненависть начала трансформироваться. Она никуда не делась, но к ней примешалось что-то ещё. Уважение к его методу. Благодарность за то, что он не даёт ей утонуть в жалости к себе. И странное, почти забытое чувство — чувство локтя. Однажды вечером, когда за окном снова лил дождь, а клиника опустела, они сидели в пустом тренажёрном зале. Кира механически сгибала и разгибала ногу на тренажёре, а Артём сидел рядом на полу, прислонившись спиной к стене, и молча наблюдал. — Почему ты это делаешь? — тихо спросила она, не прекращая движения. — Ты же разрушил мою жизнь. Ты мог просто исчезнуть. Забыть. Артём долго молчал, глядя в тёмное окно, по которому стекали капли. — Потому что я разрушил и свою тоже, — наконец ответил он глухо. — Без футбола я никто. Петрович был прав: я играл против всех. А потом я остался совсем один. Я пытался напиться до беспамятства... не помогло. Он повернулся к ней. В полумраке зала его глаза казались огромными и тёмными. — Когда я увидел тебя там... на газоне... я умер вместе с тобой. Понимаешь? В тот момент я понял, что всё это время я ненавидел не тебя. Я ненавидел себя за то, что я такой идиот. Он усмехнулся невесело. — Реабилитируя тебя, я пытаюсь собрать по кусочкам себя самого. Может быть, если ты снова сможешь бегать... я смогу снова дышать. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом тренажёра и шумом дождя. Кира остановилась и посмотрела на него по-новому. Она увидела не капитана «Титана», не наглого эгоиста, а просто сломленного человека, который пытается искупить вину единственным доступным ему способом. Она слезла с тренажёра и подошла к нему. Протянула руку. — Вставай. Хватит жалеть себя у стенки. Артём удивлённо поднял на неё глаза и увидел на её лице тень той самой усмешки, которая раньше так его бесила. — Что? Тренировка ещё не окончена? У нас по плану балансировка корпуса. Он ухватился за её руку и рывком поднялся. — Ты тяжёлая. — А ты слабый. Давай-давай, Соколов. Покажи мне биомеханику удара ещё раз. Я хочу видеть этот «взрыв», о котором ты так много говоришь. Они стояли друг напротив друга в пустом зале. Между ними больше не было пропасти из вражды и вины. Была только общая цель и общая боль. И они начали работать снова. В этот вечер они не говорили о прошлом. Они говорили только о будущем. О том дне, когда она снова выйдет на поле. И он будет стоять рядом с ней в одной команде. Не как враг. Как капитан.