Сквозь пелену

***

      Вечер в поместье Олетус опустился быстро. Гости разошлись по спальням, едва погас последний луч за высокими окнами, и теперь коридоры принадлежали только теням и сквознякам. Сначала гасли свечи в холле, потом переставал скрипеть половицами дворецкий, а после тишина затапливала коридоры, подбираясь к каждой двери.       Он лежал на жёсткой кровати, закинув руки за голову и глядя в потолок, но сон не шёл. Слишком много лиц было за сегодняшним столом.       Там поместье Олетус давило на плечи. Дворецкий появлялся и исчезал бесшумно, словно просачивался сквозь стены. Он разливал вино по бокалам с церемонностью, граничащей с насмешкой, и ни разу не поднял глаз.       А Нортон смотрел на остальных гостей.       Девчонка-журналистка, Алиса, что ковырялась в тарелке, но цепким взглядом обшаривала каждого. За ужином она несколько раз порывалась что-то спросить, но слова застревали у неё в горле, как у человека, который боится услышать ответ.       Фредерик Крейбург — худощавый, в старомодном сюртуке с протёртыми локтями — молчал весь вечер и только крутил в пальцах пуговицу на манжете.       Мелли Плиниус прятала лицо под тканью. Она не притронулась к вину и ела мало.       И Орфей. Писатель, который смотрел на гостей как на черновик. Прикидывал, кого вычеркнуть первым. Он говорил мало, но каждое его слово падало точно в цель. У него была манера смотреть на собеседника не в глаза, а чуть выше — на лоб, на волосы — будто он читал невидимые строки.       Нортон сел, опустил босые ноги на холодный пол. Старые часы в холле отсчитывали секунды с монотонностью капели. Мысли не давали покоя: поместье обещало золото, но пока платило только тревогой. Он не верил в игры, не верил в гостеприимство аристократов и уж точно не верил людям, которые улыбались ему за ужином.       Недоверчивость — старая шахтёрская привычка — велела проверить каждый угол, прежде чем поворачиваться к нему спиной. Здесь беда могла прятаться за каждой портьерой, в каждой улыбке.       Он встал и бесшумно открыл дверь. Коридор встретил его прохладой и запахом старого воска. Никого. Тишина была абсолютной. Пол скрипнул под ногами — один раз, другой. Нортон замер, прислушиваясь. Никого.       Лестница встретила его скрипом половиц. Нортон спускался медленно, ставя ногу на край ступени, где дерево прилегало плотнее всего. Холл тонул в полумраке. Лунный свет сочился сквозь витраж над входной дверью, раскрашивая пол бледными пятнами.       Он спустился на первый пролёт и замер. В холле кто-то был.       Слева, в тени колонны, была дверь. Ничем не примечательная — тёмное дерево, медная ручка. Но из-под неё пробивалась тонкая полоска света.       Нортон нахмурился. Он уже собирался подойти ближе, когда дверь распахнулась.       Высокая фигура выскользнула из неприметной двери под лестницей. Человек двигался быстро, но с оглядкой, поправляя манжету и явно стараясь не шуметь. Орфей. В полумраке его лицо казалось вырезанным из старой кости — острое, бледное, с провалами глаз. Писатель замер на мгновение на пороге, оглянулся через плечо и плотно притворил створку, но не до конца. Видимо, спешил. Он не заметил Нортона, застывшего в тени верхнего марша. Секунда — и он быстрым шагом пересёк холл, закрывая за собой широккю дверь столовой.       Нортон выждал минуту. Две. Тишина. Сердце стучало ровно, но внутри уже проснулось чутьё на опасность и на чужие тайны. Что этот писатель делал в подвале? Что прятал?       Любопытство пересилило осторожность, и он двинулся вниз. Дверь под лестницей оказалась приоткрытой — Орфей в спешке не задвинул щеколду. Узкая каменная лестница уходила в темноту, и из её нутра тянуло холодом, сыростью и химическим запахом.       Он потянул дверь на себя. Она подалась без звука. Нортон спустился.       Подвал оказался больше, чем он ожидал. Низкий сводчатый потолок. Вдоль стен — деревянные стеллажи, уставленные колбами, флаконами, стеклянными банками с тёмным содержимым. В центре стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Тусклая масляная лампа горела на стене — видимо, Орфей не стал её тушить. Её тусклый свет делал комнату похожей на операционную.       Нортон подошёл к столу и окинул его взглядом. На пожелтевших листах виднелись формулы — химические, с вычеркнутыми и переписанными заново соединениями. Почерк был мелким, нервным, с резкими нажимами.       На краю стола, в стороне от бумаг, стояли флаконы. Четыре штуки, в ряд. Три из них были запечатаны сургучом и подписаны аккуратным, почти каллиграфическим шрифтом. А четвёртый — открыт. Жидкость внутри была цвета старого мёда, и от неё поднимался лёгкий пар — холодный, вопреки здравому смыслу.       Нортон протянул руку, вглядываясь в этикетку, и непроизвольно вдохнул.       Запах ударил в ноздри мгновенно. Сладкий, приторный, с горьковатой нотой — так пахнут увядшие цветы на болоте. Он был почти приятным, но за этой приятностью пряталось что-то чужое. Что-то, чего не должно быть в человеческих лёгких.       Нортон отдёрнул голову, но было поздно.       Пары уже осели в горле. Холодная, тяжёлая волна прокатилась по трахее, разлилась в груди, как ртуть, и устремилась выше — к вискам, к затылку, к глазам. В голове загудело.       Нортон пошатнулся и схватился за край стола. Флаконы звякнули. Лампа на стене качнулась, и тени по углам заметались, как вспугнутые крысы.       И тогда в кармане что-то зашевелилось. Сначала это было просто тепло — слабое, почти незаметное. Но за пару ударов сердца оно превратилось в жар, пронзивший бедро.       Магнит.       Он всегда носил его с собой. Метеоритный камень, подобранный в обвале, когда товарищи по бригаде ещё дышали, а мир ещё не сузился до точки в конце тёмного штрека. Магнит был холодным всегда. Но сейчас он горел.       Нортон сунул руку в карман и выдернул камень наружу. Тот пульсировал, как живое сердце. От него исходило мертвенное свечение, болотный огонёк в шахтёрской ладони. Кожа на ладони покраснела, но он не мог разжать пальцы. Камень словно прилип.       В глубине магнита закружились образы. Сначала смутные тени, потом чётче.       Нортон поднёс магнит ближе к глазам. Зрачки расширились — от наркотика, от ужаса, от невозможности. Поверхность камня больше не была матовой. Она стала зеркальной, как отполированная сталь, но отражала не его лицо.       Там был другой человек.       Узкое лицо. Высокие скулы. Рыжие волосы, уложенные в старомодную причёску. Сюртук с высоким воротником. И глаза — его собственные глаза, но смотрящие из чужого лица. Человек улыбался. Улыбка была театральной, профессиональной, как у актёра перед выходом на сцену.       — Кто... — хотел спросить Нортон, но голос сорвался.       За спиной двойника, в глубине камня, проступила афиша. Золотые буквы поплыли перед глазами. И ниже — театральный занавес, распахнутый на сцену.       Гул в голове усилился. В висках застучало. Тьма в подвале стала плотной, осязаемой — она наваливалась со всех сторон, как шахтная порода в день обвала. Комната поплыла. Нортон попытался удержаться за стол, но пальцы соскользнули. Тело становилось чужим, ватным, а гул магнита нарастал, заполняя черепную коробку.       Он должен был уйти. Должен был выбраться из подвала, пока наркотик не захватил мозг полностью.       Нортон рванулся к лестнице.       Он не помнил, как выбрался из подвала. Ступени уходили из-под ног. Он хватался за стены, обдирая ладони, и считал шаги: один, два, три, — лишь бы не провалиться, лишь бы удержать ускользающее сознание. Несколько раз он хватался за перила, чтобы не упасть, и каждый раз магнит в ладони вздрагивал, посылая по руке электрические разряды. Коридор наверху качался, как палуба корабля. Дверь его комнаты — он узнал её по цифре на медной табличке — показалась бесконечно далёкой.       Он ввалился внутрь, толкнув створку плечом, и, не раздеваясь, рухнул на кровать, лицом вниз, даже не сняв ботинок. Магнит выпал из ослабевших пальцев и закатился под подушку, но его пульсация теперь билась уже внутри — в крови, в костях, в самой сердцевине мозга. Сознание таяло, утекало, как вода сквозь пальцы.       И тьма поглотила его.