Сквозь пелену

***

      Реальность лопнула.       Один миг — и мир перевернулся, вывернулся наизнанку. В глаза ударил свет — ослепительный, отражённый в начищенных канделябрах и отполированном мраморе пола. В уши ворвался гул десятков голосов: смех, обрывки фраз, шорох юбок, стук каблуков. В ноздри шибанул запах — густой, приторный, многослойный.       И в довершение всего — боль. Острая, пронзительная, как удар кайла по виску, пульсирующая от затылка к глазницам и обратно.       Нортон зажмурился. Острая, пронзительная, она ввинтилась в висок, прошла сквозь глазницу, растеклась по затылку расплавленным свинцом. Вцепился пальцами в первое, что подвернулось под руку — что-то мягкое, обитое бархатом, — и замер, пытаясь переждать волну тошноты. Сердце колотилось где-то в горле, а может, и вовсе не в горле, а в чужом теле, которое он ощущал сейчас как-то неправильно, как костюм, сшитый не по мерке.       — Мистер Рональд? Мистер Рональд, да что с вами?!       Женский голос прорезался сквозь гул. Кокетливый, с лёгкой, почти декоративной тревогой — той, что рождается не из искреннего испуга, а из нежелания терять внимание собеседника.       Он разлепил веки. Мир качнулся и встал на место — ненадёжно, как декорация, которую вот-вот уронит неосторожный рабочий сцены.       Перед ним стояла женщина. Рыжие локоны, уложенные в замысловатую причёску, напоминавшую то ли раковину, то ли птичье гнездо. Слишком яркие, слишком алые губы, растянутые в улыбке, за которой пряталось что-то оценивающее, прикидывающее. В руках она держала веер — нелепый, кружевной, совершенно бесполезный в помещении, — и обмахивалась им с особой манерностью.       — Мистер Рональд? — повторила она с нажимом, и улыбка её слегка потускнела. — Вы бледны, как полотно! — сказала она, и её голос, кажется, подразумевал, что бледность эта должна быть ей комплиментом. — Может, позвать врача? Или... — она чуть наклонилась вперёд, и волна её духов ударила Нортону в нос так сильно, что к горлу подступила тошнота, — принести вам воды? Вина? Вы сегодня играете, и я так жду вашего выхода...       Рональд. Имя резануло слух. Нортон открыл рот, чтобы ответить что-то вроде «Вы ошиблись, я не...» — но слова застряли в горле.       Он опустил глаза.       Руки, вцепившиеся в бархатную спинку кресла, были чужими. На мизинце — тонкий золотой перстень с каким-то мутным камнем, безвкусный, кричащий о богатстве. Рука аристократа.       Нортон судорожно вдохнул. Воздух в лёгких отозвался странно, будто сами лёгкие были другой формы. Он отдёрнул пальцы от бархатной спинки, словно та жглась, и его качнуло. Рыжеволосая незнакомка испуганно отступила на шаг, и её веер снова хлопнул, раскрываясь, — теперь она прикрывала им рот, словно защищаясь. Словно бледность Рональда могла быть заразной.       — Мистер Рональд? — повторила она, уже менее уверенно.       — Нет! — выдохнул он резче, чем хотел. Голос — его голос? — прозвучал глубоко, с ленивой баритональной ноткой, которой у Нортона Кэмпбелла отродясь не водилось. Он осёкся. В висках застучало сильнее.       — Просто... голова, — выдавил он, стараясь говорить медленнее. Каждое слово давалось с трудом, будто язык привыкал к новой форме рта. — Ничего страшного. Пройдёт.       И, что было ещё хуже, тело его — чужое тело, понял он с нарастающим ужасом, — само расправило плечи. Само развернуло спину. Само растянуло губы в обаятельную, беззаботную улыбку, от которой рыжеволосая незнакомка немедленно расцвела ответной.       — Прошу прощения, мадам, — произнёс голос Рональда. — Минутная слабость. Духота, знаете ли. Перед премьерой всегда душно.       Слова вытекали изо рта сами. Нортон слушал их и холодел. Он не хотел извиняться. Он не хотел говорить о духоте. Но тело — чужое тело — действовало само.       Женщина понимающе закивала и её тревога растаяла. Она, казалось, снова защебетала — что-то о спектакле, о том, как она ждала этой премьеры, о том, что непременно будет сидеть в первой ложе... Нортон не слушал. Его взгляд, дикий и затравленный, метался по фойе, выхватывая детали одну за другой.       Мраморные колонны, уходящие в высоту, где терялись остатки дневного света, просачивающегося сквозь витражи. Огромная хрустальная люстра, свисавшая с потолка, как золотой водопад. Бархатные портьеры, канделябры, зеркала в тяжёлых рамах... И люди. Десятки или сотни людей в дорогих нарядах.       И афиша.       Огромная, в два человеческих роста, она висела на стене прямо напротив, и золотые буквы горели в свете свечей, как расплавленный металл.       «Нити Атропос»       Премьера!       В главных ролях: Рональд из Ниццы, Леди Белла.       Рональд из Ниццы.       Имя ударило под дых, вышибло воздух. Нортон застыл, уставившись на афишу, и мир вокруг на мгновение замер. То самое лицо, тот самый человек, которого он видел в магните, как отражение в мутной воде. Теперь он смотрел на мир его глазами. Он был внутри. Воронка в груди закрутилась с новой силой, и где-то на границе сознания пронеслось: «Наркотик. Галлюцинация от наркотика. Всё это — бред, просто бред...»       Но бред был слишком реальным. Слишком громким. Слишком детальным.       — ...так что я буду ждать, мэтр Рональд! — пропела рыжеволосая и, пошелестев юбками, удалилась. Нортон даже не заметил, когда она ушла. Он стоял перед афишей, как вкопанный, и его чужое лицо, должно быть, выглядело сейчас странно — без обычной ленивой усмешки, без всегдашнего снисходительного прищура.       — Мистер Рональд, ваш выход через тридцать минут!       Голос прорезался откуда-то из глубины коридора. Нортон дёрнулся, обернулся и увидел паренька в униформе посыльного, который уже мчался дальше, даже не дожидаясь ответа. А мимо него — боже, сколько же здесь людей! — текли, спешили, суетились, что-то несли, кричали, смеялись. Гул стоял такой, что у Нортона заломило в висках с новой силой.       И вся эта толпа, весь этот водоворот лиц и голосов — он вращался вокруг вокруг Рональда.       Чужое тело уже разворачивалось и несло его прочь от афиши, через фойе, мимо колонн, в лабиринт кулис.

***

      Кулисы встретили его хаосом. Каждый человек здесь знал своё место и своё дело — и каждый при этом куда-то бежал, что-то нёс, с кем-то перекрикивался. Нортон не знал никого.       Рабочий в пыльном фартуке пробежал мимо, волоча за собой секцию декорации — нарисованное окно, облупившееся по краям. За ним спешила женщина с охапкой каких-то лоскутов, прижимая их к груди, как младенца. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и звонкий девичий голос крикнул: «Костюм леди Беллы готов? Она опять опоздает!» — а потом ещё чей-то бас, густой и недовольный, что-то ответил, но слов было не разобрать.       И все они смотрели на него. Обращались к нему. Говорили с ним.       — Рональд, вы не видели реквизит для второго акта? Там шарф куда-то запропастился! — крикнул кто-то справа, и Нортон машинально повернул голову, но увидел лишь спину убегающего рабочего с кипой каких-то тряпок. Мимо пробежала девушка в чепце, с корзиной, полной бутафорских цветов, и бросила на ходу:       — Мистер Рональд, костюмерша передаёт, что ваша жилетка будет готова через четверть часа, не позже!       А следом, из бокового прохода, высунулся парень с сальными волосами и масляной лампой в руке:       — Мистер Рональд, там леди Белла опять рыдает в гримёрке! Может, вы с ней поговорите? Вы ж умеете...       Нортон кивал. Он шёл, и люди расступались перед ним, и каждый считал своим долгом что-то сказать, что-то спросить, что-то доложить. А Нортон не понимал. Ни-че-го. Слова долетали до его ушей, но рассыпались, как сухая глина, не оставляя смысла.       — Рональд, мадам Крото спрашивает, будете ли вы на прогоне третьей сцены? — окликнул женский голос слева. Нортон моргнул — и перед ним уже стояла девушка с блокнотом в руках, в круглых очках, с деловито поджатыми губами. Она ждала ответа. Ждала, глядя на него снизу вверх, и в глазах её не было сомнения, что он сейчас скажет «да» или «нет», или отпустит какую-нибудь шутку, или кивнёт с ленивой грацией, как всегда.       Нортон открыл рот. Чужой голос ответил:       — Посмотрим, как пойдёт. Не загадывай, милочка.       Улыбка. Лёгкий, почти неуловимый кивок. И девушка упорхнула, удовлетворённая ответом. А Нортон остался стоять, чувствуя, как внутри него закипает паника. Он хотел схватить её за плечи и заорать: «Где я?! Что это за место?! Как мне выбраться отсюда?!» — но тело, как отлаженный механизм, уже несло его дальше по коридору с уверенностью человека, который провёл в этих коридорах годы. Плечи держались ровно. Голова была поднята. Взгляд — рассеянный, ленивый, барский — скользил по лицам, не задерживаясь ни на ком.       Нортон внутри себя сжимался всё сильнее. Ему казалось, что он заперт в клетке из плоти, которая движется сама по себе. И где-то наверху, за невидимыми нитями, стоит кукловод и посмеивается.       Ноги сами шагали по ковровой дорожке, что вышла в коридор. Нортон попытался остановиться — и не смог. Ноги шли. Он попытался свернуть в сторону — мышцы дёрнулись, но тут же вернулись к заданному курсу.       «Ладно», — сказал он себе, сжимая зубы. «Ладно. Паника не поможет. Дыши. Думай. Наблюдай».       Где-то вдалеке, приглушённый стенами, звучал рояль — кто-то репетировал гаммы. С потолка, из-под самых балок, свисали верёвки и тросы, и на одной из них покачивался забытый рабочий фонарь.       И люди текли мимо бесконечным потоком. Двое актёров в напудренных париках, оживлённо спорящих о чём-то прямо посреди коридора. Мальчишка-посыльный снова промчался мимо, лавируя между взрослыми, как увёртливая рыбёшка. И все они, все до единого, обращались к нему — к Рональду — с той особой смесью почтительности и фамильярности, которую заслуживают только звёзды.       — Рональд, директор просил передать, что сбор труппы перед началом — в пять...       — Мистер Рональд, вы не видели леди Беллу? Она опять пропустила репетицию, и мадам Крото рвёт и мечет...       И каждый раз — кивок. Улыбка. Лёгкое, обаятельное движение головы. Тело Рональда работало, как идеальная машина лжи. Очаровывало, не прилагая усилий, улыбалось каждой женщине так, будто та была единственной в мире, и каждому мужчине — так, будто они были старыми приятелями. И ни одна душа в этом коридоре не заметила, что за этой улыбкой — пустота. Что внутри Рональда из Ниццы сейчас захлёбывается паникой шахтёр, который знать не знал ни о каком театре.       Нортон смотрел на всё это и чувствовал, как к горлу подкатывает горечь.       Он заставил ноги замедлиться. Автопилот на мгновение дрогнул — то ли уступил, то ли просто не знал, куда идти дальше. Нортон свернул в боковой проход, менее людный, миновал склад декораций, где громоздились фанерные деревья и картонные колонны.       Нортон сделал ещё шаг, уходя в эту тень, и, наконец, остановился. Прислонился плечом к стене. Закрыл глаза. Выдохнул.       Тишина. Относительная. Сквозь стены всё ещё доносился гул голосов, но здесь, в тени декораций, он был приглушён, как под толщей земли.       Нортон стоял и дышал. Чужое сердце билось в чужой груди — ровно, спокойно, без намёка на панику. Это бесило. Его собственное сердце, оставшееся где-то в другом мире, колотилось бы сейчас где-то у горла. А это — чужое, холёное — даже не участило ритм.       — Я в порядке, — прошептал он сам себе, просто чтобы услышать голос. — Я в порядке.       Голос прозвучал чуждо. Слишком уверенно для человека, который не в порядке.       Он открыл глаза, услышав в дальнем конце коридора громкий голос. Его взгляд уцепился за два силуэта.       Первый — парень. Молодой, светловолосый, с буйными кудрями, которые, казалось, никакая шапочка каскадёра не могла приручить. Он был в обтягивающем трико и весь дрожал от едва сдерживаемых эмоций. Его голос, резкий и звонкий, почти срывающийся, разносился по закутку, отскакивая от стен:       — ...и она опять репетировала одна ночью! Одна, Смарти! На этой несчастной платформе! Я тебе говорю — она стояла там, вся бледная, и повторяла этот проклятый танец, а внизу никого, ни души! Ни души! А потом пришёл Скрудж и сказал, что она бездарность, что она никогда не сравнится с Лахезис, и она опять плакала, Смарти!       Вторая — девушка. Невысокая, в костюме для работы, с подоткнутой рубашкой под жакет. Её усталое лицо казалось удивительно живым. На переносице у неё красовалось пятно машинного масла — видимо, она тёрла нос, не заметив, что руки грязные, — и в руках она держала гаечный ключ. Смарти Пэнтс — имя всплыло само.       — Тише, Воробей, тише, — прервала его девушка. Голос у неё был спокойным. — Сейчас опять набегутся на твой крик.       Она стояла, чуть наклонив голову к плечу, и смотрела на Воробья — а это был именно Воробей, каскадёр, звезда антрактов, — и в её взгляде не было ни жалости, ни раздражения. Только внимание.       Нортон замер. Прижался спиной к стене и стал слушать. Что-то в этом парне, в этом Воробье, царапало его изнутри. В его голосе звучала отчаянная нота, которая бывает только у людей, привыкших защищать то, что им дорого. И ещё — глаза. Ярко-голубые, горящие, они смотрели на подругу с мольбой и требованием одновременно. Он ждал, что она скажет. Ждал, что она подтвердит его правоту.       — Смарти, ну ты же понимаешь, — Воробей понизил голос, но не убавил напора. — Её же доводят. Скрудж её пилит каждый день, сравнивает с Лахезис, говорит, что она бездарность. Крото смотрит на неё, как змея. А остальные просто... просто мимо проходят! И она же сорвётся! Рано или поздно сорвётся — физически или душевно! И никто, никто ничего не делает!       Девушка положила гаечный ключ на ближайший подоконник и вытерла руки о тряпку, что вытащила из кармана.       — Я понимаю, — сказала Смарти тихо. — Я всё понимаю. Но что ты предлагаешь? Пойти к директору? Ты знаешь, чем это кончится. Пойти к Рональду? — она фыркнула, и в этом коротком звуке было больше скепсиса, чем в иной часовой речи. — Рональд только улыбнётся и скажет: «Не принимай близко к сердцу, дружище». Ты же его знаешь.       Воробей сжал кулаки. Плечи его напряглись, и на мгновение Нортону показалось, что он сейчас ударит стену — но нет. Не ударил. Только выдохнул сквозь зубы, длинно и прерывисто.       — Я знаю, — сказал он глухо. — Я знаю, что он ничего не сделает. Но я думал... думал, может, хоть кто-то...       Смарти покачала головой и перевела взгляд в глубь коридора. Её губы сжались в тонкую линию, когда она заметила Рональда в тени.       Воробей взмахнул руками и замер. Проследил за взглядом подруги и, медленно повернувшись, увидел Рональда. Голубые глаза расширились — сначала от неожиданности, потом от странной, почти детской надежды. Он выпрямился и шагнул вперёд, навстречу.       — Рональд! — окликнул он. Голос дрогнул, но тут же окреп, зазвенел. — Вы слышали? Вы слышали, что я сказал? Про Беллу?       Он хотел сказать: «Я не знаю, кто такая Белла, но если её травят, это неправильно». Хотел сказать хоть что-то настоящее, что-то от себя, а не от проклятого автопилота, который управлял этим телом.       Но мышцы лица дёрнулись — и автопилот снова взял своё. Уголки губ поползли вверх, складываясь в ту самую ленивую, обаятельную, ничего не обещающую улыбку, от которой у Воробья что-то погасло в глазах. Плечи Рональда дёрнулись в лёгком, небрежном пожатии.       — Воробей, ты опять за своё.       Нортон внутри себя закричал. Но снаружи ничего не изменилось. Снаружи Рональд из Ниццы продолжал улыбаться.       — Успокойся, дружище, — сказал Рональд. — Не принимай всё так близко к сердцу. Белла — взрослая девочка, она сама разберётся. А ты лучше побереги силы. Спектакль через двадцать минут.       Слова упали в тишину коридора, как камни в колодец. Воробей замер. Его лицо — открытое, живое, такое непохожее на маску Рональда — дрогнуло. Нортон хотел заткнуть этот проклятый чужой рот, хотел закричать Воробью: «Я слышал! Я всё слышал! Я не он!» — но тело не слушалось. Улыбка держалась. Глаза смотрели с ленивым превосходством.       — Но, Рональд...       — Спектакль через двадцать минут, — повторил тот с нажимом, и в его голосе прорезалась сталь. — Иди готовься. Смарти, — он перевёл взгляд на девушку, и та выпрямилась, — проследи, чтобы он не натворил глупостей. Ты же знаешь, какой он у нас... впечатлительный.       Девушка молча кивнула. Она посмотрела на Рональда — на Нортона — долгим, изучающим взглядом. На мгновение Нортону показалось, что она увидела какую-то трещину или неправильность. Она чуть склонила голову набок, прищурилась — и Нортон почувствовал, как внутри него всё сжалось.       Но Смарти ничего не сказала. Только взяла Воробья за локоть — мягко, но настойчиво — и потянула его мимо Рональда, в сторону кулис.       — Идём, — сказала она негромко. — Не сейчас.       Воробей не сопротивлялся. Он позволил увести себя, но на прощание бросил на Рональда ещё один взгляд — горячий, отчаянный, полный невысказанного.       Нортон остался один.       Он стоял посреди закутка, в окружении пыльных декораций, и смотрел в спину удаляющемуся Воробью. Что-то внутри него оборвалось и теперь болталось на честном слове. Он хотел окликнуть его. Хотел догнать. Хотел сказать... что угодно! Всё, что угодно, лишь бы стереть это выражение с лица парня — выражение человека, которому только что дали пощёчину и назвали её дружеским похлопыванием по плечу.       Но тело не слушалось. Тело уже разворачивалось, поправляло манжеты и шагало в противоположную сторону — туда, где, судя по всему, находилась гримёрка Рональда.

***

      В гримёрке он рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Напротив, на стене, висело зеркало в тяжёлой, потемневшей от времени раме. Из зеркала на него смотрел Рональд из Ниццы. Рыжеватые волосы, всё ещё безупречно уложенные, хотя день уже клонился к вечеру. Впалые скулы, придававшие лицу измождённое, аристократическое выражение. Тонкая челюсть. Глаза — светлые, с ленивой поволокой, но сейчас в них стояло то, чего Нортон никогда не видел в этом лице раньше. Ужас.       И это лицо было ему отвратительно.       — Ты ни черта не понимаешь, — прошептал Нортон чужим голосом. — Ты, чёртов красавчик, ты ничего не видишь дальше своего носа. У тебя парень под боком кричит о помощи, а ты... улыбаешься. Улыбаешься и проходишь мимо.       Нортон опустил руки и снова посмотрел в зеркало. В зеркале Рональд смотрел на него — и в его глазах всё ещё стоял ужас.       — Если ты меня слышишь, — сказал Нортон тихо, — то знай: я — не ты. Я не хотел так с ним. Я вообще не знаю, что здесь происходит.       Рональд в зеркале молчал.       — Но я здесь застрял, — продолжил Нортон. — И пока я здесь, я не позволю тебе обращаться с людьми как с грязью. Ты меня понял?       Звенящая тишина встретила его слова.       Нортон поднялся на ноги. Чужое тело наконец-то начало подчиняться ему — или это ему только казалось. Он подошёл к столику, взял кисточку для пудры, повертел в пальцах и положил обратно. Поправил воротник. Расправил плечи — на этот раз сам.       В дверь постучали.       — Рональд! Ваш выход через пять минут!       — Иду, — ответил голос Рональда из Ниццы. И, прежде чем выйти, бросил последний взгляд в зеркало.       Рональд в зеркале больше не выглядел испуганным. Он выглядел так, словно его что-то грызло изнутри.

***

      Дверь гримёрной закрылась за спиной с мягким стуком. Нортон шагнул в коридор и на мгновение замер, давая глазам привыкнуть к полумраку. После яркого света здесь было почти темно — только масляные лампы на стенах отбрасывали дрожащие, неровные тени.       И снова — суета. Те же рабочие, те же костюмерши, те же люди с охапками реквизита. Но теперь Нортон смотрел на них иначе. Он больше не пытался понять каждого. Он искал глазами только одно лицо.       Светлые кудри. Голубые глаза.       Воробья нигде не было.       — Мистер Рональд! — окликнули его. Молоденькая костюмерша с булавками во рту махала ему рукой. — Жилетка готова, я повесила её у входа на сцену! Не забудьте переодеться перед вторым актом!       Тело Рональда кивнуло — небрежно, почти не глядя. Он двинулся дальше по коридору, и чем ближе подходил к кулисам, тем громче становился гул зрительного зала.       У поворота к главной сцене он заметил леди Беллу. Та стояла у стены, вжавшись плечами в пыльный бархат портьеры, и нервно теребила край своего красного шарфа. Лицо её было бледным, почти фарфоровым, а расширенные зрачки делали глаза похожими на два тёмных омута.       Нортон замедлил шаг. Он не знал, что сказать. Точнее, знал, но тело — чужое, проклятое тело — снова могло вмешаться.       — Леди Белла, — произнесли его губы, и на этот раз голос прозвучал почти нормально. Почти как его собственный — если забыть о глубине и бархате. — Вы в порядке?       Она подняла глаза. В них плескался страх, такой непривычный для звезды театра.       — В порядке? — она нервно усмехнулась. — Конечно, в порядке. Я всегда в порядке. Вы же знаете, Рональд. Прима должна сиять.       — Прима — да, — сказал он медленно, и вдруг почувствовал, как автопилот на долю секунды отпустил вожжи. — Но вы... ты... Ты не обязана сиять всё время.       Белла замерла. Её пальцы, теребившие шарф, остановились. Она вгляделась в его лицо с таким выражением, будто увидела незнакомца.       — Что ты сказал?       Нортон открыл рот, чтобы повторить, но мышцы лица снова дёрнулись, горло перехватило, и голос Рональда, ленивый и чуждый, произнёс:       — Я сказал: ты не обязана сиять всё время... потому что у тебя есть для этого софиты. Расслабься, дорогуша. Спектакль через пять минут. Ты же не хочешь, чтобы Скрудж снова на тебя орал.       Она моргнула. Что-то в её лице потухло — та крохотная искра удивления и надежды, которая только что вспыхнула. Она отвела взгляд, и её губы сжались в горькую линию.       Нортон внутри себя заскрежетал зубами.       — Белла... — начал он снова, уже своим усилием, но она покачала головой.       — Не надо, Рональд. Ты прав. Софиты есть софиты. — Она поправила шарф резким, почти злым движением и, не глядя на него, быстрым шагом ушла в сторону сцены.       Он проводил её взглядом. Внутри бушевала злость. Проклятое тело опять вырвало у него голос.       Из-за угла, с другой стороны, он заметил движение. Воробей стоял в десяти шагах, у штабеля ящиков, и смотрел прямо на него. Его голубые глаза были серьёзны и печальны. Он видел эту сцену. И в его взгляде Нортон прочитал то же самое разочарование, что и у Беллы.       Рядом с Воробьём, как всегда, была Смарти Пэнтс. Она положила ладонь на плечо друга и едва заметно покачала головой.

***

      Спектакль начался.       Он вышел на сцену — и свет софитов ударил в лицо, ослепляя до рези в глазах. Тело Рональда играло. Играло блестяще, надо отдать ему должное. Оно двигался по сцене легко, почти танцуя, и каждое его движение было отточено годами репетиций. Реплики лились потоком, жесты были точны, улыбка — обворожительна. Партнёры по сцене получали свои реплики, зрители смеялись и замирали в нужных местах.       А Нортон смотрел.       Леди Беллу порхала по сцене, как раненая птица: движения были слишком резкими и нервными, но всё ещё прекрасными. Она прижимала к груди красный шарф, будто он был её единственной защитой. А директор Скрудж, который стоял в тени противоположных кулис, не сводил с неё глаз. Его рот кривился в недовольной гримасе каждый раз, когда она брала не ту ноту. Зрительный зал, где в темноте поблёскивали бинокли и бриллианты, и никто, ни одна душа, не видела того, что видел Нортон.       А на самом краю сцены, за штабелем декораций, стояли Воробей и Смарти Пэнтс.       Воробей смотрел только на Беллу. Его лицо было бледным, а глаза горели тем самым отчаянным, преданным огнём, который Нортон запомнил. Каждый раз, когда Белла подходила слишком близко к краю платформы, Воробей вздрагивал. Каждый раз, когда её голос срывался на высокой ноте, он сжимал кулаки.       Смарти стояла рядом. Она не смотрела на сцену вообще. Она смотрела на Воробья. Иногда она касалась его локтя — легко, почти невесомо, — и тогда Воробей чуть выдыхал, чуть расслаблял плечи, но глаз от Беллы не отводил.       Финальная сцена. Аплодисменты. Поклоны. Белла улыбалась залу своей фарфоровой улыбкой, но Нортон видел — под ней пустота. Когда она проходила мимо него за кулисы, их плечи едва не соприкоснулись. Она не подняла глаз. Он хотел окликнуть её, но голос Рональда, поздравлявшего партнёров с премьерой, уже заглушил его собственный порыв.       Зрители разошлись, оркестровая яма опустела, софиты погасли, актёры разбрелись по гримёрным. В этой тишине слышно было, как оседает пыль на бархатные кресла и как потрескивают остывающие свечи.       Нортон шёл по пустому коридору, сам не зная куда. Тело Рональда устало — он чувствовал эту усталость в ногах, в плечах, в саднящем горле, — но автопилот, кажется, тоже выдохся и больше не тащил его в гримёрную.       Заворачивая за угол, он нашёл Воробья и Смарти. Парень сидел на полу, привалившись спиной к стене, и закрывал лицо руками. Его плечи дрожали — беззвучно, без единого всхлипа. Смарти же сидела рядом, скрестив ноги, и держала его за руку. Она ничего не говорила. Только держала.       Услышав шаги, она подняла голову. Воробей тоже опустил руки — и Нортон увидел его лицо. Заплаканное. Опухшее. Но глаза — те самые голубые глаза — смотрели твёрдо, с вызовом, словно он ждал, что Рональд сейчас скажет очередную колкость, и был готов принять удар.       — Вы что-то хотели? — спросил Воробей хрипло.       Нортон остановился в трёх шагах от них. Он смотрел на Воробья — на его мокрое лицо, на сжатые кулаки, на то, как побелели костяшки, — и внутри него всё кипело.       «Я не он. Я слышал тебя».       Вот что он хотел сказать. Вот что он пытался выдавить из себя — слова, которые жгли язык, рвались из горла, требовали выхода.       — Воробей, — начал он, и на этот раз это был он сам, не автопилот. — Я...       Лицо Воробья дрогнуло. Он подался вперёд, ожидая его слов.       Нортон открыл рот. И тело перехватило контроль.       — Ничего. Просто проходил мимо. Не унывайте, голубки. Завтра ещё один спектакль. Актёры не плачут, Воробей. Особенно по пустякам.       Улыбка. Снова.       Нортон внутри себя заорал. Он орал так, как никогда в жизни. Он рвал эти чёртовы нити, связывавшие его, он бился о стены своей клетки, он пытался задушить этот голос, стереть эту улыбку, вымолить у своего же тела ещё одну попытку.       — Я не... — выдавил он, и голос сорвался. Воробей отвернулся, не желая больше слышать его.       Смарти Пэнтс медленно поднялась на ноги. Её тёмные глаза впились в лицо Рональда, и она чуть склонила голову набок. Она словно говорила: «Ты не тот, кем кажешься. И ты не тот, кем хочешь быть».       — Рональд, — сказала она тихо, — вы в порядке?       Нортон хотел ответить. Хотел крикнуть: «Нет! Я не в порядке! Я не Рональд! Я заперт здесь, в этом чёртовом теле, и я не могу ничего сказать, но я слышал его, слышал каждое слово, и я хочу помочь!»       Но губы уже растягивались в улыбку. Плечи уже пожимались. И голос — проклятый, чужой, бархатный — уже произносил:       — В полном порядке, дорогая Смарти. Просто устал. Как и все мы.       Он развернулся и пошёл прочь.       Ноги несли его сами — или это автопилот снова взял управление. Нортон шёл по коридору, и ему казалось, что внутри него что-то умерло.       Он свернул в боковой проход — туда, где громоздились старые декорации и куда никто не ходил после спектакля.       И на полу, прямо под реквизитом для сцены лежал магнит.       Нортон замер. Ноги перестали двигаться — впервые за долгое время тело остановилось само, без его приказа. Нортон уставился на него, не веря глазам.       Он присел на корточки. Чужая рука потянулась к камню. Пальцы дрогнули в нерешительности.       — Нет, — прошептал Нортон. — Нет, подожди, я ещё не всё...       Пальцы сомкнулись на магните. Магнит был тёплым. По его поверхности пробежала искра — слабая, голубоватая, — и Нортон почувствовал, как воздух вокруг сгущается. В висках загудело.       Перед глазами вспыхнули, закрутились, затанцевали огни — яркие, неистовые, всех цветов сразу. Они вытягивались в линии, складывались в узоры, проносились мимо.       Но в последнюю секунду, перед тем как тьма сомкнулась снова, он увидел знакомое лицо.       «Ты снова здесь», — успел подумать Нортон.       И свет погас.