Глоссолалия боли.

Уилл Грэм не помнит, когда проснулся. Точнее — он помнил каждую секунду пробуждения, но отказывался связывать их в последовательность. Сначала было ощущение стекла под щекой. Не холодного — тёплого, нагретого телом. Потом звук: мерное гудение системы вентиляции. Потом запах. Стерильность, перебитая чем-то сладким и тошнотворно знакомым. Ландыши. Нет — пачули. Ганнибал не использовал ландыши. Ганнибал использовал… Уилл открыл глаза. Потолок был низким, бетонным, с трещиной, идущей от угла к центру, как река на старой карте. Не его трейлер. Не больница. Не камера ФБР. И уж точно не дом Лектера, где всё было выверено до долей градуса и миллиметра. Он лежал на продавленном матрасе без простыни. Руки — свободны. Лодыжки — нет. Кожаная петля, мягкая, как удавка, обхватывала правую ногу и уходила куда-то под кровать. Уилл проследил взглядом — цепь была прикручена к полу. Любительски, но надёжно. Ржавый болт, обмотанный изолентой, чтобы не царапал пол. «Чтобы не царапал. Заботливый». Мысль пришла сама собой, и Уилл не стал её отгонять. Он уже прошёл ту стадию, когда внутренние монологи казались ему безумием. Сейчас безумие было единственным внятным языком. Он сел. Голова закружилась, но не тошнотно — плавно, как карусель на детской площадке, которую давно не смазывали. Тело слушалось плохо: левая рука онемела, в виске пульсировала глупая, навязчивая боль. Уилл потрогал затылок — под пальцами оказалась запёкшаяся корка. Не глубокая. Скорее, его оглушили, а не пытались убить. — Логично, — сказал он вслух. Голос прозвучал чужеродно в этой пустоте. Комната была почти пустой: матрас, цепь, пластиковая бутылка с водой на полу (не открыта — принюхиваться, всегда сперва принюхиваться), и дверь. Обыкновенная деревянная дверь с ручкой-кнобом. Уилл поднял бутылку. Понюхал. Вода пахла пластиком и чуть-чуть хлоркой. Он сделал маленький глоток, подержал на языке, проглотил. Через минуту — ещё. Организм принял воду с благодарностью скота, который не думает о яде. — Ты умнее этого, Уилл. Голос пришёл не из головы. Из-за двери. Уилл замер. Его пальцы, сжимавшие бутылку, побелели. Он не дышал несколько секунд, потому что узнал голос раньше, чем разум успел обработать интонации. Голос, который он слышал в своих кошмарах. Голос, который шептал ему в операционной. Голос, который однажды сказал: «Я тебя не предавал, Уилл. Я тебя менял». — Ганнибал, — выдохнул Уилл. Дверь открылась без скрипа. Смазанные петли — ещё одна деталь. Всё продумано, ничего случайного. Доктор Лектер вошёл в комнату так, будто это был его кабинет в Балтиморе. Тот же плавный шаг, та же безупречная посадка головы, тот же тёмно-синий костюм-тройка. На груди — платок, сложенный уголком. Руки в карманах. Улыбки нет, но глаза — живые. Очень живые. Слишком живые для человека, который, по официальным данным, мёртв уже четыре месяца. — Приветствую, — сказал Ганнибал. — Ты спал восемнадцать часов. Я начал беспокоиться. Уилл смотрел на него и чувствовал, как реальность раздаивается. Две картинки накладывались друг на друга: одна — этот подвал, цепь, вода из пластика; другая — кабинет, кожаное кресло, чашка с человеческим супом. — Ты должен был быть мёртвым, — сказал Уилл. Голос не дрожал. Это было важно. — Я предпочитаю термин «временно недоступен для общественности», — Ганнибал присел на корточки в метре от матраса. Достал из кармана маленький фонарик, посветил Уиллу в глаза. — Реакция зрачков нормальная. Головокружение? — Нет. — Ложь. Твой пульс участился на двенадцать ударов, когда ты сказал это. — Ганнибал убрал фонарик. — Впрочем, я не стану настаивать на правде. Мы оба знаем, что правда — понятие растяжимое. Уилл отвернулся. Стена была серой, с пятнами сырости. В одном пятне он вдруг увидел лицо — высокие скулы, глубоко посаженные глаза. Может быть, своё. Может быть, чужое. — Где мы? — В безопасном месте. — Ганнибал встал. — Там, где нас не найдут ни Джек Кроуфорд, ни Алана Блум, ни твои псы. — Где мои псы? — С ними всё в порядке. Я отдал их соседке-фермерше, она любит животных. — Ганнибал помолчал. — Ты хотел бы задать другой вопрос. Самый главный. Спрашивай. Уилл поднял голову. Встретился с тёмными глазами, в которых никогда не было дна — только иллюзия глубины, затягивающая как воронка. — Зачем ты меня похитил? Ганнибал улыбнулся. Первая улыбка за всё время. Осторожная, почти нежная — такой он улыбался только Уиллу, когда никто не видел. — Я тебя не похищал, Уилл. Я тебя спас. — От чего? — От тебя самого. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. На несколько секунд. Ровно настолько, чтобы Уилл успел разглядеть за дверью часть коридора — обшарпанные стены, бетонный пол, лампу дневного света под потолком. А потом дверь закрылась, и щёлкнул замок. Уилл остался один. Он подтянул колени к груди и уставился в стену. Сырое пятно на высоте двух футов от пола действительно было похоже на лицо. Уилл Грэм, специалист по эмпатии, автор тридцати семи пойманных серийных убийц, человек, который чувствовал себя в чужой шкуре лучше, чем в своей собственной, — сейчас он ничего не чувствовал. Кроме одного. Ганнибал Лектер, диагност-нарцисс, каннибал, монстр в человеческом обличье, которого Уилл однажды назвал «Чистилищем, притворяющимся раем» — этот человек пах так же, как в их первую встречу. Бергамот, древесина кедра и что-то едва уловимо сладкое. Смерть, понял Уилл. Смерть пахнет ландышами. Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони до крови. — Я сделаю это, — прошептал он. — На этот раз я не позволю тебе победить. За дверью, прислонившись спиной к стене, Ганнибал Лектер слушал. Он улыбался. --- Через три часа — по ощущениям Уилла, хотя он потерял счёт времени, глядя на трещину в потолке, — дверь открылась снова. На этот раз Ганнибал принёс поднос. Деревянный, лакированный — явно не местного производства. На подносе: тарелка с супом, ломоть хлеба, металлическая ложка и стакан с водой. Уилл не пошевелился. — Ты должен поесть, — сказал Ганнибал, ставя поднос на пол у края матраса. — Твое тело — инструмент, Уилл. Ты не можешь позволить ему сломаться. — Не могу позволить? Или тебе нужно, чтобы я был в хорошей форме? — Одно другому не мешает. Ганнибал сел на корточки. Теперь он был ниже Уилла — его пришлось бы разглядывать сверху вниз, если бы Уилл соизволил повернуть голову. Но он упрямо смотрел в стену. — Что в супе? — Грибной. Лисички. Я собрал их сам. — Я не про грибы. Ганнибал вздохнул — мягко, почти с сожалением. Уилл знал этот вздох. Он всегда предшествовал фразе: «Ты ранишь меня своим недоверием, Уилл». — В супе нет ничего, кроме грибов, картофеля, лука, сливок и щепотки тимьяна. — Ганнибал чуть наклонил голову. — Я тебя не отравляю. У меня нет в этом необходимости. — Тогда зачем цепь? — Цепь — это иллюзия контроля. Для тебя — и для меня. Ты мог бы вырвать болт из пола за три минуты, если бы захотел. Но ты не хочешь. Уилл медленно повернул голову. Впервые за три часа он посмотрел на Ганнибала в упор. — Откуда ты знаешь, чего я хочу? — Потому что ты до сих пор здесь, — ответил Ганнибал. — Не пытался сбежать, не кричал, не звал на помощь. Ты проснулся, выпил воды, сел и стал ждать. Ты ждал меня. — Я ждал момента, когда смогу вонзить тебе нож в горло. — Возможно, — согласился Ганнибал. — Но ты мог бы попытаться сделать это прямо сейчас. Мои руки пусты. Твои — свободны. У тебя есть ложка. Заострённый край пластиковой бутылки. Даже мои очки, если бы ты осмелился подойти достаточно близко. Но ты сидишь. — Он чуть улыбнулся. — Ты сидишь и смотришь на меня с ненавистью, которая так похожа на любовь, что я порой сам не могу их различить. Воздух в комнате стал тягучим. Уилл почувствовал, как его горло сжимается — не от страха, не от гнева, а от чего-то третьего, безымянного, что он отказывался признавать с той самой ночи в Мизури, когда Ганнибал Лектер впервые появился на пороге его трейлера. — Ты чудовище, — прошептал Уилл. — Да, — легко согласился Ганнибал. — Но я единственное чудовище, которое тебя понимает. Он встал и направился к двери. — Поешь, Уилл. Суп остывает. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Уилл остался один с подносом и металлической ложкой, которая была достаточно острой, чтобы перерезать человеческое горло. Он не притронулся к супу. Он смотрел на дверь и думал о том, что Ганнибал сказал правду. Почти всю. Болт действительно можно вырвать — но не за три минуты. Нужны инструменты, время, физическая сила, которой у Уилла после оглушения почти не осталось. А ещё нужно желание. И вот с ним была проблема. --- Ночь. Уилл узнал о наступлении ночи только потому, что Ганнибал выключил свет в коридоре. Под дверью стало темно — ни полоски, ни блика. Абсолютная чернота. Как в гробу. Он лежал на матрасе, глядя в потолок, который исчез во тьме. Тело ныло: спина затекла, плечи свело от напряжения, голова гудела глухой, упрямой болью. Цепь на лодыжке казалась невесомой — он почти забыл о ней, но стоило пошевелиться, как металлический звон возвращал его в реальность. Уилл закрыл глаза. И сразу же увидел оленя. Огромный, чёрный, с ветвистыми рогами, которые уходили в небо и растворялись там, как корни наоборот. Олень стоял посреди заснеженного поля. Из его пасти шёл пар. Глаза — красные, как угли, тлеющие под пеплом. — Чего ты хочешь? — спросил Уилл. Олень не ответил. Он повернул голову, и Уилл увидел у него на боку рану — глубокую, рваную, из которой вместо крови сочилась тьма. Живая тьма, шевелящаяся, как черви. — Это ты, — сказал Уилл. — Ты — моя рана. Олень шагнул вперёд. Один шаг — и поле исчезло. Вместо снега под ногами оказались мраморные плиты. Узор «елочка». Кабинет Ганнибала. Уилл стоял посреди кабинета, разутый, в одной пижаме. Напротив него, в кресле пациента, сидел олень. Но теперь у оленя было лицо Ганнибала. Спокойное, изучающее. В руках — блокнот и ручка. — Расскажи мне о своём сне, Уилл, — сказал олень голосом Лектера. — Это не сон. — А что же? — Воспоминание. Олень отложил блокнот. Встал. Подошёл вплотную — так близко, что Уилл чувствовал его дыхание, холодное и сладковатое, как гниющие фрукты. — Ты помнишь тот вечер? — спросил олень. — Тот ужин. Ты пришёл с пистолетом. Я знал. Я всегда знаю. — Ты не знал, — выдохнул Уилл. — Ты догадывался. Но не знал. — Какая разница? Олень поднял руку — человеческую руку, с длинными пальцами, идеальными ногтями — и коснулся щеки Уилла. Ладонь была ледяной. — Ты пришёл, чтобы убить меня, — прошептал олень. — Но вместо этого ты позволил мне убить тебя. Вскрыть. Посмотреть, что у тебя внутри. — Ты меня не вскрыл. — Вскрыл. — Глаза-угли вспыхнули ярче. — Я вскрыл твою душу, Уилл Грэм. И нашёл там пустоту. Не тьму. Не боль. Пустоту. Ты давно мёртв. Ты просто ещё не знаешь об этом. Уилл дёрнулся. Проснулся. Сердце колотилось так, что ребра, казалось, треснут. Рубашка прилипла к спине — холодный пот, липкий и солёный. Он сел, судорожно хватая ртом воздух. Цепь звякнула. — Тише, — раздался голос из темноты. Уилл замер. Ганнибал сидел в углу комнаты. Уилл не видел его — только слышал дыхание. Ровное, спокойное, как у человека, который не спит уже много часов, но не чувствует усталости. — Ты кричал, — сказал Ганнибал. — Не словами. Звуками. Похоже на глоссолалию. — Ты сидел здесь всё это время? — Я сижу здесь каждую ночь. — В голосе Ганнибала не было и тени сожаления, только констатация факта. — Твои кошмары стали интенсивнее после падения. Гиппокамп повреждён, но не критично. Ты будешь видеть сны. Я буду их слушать. — Ты чудовище, — повторил Уилл, но в этот раз слова прозвучали устало. Почти нежно. — Да, — сказал Ганнибал. — А ты — мой кошмар, Уилл. Мы квиты. Он щёлкнул зажигалкой. Маленький огонёк осветил его лицо — бледное, с резкими тенями под скулами, без улыбки. В руке у него была чашка. Пар поднимался над чёрной жидкостью. — Кофе? — спросил Ганнибал. — Я бы предложил чай, но ты предпочитаешь горький. — Откуда ты взял кофе? — У меня есть запасы. — Ганнибал протянул чашку. — Я не буду говорить, что он без яда. Но ты всё равно выпьешь. Уилл не взял чашку. Ганнибал поставил её на пол, отодвинув поднос с нетронутым супом. — Ты не ел, — заметил он. — Не был голоден. — Ты боишься, что я тебя отравлю. Или того хуже — что я тебя накормлю человечиной. — Это уже было. — То был особый случай. Сейчас — другое. — Почему? Ганнибал задумался. Настоящая задумчивость — без театральности, без расчёта. Уилл видел такие выражения только дважды: когда Ганнибал смотрел на свои рисунки и когда смотрел на спящих собак Уилла. — Потому что я хочу, чтобы ты выбрал меня, — наконец сказал Ганнибал. — Свободно. Осознанно. Без химии, без манипуляций, без угроз. Ты должен прийти ко мне сам. Как к единственному возможному ответу на вопрос, который ты себе не задаёшь. — И какой вопрос? — «Что делать с тем, кем я стал?» Огонёк зажигалки погас. Комната снова утонула во тьме. Уилл слышал, как Ганнибал встал, как прошёл к двери, как открыл её — полоска света на миг разрезала темноту, и Уилл успел увидеть его спину, прямую, как лезвие скальпеля. — Завтра, — сказал Ганнибал перед тем, как дверь закрылась. — Завтра мы начнём разговор, который должны были начать два года назад. — О чём? Дверь уже закрылась, но голос Ганнибала прозвучал так отчётливо, будто он стоял рядом: — О любви. Как о самой изощрённой форме cannibalism. Уилл остался один в темноте. Остывший кофе пах горечью и чем-то сладким. Миндаль, понял Уилл. Цианид. Но он всё равно выпил.