Глоссолалия боли.

Уилл не спал следующую ночь. Он сидел на матрасе, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал, как за дверью дышит Ганнибал. Не ровно — с редкими, едва уловимыми паузами. Не спит. Тоже слушает. Игра в кошки-мышки, подумал Уилл. Только непонятно, кто из нас кошка. Он выпил кофе с цианидом четыре часа назад. Ничего не случилось — ни тошноты, ни головокружения, ни сладкого привкуса во рту дольше положенного. Значит, Ганнибал не врал. Хотя бы об этом. — Ты не спишь, — раздалось из темноты. — Нет. — Боишься, что я войду? — Нет. — Уилл помолчал. — Жду. Тишина. Потом Ганнибал рассмеялся — тихо, почти неслышно, но Уилл уловил вибрацию в стене, которая отделяла их. Смех Лектера всегда был низкочастотным, как шаги крупного хищника по мягкой земле. — Чего ты ждёшь, Уилл? — Ответов. Дверь открылась. На этот раз Ганнибал не включил свет в коридоре — он вошёл с маленьким керамическим светильником в руке. Тёплый, маслянистый свет упал на его лицо, делая черты мягче, почти человеческими. Он поставил светильник на пол между ними. — Задавай вопросы, — сказал Ганнибал, садясь напротив Уилла. — Я буду отвечать честно. — Честно? — Уилл усмехнулся. — Ты хоть раз в жизни говорил правду, когда это не служило твоим целям? — Чаще, чем ты думаешь. Ложь требует усилий. Правда — естественное состояние вещей. Просто я никогда не говорю всю правду. Это было бы невежливо. Уилл посмотрел на него долгим взглядом — тем, которым он смотрел на места преступлений, реконструируя убийства. Сейчас он реконструировал Ганнибала. Костюм-тройка, но без галстука — первая пуговица расстёгнута. Туфли сняты, стоит в носках. Волосы слегка влажные — недавно мылся. Пахнет кедром и розмарином, а не бергамотом. Домашняя версия монстра. — Как ты выжил? — спросил Уилл. — Я видел, как ты падаешь. Краем глаза. Ты ударился о скалу. Кровь была на камнях. Я думал… я хотел, чтобы ты был мёртв. — И до сих пор хочешь? — Я не знаю. Ганнибал кивнул, принимая ответ. — Трещина в черепе, сломанные рёбра, проколотое лёгкое, разрыв селезёнки, — перечислил он будничным тоном, словно говорил о чужой истории болезни. — Я потерял сознание в воде. Меня вынесло течением в трёх милях ниже по реке. Я пролежал на камнях шесть часов, пока меня не нашёл местный рыбак. — Ты был без сознания шесть часов и не утонул? — У меня очень хорошо развит инстинкт самосохранения, — Ганнибал чуть улыбнулся. — Даже в бессознательном состоянии моё тело знало, как не вдыхать воду. Это… особенность. — Особенность, — повторил Уилл. — Ты говоришь о себе как о животном. — А разве нет? Человек — это животное с неврозом. У меня нет неврозов. Только привычки. Он замолчал, давая Уиллу время переварить. Светильник мерцал, отбрасывая на стены танцующие тени. Одна из них напоминала оленя. — Рыбак отвёз тебя в больницу? — спросил Уилл. — Нет. Я уговорил его отвезти меня в мотель и вызвать ветеринара. В той местности не было человеческих врачей на сто миль вокруг, а умирать от пневмоторакса мне не хотелось. — Ветеринар? — Уилл не сдержал усмешки. — Тебя лечил ветеринар. — Ветеринары — очень прагматичные люди. Они не задают лишних вопросов. Этот, правда, спросил, не был ли я сбит машиной. Я ответил, что упал с лошади. — И он поверил? — Я очень убедителен. — Ганнибал чуть склонил голову. — И я заплатил ему в десять раз больше обычного. Люди верят тому, за что им платят. Уилл отвёл взгляд. История была слишком гладкой, чтобы быть полностью правдивой, но в ней чувствовался костяк фактов. Ганнибал действительно мог выжить. Он был создан для выживания — как вирус, как таракан, как идея, которую невозможно убить. — И всё это время ты был здесь? — спросил Уилл, обводя рукой комнату. — Не здесь. В Канаде, потом в Вермонте, потом снова в Канаде. Я переезжал каждые две-три недели. Сменил четыре паспорта, три внешности — пластический хирург в Монреале, очень дорогой, очень нелюбопытный. — Ганнибал коснулся своей скулы. — Здесь немного изменилась форма. Ты не заметил? Уилл присмотрелся. Что-то было иначе — скулы казались чуть острее, разрез глаз чуть уже. Но это могло быть игрой света. — Заметил бы, если бы свет был ярче, — сказал Уилл. — Значит, ты смотрел на меня. Изучал. — Я всегда тебя изучаю. Это единственный способ остаться в живых рядом с тобой. — И насколько успешно? Уилл не ответил. Он смотрел на свои руки — сухие, с обкусанными ногтями, с тонкими шрамами на костяшках. Руки человека, который слишком много раз сжимал кулаки в отчаянии. — Зачем я здесь, Ганнибал? — спросил он наконец. — Настоящий зачем. Без метафор и философии. Ганнибал выдержал паузу — долгую, как последний вдох перед петлёй. — Потому что я одинок, — сказал он. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Ганнибал Лектер — одинок? Тот, кто говорил, что друзья — это бремя, а любовь — всего лишь химическая реакция? — Не верю, — отрезал Уилл. — Ты не должен верить. Ты должен чувствовать. — Ганнибал чуть подался вперёд, и светильник осветил его глаза — не тёмные, как обычно, а карие с золотыми искрами. — Твоя эмпатия — не проклятие, Уилл. Это орган. Как глаза или уши. И сейчас этот орган говорит тебе, что я не лгу. Уилл закрыл глаза. И действительно почувствовал. Не Ганнибала — это было бы слишком просто. Он почувствовал пустоту. Не ту, что была внутри него самого, а ту, что окружала Ганнибала последние четыре месяца. Отели без лиц, разговоры с людьми, которые не могли ответить, ветеринарные операционные с запахом йода и страха, одиночество, пропитанное дезинфекцией. Это было похоже на то, что Уилл чувствовал после смерти отца. Только в десять раз хуже. Он открыл глаза. На лбу выступила испарина. — Ты скучал по мне, — сказал Уилл. Не вопрос. Констатация. — Я скучал по тому, как ты на меня смотришь, — поправил Ганнибал. — Как никто другой. Ты видишь меня не как монстра. Ты видишь меня как выбор. — Ты не выбор. Ты неизбежность. Ганнибал улыбнулся — впервые за эту ночь широко, почти счастливо. — Теперь ты говоришь правду, — сказал он. — Мы прогрессируем. Он встал, взял светильник и направился к двери. — Завтра у тебя будет возможность сбежать, — бросил он через плечо. — Не потому что я ослаблю цепь. Потому что я уеду на несколько часов по делам. Я оставлю дверь незапертой. Уилл напрягся. — Ты провоцируешь меня. — Я даю тебе свободу выбора. — Ганнибал обернулся в дверном проёме. — Хочешь — уходи. Найди дорогу к шоссе, останови машину, доберись до полиции. Расскажи им, что Ганнибал Лектер жив. Они не поверят — твоё психическое состояние хорошо задокументировано. Но ты можешь попытаться. — А если я останусь? — Тогда, — Ганнибал сделал паузу, — тогда мы начнём строить что-то настоящее. — С чего ты взял, что я останусь? Ганнибал посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого по спине Уилла пробежали мурашки. — Потому что, Уилл Грэм, у тебя больше нет дома, кроме меня. Дверь закрылась. На этот раз Уилл не услышал щелчка замка. Дверь действительно осталась незапертой.