Автобус до ниоткуда

Городок Миллбрук никогда не славился чем-то выдающимся. Одна главная улица, два светофора, три церкви и бесконечное количество слухов на квадратный метр. Ханна Паркер поклялась в семнадцать лет, что больше никогда не пройдется в этих кроссовках по его потрескавшемуся тротуару. Она сдержала слово ровно на десять лет. «Ленд Ровер» цвета шампанского чихнул гравием, когда Ханна свернула на Парковую, 12. Она заглушила двигатель, но не вышла. Просто сидела, сжимая руль своими идеальными, ухоженными пальцами, и смотрела на дом семьи Харрисон сквозь темные стекла очков. Дом был меньше. Ей всегда казалось, что он огромный — с этой верандой, где пахло старой древесиной и надеждой. Теперь он выглядел как больной старик, вжавшийся в землю. Краска облупилась, в палисаднике вместо роз — бурьян. И полицейская лента, все еще примотанная к перилам, грязная и рваная. — Черт, — выдохнула Ханна. — Черт, черт, черт. Она знала, что едет сюда не ради ностальгии. Ей позвонили из местной больницы: отец перенес сердечный приступ, когда его брали под стражу. Обвинение — убийство Кадрола Кейна. Пять лет назад. Кадрол, младший брат Дастина Кейна. Тот самый Кадрол, который в свои одиннадцать вечно путался под ногами, собирал дохлых жуков в спичечные коробки и носил растянутые свитера с динозаврами. Ханна вытащила телефон, проверила уровень сигнала. Две полоски. В Лос-Анджелесе всегда было пять. Она с раздражением швырнула айфон на пассажирское сиденье, вышла из машины и тут же вонзила тонкую шпильку «Маноло Бланик» в щель между плитками. Знаменитая миллбрукская ловушка. Эти плитки клали еще в пятидесятых, и никто их не чинил. В свои семнадцать она мечтала ходить на таких каблуках, представляя, как они звонко цокают по мраморным полам. Теперь каблуки цокали по гравию и старой гнили, и этот звук казался насмешкой. Ханна вытащила ногу, оставив на каблуке маленькую царапину. Семьсот долларов. Она даже не поморщилась. Зато поморщилась, когда услышала сзади знакомое дребезжание. Желтый школьный автобус, тот самый. Не новый, не обтекаемый, а древний, с облупившейся краской и надписью «Миллбрук — Гордость округа», которую никто не обновлял с девяностых. Он прополз мимо, обдав ее клубом выхлопного газа, и скрылся за поворотом. — Господи, — прошептала Ханна. — Как вы тут живете? Она еще не знала, что этот вопрос ей придется задать себе не раз. И что ответы будут хуже, чем она могла вообразить. Дверь дома скрипнула, и на пороге показалась Барби. Ну, та, которая когда-то была Барби. Розовые волосы, причëм окрашивание было не как у веселеньких студенток, а как у одиноких старушек, обтягивающие леггинсы с леопардовым принтом и вечные ресницы, которые выглядели так, будто на них можно было вешать гирлянды. А вот в школе Барби была королевой: пятый размер груди, волосы — ниже пояса, мальчики — штабелями. Теперь на ее полных ногах болтались дешевые босоножки, живот был чуть выпирающим под тканью, а на руке — младенец в слинг-шарфе. Еще двое детей — мальчик и девочка — торчали сзади, держась за юбку. — Ханна Паркер, — сказала Барби голосом, в котором не было ни капли удивления. Только усталость и, возможно, та самая миллбрукская желчь. — А кто бы сомневался. Приехала, когда весь город уже перерыл твое прошлое. Давно не была? Одиннадцать лет? Ты даже не звонила. — Привет, Барб, — Ханна сняла очки, позволив себе секундную слабость в виде прямого взгляда. — Я не знала. Про Када. Про отца. Мне никто не позвонил. — А кому звонить? — Барби перехватила ребенка поудобнее. — Ты уехала. Стала знаменитостью. Дастин звонил тебе? Звонил. Три раза. Ты сбросила. У тебя была фотосессия в Майами, да? Ханна промолчала. Это была правда. Но сейчас, глядя на босоножки подруги из «Всё по 5 и 10 долларов» и на ее припухшие под глазами мешки, она остро, до звона в ушах, почувствовала, что сделала что-то непоправимое. — Кадрола убили пять лет назад, — голос Барби дрогнул. — Нашли в лесу за старым мостом. Сломанная шея. А твоего отца... его видели в тот вечер рядом. Ссорились с мистером Кейном-старшим. Соседи слышали крики. И вот, представь, через пять лет нашли «новое доказательство». — Какое? — выдохнула Ханна. Барби усмехнулась. Недобро. По-матерински, но недобро. — Дастин Кейн за это время стал шерифом, Ханна. Шерифом нашего маленького, убогого Миллбрука. Он и подписал ордер на арест твоего отца. Не хочешь его навестить? Он сейчас в участке. Оформляет бумаги. Говорят, что он очень... старательный. Ветер качнул старый дуб у забора. Где-то вдалеке залаяла собака. Ханна посмотрела на свои шпильки, потом на щербатый тротуар, потом на лицо женщины, которая когда-то красила губы помадой «Мак» и целовалась за спортзалом со всеми, кого могла достать. — Где участок? — спросила Ханна тихо. — Все там же. За аптекой. Только вывеску сменили. Можешь не спешить. Автобусы у нас ходят раз в час. Барби развернулась и ушла в дом, оставив дверь открытой. Оттуда пахло капустным супом и дешевым стиральным порошком. Ханна осталась стоять на каблуках, чувствуя, как гравий впивается в подошву, и понимая, что она вляпалась в это ровно настолько, насколько сама когда-то мечтала от него сбежать. Она полезла в машину, вытащила айфон и все же набрала номер своего агента. — Трей, — сказала она, даже не здороваясь. — Перенеси все на следующую неделю. Да, на всю. Нет, я не сошла с ума. Я просто... я в городе, где автобусы оранжевые и ни у кого нет «Теслы». Она сбросила звонок, вздохнула и побрела в сторону аптеки. Шпильки цокали, как метроном для чьей-то очень плохой истории.