Автобус до ниоткуда

Ханна прошла два квартала, проклиная всё на свете. Шпильки скользили по гравию, на пятках уже натирали мозоли — то, чего не случалось с ней даже после двенадцатичасовых съемок в пустыне Мохаве. Она дважды чуть не подвернула лодыжку и один раз едва не влетела в велосипедную стойку, которую кто-то спер из двадцатого века. — Твою мать, — прошипела она, когда очередной камешек впился в подушечку стопы. Автобусная остановка выглядела так, будто её спроектировал человек, ненавидящий людей. Ржавая крыша на трёх ножках, внутри — бумажка от жвачки и запах мочи. Расписание, выцветшее на солнце до полной нечитаемости. Ханна подошла ближе, пытаясь разобрать хотя бы время, и вдруг услышала знакомое дребезжание. Тот самый автобус. Жёлтый, облезлый, с надписью «Миллбрук — Гордость округа», которая теперь казалась злой иронией. Он подполз к остановке, выпустил облако чёрного дыма и открыл двери с таким скрежетом, будто его суставы тридцать лет не смазывали. Ханна замерла. В Лос-Анджелесе она не пользовалась общественным транспортом с девятнадцати лет. У неё был «Тесла», потом «Порше», потом водитель на подхвате. Автобусы вызывали у неё смутную тревогу, как стоматологическое кресло или разговор с бывшим. Но идти пешком в этих туфлях до родительскогодома было самоубийством. Она вздохнула, поднялась по скрипучим ступеням и шагнула внутрь. Салон оказался ещё хуже, чем она ожидала. Сиденья из искусственной кожи, протёртой до дыр. Пол в каких-то тёмных пятнах. Запах — смесь бензина, старого табака и ещё чего-то сладковато-приторного, отчего сразу засосало под ложечкой. Водитель сидел за рулём, положив одну руку на баранку, другой держа газету. Он был худым, жилистым, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Седая щетина, глубокие морщины вокруг глаз и странная, немного кривая улыбка, как у человека, который знает то, чего не знаешь ты. — Оплата при входе, — сказал он, не поднимая головы. Ханна полезла в сумочку, достала карту. — Карты не принимаем, — он наконец поднял глаза. И замер. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом газета медленно опустилась на колени. — Ханна Паркер, — сказал он. Не спросил. Констатировал. — Я... да. Откуда вы меня знаете? Водитель усмехнулся. Та самая кривая улыбка, от которой по спине пробежали мурашки. — Маленький город, мисс Паркер. Здесь все всех знают. А некоторых помнят даже тогда, когда они себя уже забыли. Он протянул руку и нажал какую-то кнопку. Автобус дёрнулся и отъехал от остановки. — Вы не назвали стоимость проезда, — сказала Ханна, пытаясь восстановить равновесие. — Ты уже заплатила, — ответил водитель, глядя прямо на дорогу. — Когда села. Ханна хотела спросить, что это значит, но автобус так сильно тряхнуло на выбоине, что она полетела на ближайшее сиденье. Туфли предательски скользнули по линолеуму. Она села, вытянула ноги и закрыла глаза. Всего на минуту. Просто перевести дыхание. Гул мотора звучал странно — не как у дизеля, а как у старого проигрывателя, который крутит пластинку на чуть замедленной скорости. Колеса стучали по асфальту в ритме, который не совпадал с движением. Ханна чувствовала, как веки тяжелеют, как мир за окном расплывается в жёлто-зелёное пятно. Она заснула. Или не заснула. Потому что когда она открыла глаза — если она их вообще закрывала — всё было иначе. Свет за окном стал другим. Мягче. Золотистее. Таким бывает только летний вечер где-то в середине августа, когда солнце уже не печёт, а просто висит над горизонтом, разливая мёд по траве. Ханна прильнула к стеклу. Автобус ехал по той же дороге, но асфальт был новее. Дома, которые мелькали за окном — чище. Никаких облупленных заборов, никакой полицейской ленты. Июльские листья на дубах были зелёными и живыми. А потом она увидела их. Три фигуры на тротуаре. Девушка с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, в старых джинсах и кедах. Она смеялась, запрокинув голову. Ханна узнала себя. Рядом шла Барби — настоящая школьная королева. Розовые волосы спадали на плечи волнами, джинсы сидели как влитые, а белая майка обтягивала тот самый пятый размер, о котором все мальчишки мечтали на уроках биологии. С другой стороны от Ханны шёл парень. Высокий, плечистый, с тёмными кудрями и наглой улыбкой. Дастин. Он что-то говорил, жестикулировал, а девчонки хохотали. Барби толкнула его в плечо, Дастин сделал вид, что падает, и подхватил Ханну за талию, чтобы удержать равновесие. А за ними, метрах в двадцати, плёлся мальчишка. Худой, лопоухий, в растянутом свитере с динозавром. Он что-то рассматривал в спичечном коробке — наверное, очередного жука. Периодически поднимал голову и смотрел на старшего брата с той смесью восхищения и обиды, которая бывает только у младших. Кадрол. Живой. Целый. Ему лет одиннадцать-двенадцать. Ссадина на коленке, кеды с отклеенной подошвой и вечный динозавр на груди. Ханна вцепилась в спинку впереди стоящего сидения. Её сердце колотилось где-то в горле. Она видела их всех. Себя — шестнадцатилетнюю, ещё не знающую, что через год она уедет и никогда не вернётся. Дастина — который тогда был просто красивым мальчиком из параллельного класса, а не человеком, отправившим её отца в тюрьму. Кадрола — которого через годы найдут мёртвым в лесу. — Эй, — её голос прозвучал хрипло. — Эй! Остановите! Она вскочила, забыв про шпильки, и чуть не упала на проход. Автобус не качнулся. Колёса продолжали стучать в ровном ритме. За окном шестнадцатилетняя Ханна что-то крикнула Дастину и побежала вперёд, Барби за ней. А Кадрол остался стоять, глядя им вслед, и медленно поднял голову. Он смотрел прямо на автобус. Прямо на Ханну. И улыбнулся. Ханна рванула к водительской кабине. — Вы это видите? Что это такое? Где мы?! Вы меня слышите? Водитель сидел всё так же — одна рука на баранке, глаза на дорогу. Только теперь Ханна заметила, что он не моргает. Она схватила его за плечо и развернула к себе. И тут же пожалела об этом. Потому что на месте лица была просто гладкая, серая пустота. Ни глаз, ни носа, ни рта. Только кожа, натянутая на череп, и кривая улыбка, проступающая из-под неё, как трещина на асфальте. — Ты уже заплатила, — сказало нечто голосом водителя. — Когда села. Мир вспыхнул белым. Ханна открыла глаза. Она сидела на скамейке. Железной, холодной, с ржавыми болтами. Автобуса не было. Дороги не было. Вместо них — знакомая улица Парковая, дом отца в двух шагах, и полицейская лента, всё так же грязно-жёлтая на перилах. Рядом с ней стоял чемодан. Её чемодан, тот самый, который она бросила в багажник «Ленд Ровера» четыре часа назад. Она не помнила, как он оказался здесь. Она опустила глаза. Шпильки. Высокие, острые, идеальные. На одной из них — та самая царапина от гравия. Ханна медленно поднесла руку к лицу. Кожа была влажной. Она плакала во сне, если это был сон. А потом где-то за спиной, очень тихо и очень отчётливо, она услышала детский голос: — Тётя Ханна? Она обернулась. Никого. Только ветер, старый дуб, и далёкий лай собаки. Но голос был настоящим. Она поклялась бы в этом чем угодно. Конец второй главы.