Автобус до ниоткуда

Ханна не могла уснуть. Она ворочалась на узкой кровати, сбивая тонкое одеяло в комок, но сон не шёл. Воспоминания лезли одно за другим, липкие и злые, как та февральская слякоть за окном её шестнадцатилетия. Она перевернулась на бок и закрыла глаза. И снова провалилась. Ей пятнадцать. Нет, шестнадцать. Конец учебного года, май, за окном цветут яблони, а в душе — пустота размером с Вселенную. Ханна сидит на старом диване в подвале школы. Здесь пахнет пылью и краской — когда-то тут был склад театрального реквизита. Сейчас просто место, где можно спрятаться от всех. Она только что поссорилась с Алей и Полиной. Своими лучшими подругами. Единственными подругами. Ссора была глупой и страшной одновременно. Аля сказала, что Ханна «слишком много о себе возомнила» после конкурса конструкторов. Полина поддакнула — мол, выиграла один раз и уже нос задрала. Ханна попыталась объяснить, что просто рада, что её работу заметили. Что ей важно это. Что дома её никто не хвалит, и она хотела бы услышать хоть слово поддержки от подруг. — О, господи, Ханна, — закатила глаза Аля. — Опять ты со своими страданиями. У тебя есть крыша над головой? Есть. Еда? Есть. Чего ещё ныть? — Моральная поддержка существует, — тихо сказала Ханна. Полина рассмеялась ей в лицо. — Моральная поддержка? Ты серьёзно? Ханна, мы живём не в мыльной опере. Хочешь поддержки — иди к психологу. А мы просто хотим веселиться, а не слушать твои депрессии. Они ушли. Вместе. Обнявшись, как будто их дружба с Ханной ничего не значила. Ханна осталась одна. Она сидела в подвале и смотрела на свои руки. Грубые пальцы, обломанные ногти. Тело, которое она ненавидела — слишком высокое, слишком худое, слишком угловатое. В девяностых и начале нулевыех таким не место. Идеал — Барби: пышная грудь, узкая талия, бедра, которые мужчины хотят сжать. А Ханна — «селедка», как сказал однажды мальчик из параллельного класса. В зеркале на неё смотрела долговязая девочка с острыми ключицами и слишком бледной кожей. Она мерила мамины платья и плакала, потому что они висели на ней как на вешалке. Она вытерла слёзы и достала из рюкзака журнал мод. Там была статья о новых стандартах красоты — высокие, худые, с резкими чертами лица. «Героиновый шик», называли этот стиль. «Может, когда-нибудь и я буду в тренде», — подумала Ханна и горько усмехнулась. Кто её ждёт в этом городе? — Эй, ты чего тут сидишь? — раздался голос от двери. Она подняла голову. На пороге стоял двадцатилетний парень. Тёмные волосы, нахальные глаза, кожаная куртка, несмотря на майское тепло. Виктор. Она его знала — он работал в автомастерской на окраине и иногда подвозил старшеклассников после вечеринок. — Ничего, — сказала Ханна, пряча журнал. — Просто сижу. Виктор шагнул внутрь, сел рядом на диван. От него пахло бензином и дешёвым табаком. — Слышал, ты поругалась с подружками, — сказал он. — Аля и Полина, да? Они сейчас в парке, ржут над кем-то. Там без тебя весело. Ханна вздрогнула. Ей стало тошно. — Откуда ты знаешь? — Маленький город, — Виктор пожал плечами и вдруг посмотрел на неё с каким-то новым выражением. — Слушай, Ханна. А хочешь, расскажешь мне? Что случилось? Она замерла. Никто никогда не спрашивал её об этом. Дома — только критика и обесценивание. В школе — насмешки и непонимание. Даже учителя видели в ней только послушную девочку, которая сидит тихо и не высовывается. — Они меня не понимают, — выдохнула Ханна. И слова потекли рекой. Про родителей, которые верят только в материальную поддержку и смеются над эмпатией. Про то, как она выиграла конкурс, а дома даже не похвалили. Про то, как мать стыдила её за булочки из покупного теста. Про то, что она ненавидит своё тело и мечтает уехать. Виктор слушал. Не перебивал. Кивал. Иногда клал руку на её плечо — так, по-дружески. — Ты такая молодец, — сказал он, когда она замолчала. — Такая сильная. Другие на твоём месте давно бы сломались. А ты держишься. Ханна почувствовала, как сердце забилось быстрее. Первое «молодец» в её жизни. Первое признание её боли. — Спасибо, — прошептала она. Виктор улыбнулся. У него были красивые зубы и ямочки на щеках. — Если хочешь, можем встречаться. Я буду тебя слушать всегда. Ханна влюбилась. Сразу. Безоглядно. Как бросаются в холодную воду, когда вокруг пустыня. Три месяца счастья. Или ей только так казалось. Виктор приходил каждый день. Слушал про её мечты — стать моделью, уехать в Лос-Анджелес, ходить на шпильках по мраморным полам. Он кивал, улыбался, говорил: «У тебя получится, ты особенная». А потом что-то изменилось. Сначала мелочи. Он начал критиковать её одежду — «ты слишком ярко красишься, это вульгарно». Потом — её друзей, вернее, отсутствие друзей: «никто, кроме меня, тебя не понимает, Ханна. Ты это знаешь». Потом — её семью: «твои родители — дураки, они тебя не ценят. Только я знаю, какая ты на самом деле». Ханна слушала и верила. Однажды она опоздала на встречу на десять минут — задержалась в школе. Виктор молчал весь вечер, а потом сказал: — Ты меня не уважаешь. Я тебе душу открываю, а ты... Если ещё раз опоздаешь, я не знаю, что сделаю. Она извинялась. Сто раз. И чувствовала себя виноватой. Потом он начал проверять её телефон. «Дай посмотреть, с кем ты переписываешься». Она отдавала. Там не было никого — кроме него. Но он всё равно находил повод для ревности: «Ты лайкнула фото одноклассника? Ты что, хочешь ему понравиться?» Она перестала лайкать. Однажды вечером Виктор пришёл пьяным. Он кричал, что она «бесполезна», что «никто, кроме него, такую дылду не возьмёт». Назвал её «тощей уродиной». Ханна плакала. Он тут же сменил гнев на милость, обнял, поцеловал в макушку. — Прости, малыш. Я просто устал на работе. Ты же знаешь, я тебя люблю. Больше всех на свете. Она знала. Она верила. Последней каплей стал день, когда он отвёл её в старый гараж и закрыл дверь на щеколду. — Я хочу, чтобы ты никуда не уезжала, — сказал он спокойно, почти ласково. — Ты останешься здесь. Со мной. Будешь готовить, стирать, рожать детей. Никаких моделей. Никакого Лос-Анджелеса. Ты меня поняла? Ханна смотрела на щеколду. На его руки, сжатые в кулаки. На глаза, в которых не было ничего, кроме жажды власти. — Поняла, — прошептала она. Он выпустил её через час. Она шла домой и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь — уже нет. А последняя надежда на то, что её вообще можно любить. На следующий день она заблокировала Виктора везде. Он звонил с чужих номеров, поджидал у школы. Однажды разбил бутылку о стену рядом с её головой. Ханна не сдалась. Она пришла к директору. Потом в полицию. Потом — к его отцу, который работал на стройке. Виктора увезли в другой город. Мать Ханны сказала: «Сама виновата, нечего было с ним гулять». А Ханна поклялась, что больше никогда не позволит мужчине управлять собой. Она открыла глаза. В комнате было темно. За окном всё так же ухал филин. Ханна села на кровати, обхватила колени руками и долго смотрела в одну точку. — Виктор, — сказала она тихо. — Надеюсь, ты сгнил. Она не знала, так ли это. И не хотела узнавать. А утром, когда Ханна спустилась на кухню, Барби протянула ей листок бумаги. — Тебе записка. Кто-то подсунул под дверь. Ханна развернула. Почерк был детским, неразборчивым, с кляксами. «Тётя Ханна, вы помните того парня из гаража? Он приходил к Кадролу за месяц до того, как Кадрол пропал». Внизу была приписка — уже другим, взрослым, нарочито прямым почерком: «Его отец строил каждый дом в этом городе. И никто не спросил, что он строил в лесу». Ханна перечитала три раза. ... — Барби, — сказала она. — Где сейчас живёт семья Виктора? Барби побледнела. — А ты разве не знала? — спросила она. — Виктор умер три года назад. С ним случился несчастный случай на стройке. А его отец... его отец до сих пор здесь. И он помнит тебя, Ханна. Он очень хорошо тебя помнит. Ханна сжала листок в кулак и почувствовала, как старый страх, тот самый, из гаража, шевельнулся где-то глубоко внутри. Но теперь она была не шестнадцатилетней девочкой. Теперь у неё были шпильки и счёт в банке. И, возможно, совсем скоро — ответы на слишком многие вопросы. Конец пятой главы.