Автобус до ниоткуда

Воспоминание пришло неожиданно — как удар под дых посреди спокойного разговора. Ханна лежала на узкой кровати в своей старой комнате, смотрела в потолок с жёлтым пятном от протечки, и вдруг её накрыло. Ей снова шестнадцать. Февраль. Слякоть за окном, батареи еле тёплые, на подоконнике замерзает в банке букетик сухоцвета, который она поставила «для красоты». Мать потом скажет, что это баловство. Но сейчас она не говорит. Потому что матери нет дома. Клэр, маленькая Клэр, которой едва исполнилось несколько месяцев, попала в больницу с высокой температурой. С фебрильными судорогами, как скажет потом врач - страшно, но не смертельно. Мать уехала с ней на скорой и осталась там, в палате, сидеть над кроваткой, гладить крошечную ручку и молиться всем богам, в которых она не верила. Ханна осталась дома. Она вернулась из школы, разобрала рюкзак - учебники, тетради, выкройка платья, которую она рисовала на задней парте вместо того чтобы слушать алгебру. У неё был тест по литературе завтра, и сочинение по «Войне и миру», и ещё английский, по которому она едва тянула на четвёрку. Но сначала нужно было сделать дела. Она поставила стирать бельё — две корзины, потому что мать не успела за неделю. Пока стиральная машина жужжала в подвале, Ханна наскоро вытерла пыль в гостиной, пропылесосила ковёр и подмела на кухне. Потом открыла холодильник. Пусто. Почти пусто. Картошка, лук, пара яиц, засохший сыр на тарелке. Ханна достала картошку, включила духовку. Она решила сделать запеканку — просто, быстро, сытно. Очистила картошку, порезала кружками, выложила слоями с луком. Сверху потёрла тот самый засохший сыр. Поставила в духовку и вернулась к стирке. В шесть вечера раздался звонок в дверь. Приехала бабушка с папиной стороны. Следом за ней - отец, который только что вернулся с работы, и Майкл. Майклу тогда было двенадцать он учился в шестом классе, носился с друзьями по улицам и терпеть не мог, когда его заставляли делать что-то по дому. Бабушка вошла, оглядела кухню, поджала губы. — А где твоя мать? — В больнице с Клэр, — ответила Ханна, вытирая руки о полотенце. — У малышки температура. Я приготовила ужин, постирала, убрала... - Хорошо, - перебила бабушка. Она была женщиной старой закалки - такой же, как мать, только старше и злее. - А почему пол на веранде не мытый? Ты же знаешь, весной грязь тянут. Ханна замерла. - Я... я не успела. У меня тест завтра, и... - Тест подождёт, - отрезала бабушка. - Дом в порядке должен быть в первую очередь. Отец хмуро оглядел кухню, достал телефон. - Ханна, - сказал он. - Ты позвонила бабушке? - Нет. Я не... - Я позвонил, - перебил Майкл, плюхаясь на стул и закидывая ноги на соседний. - Потому что нечего мне тут стирать и готовить. Я мужчина. Майкл сказал это с вызовом, вздёрнув подбородок - точно копируя отца. Ему было двенадцать, но он уже знал главное правило этого дома: мужчины не делают женскую работу. Отец повернулся к Ханне: - Твоя мать в больнице. Я работаю. Майкл - ребёнок. Ты старшая сестра, и ты девочка. Ты должна была сама всё сделать, без звонков бабушке. Зачем мы её отвлекаем? - Я сделала всё! - голос Ханны дрогнул. - Я убрала, постирала, ужин в духовке. Я просто не мыла веранду, потому что у меня тест... - Ах, тест, — отец усмехнулся. - Тест у неё. Слушай, умница, твои тесты никому не нужны. Ты девочка - научишься дом вести, и этого достаточно. А все эти твои выкройки, платья... Чушь. Ханна почувствовала, как пол уходит из-под ног. - Папа, я заняла первое место на конкурсе конструкторов одежды в городе, - тихо сказала она, хотя знала, что это бесполезно. - Может, я смогу... - Сможешь что? - перебил отец. - Будешь шить наряды для богатых дам? Кто тебя возьмёт без образования? А образование - это деньги. А деньги мы не печатаем. Ты останешься здесь, выйдешь замуж и будешь рожать детей. Забудь про свои фантазии. Он развернулся и вышел на кухню, достал из духовки запеканку - Ханна с ужасом увидела, что она ещё не готова, сыр только начал плавиться - и выключил духовку. - Будет есть, как есть, - сказал он, ставя форму на стол. Майкл спрыгнул со стула и, проходя мимо Ханны, нарочно толкнул её плечом. - Хоть бы спасибо сказала, - прошипел он. - Что бабушка приехала из-за тебя. Дверь в гостиную закрылась. Ханна осталась стоять посреди кухни. Запах недопечённой запеканки ударил в нос. Сыр не расплавился, а просто затвердел коркой. Картошка внутри была почти сырой. Она посмотрела на свои руки. В шестнадцать у неё уже были грубые пальцы - от мытья полов, от стирки, от чистки картошки. Мать говорила: «Это нормально для женщины». А Ханна тайком мазала их кремом, украденным из ванной, и мечтала о руках моделей с глянцевых страниц - мягких, ухоженных, никогда не знавших ни щётки, ни тряпки. Из гостиной доносились голоса. Бабушка что-то объясняла отцу про режимы стирки. Майкл хихикал. Потом отец сказал фразу, которая врезалась в память Ханны на всю жизнь: - Главное, что материальная поддержка есть. Крыша над головой, еда на столе. А вся эта ваша так называемая моральная поддержка, эмпатия, выгорание - чушь собачья. Мы не в Европе. У нас работают. Ханна закрыла глаза. Слово «эмпатия» отец произнёс так, будто это было ругательство. Она медленно достала из кармана сложенный вчетверо листок - распечатку интернет-страницы. Там был объявление о кастинге моделей в Лос-Анджелесе. Требовались девушки от семнадцати, не ниже ста семидесяти двух, с необычной внешностью. Она подходила под всё. - Ханна! - крикнул отец из гостиной. - Посуду помой! И скажи бабушке спасибо, что приехала! Она смяла листок, сунула обратно в карман и открыла кран с горячей водой. А потом села на табурет и заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Чтобы не сказали: «Чего нюни распустила? Нечего тут слёзы лить, не на похоронах». В тот вечер она дала себе слово. Через год, когда ей исполнится семнадцать, она уедет. И больше никогда - слышите, никогда - не вернётся в этот дом, где мужчины звонят бабушкам, потому что не умеют нажать кнопку на стиральной машине, где запеканку выключают недопечённой, а мечты называют чушью. Она сдержала слово. Почти. Потому что сейчас, десять лет спустя, она лежала на той же узкой кровати, в той же комнате, и плакала снова. По той шестнадцатилетней девочке, которая хотела только одного - чтобы её кто-нибудь спросил: «Как ты, дочка? Не устала?» И так и не дождалась. Ханна вытерла слёзы, села на кровати и посмотрела на швейную машинку на подоконнике. - Я больше не буду плакать из-за них, - сказала она вслух. - Никогда. Машинка молчала. Но Ханне показалось, что в комнате стало чуть теплее. Она взяла телефон, открыла чат с адвокатом, которого наняла в Лос-Анджелесе, и написала: «Мне нужно знать всё об обстоятельствах смерти Кадрола Кейна. Имена свидетелей, улики, особенно те, что появились через пять лет. Я хочу понять, почему моего отца арестовали именно сейчас». Отправила. За окном стемнело. Где-то в лесу за старым мостом ухал филин. Миллбрук готовился к ночи.