Грязный снег

Драко не пошёл за ней. Он стоял в коридоре до тех пор, пока шаги Гермионы, Пэнси и Невилла не растворились за поворотом, и только потом понял, что всё это время держал руку так сильно сжатой, что белая повязка на костяшках потемнела на сгибах. Рана под тканью снова открылась. Ничего серьёзного, просто кожа не выдержала давления, но это раздражало почти до тошноты: тело, как всегда, выбирало самый мелкий и честный способ напомнить, что оно есть. Из аудитории ещё выходили люди. Они не смотрели на него прямо. Это было почти смешно. Когда Гермиона стояла перед ними и говорила про кровь на мраморе, про проклятый нож, про Круциатус, который выворачивал тело изнутри, они смотрели жадно, испуганно, виновато, но смотрели. На него теперь не смотрели. Не потому, что простили или поняли. Нет. Просто после её слов смотреть стало сложнее. Гермиона, чёрт бы её побрал, сделала невозможное: забрала у них право на простоту. До её речи он был удобен. Малфой. Фамилия, которую можно было произнести вместо приговора. Лицо, на котором легко видеть всё, что не успели наказать. Бывший мальчик из плохой семьи, трус, свидетель, сын Пожирателя, тот, кто стоял в комнате, пока Беллатриса Лестрейндж пытала Гермиону Грейнджер на полу родового дома. Это было достаточно. Этого всем хватало. Ему тоже. Ненависть окружающих была почти уютной в своей предсказуемости. Она приходила каждый день в одном и том же виде: взгляды за завтраком, шёпот у лестниц, плевки под ноги от тех, кто считал себя слишком честным для молчания, и вежливое презрение тех, кто был хорошо воспитан даже для отвращения. В этом можно было жить. В этом можно было не думать. Когда тебя ненавидят все, очень легко принять позу человека, который уже получил наказание, и перестать спрашивать себя, за что именно ещё не ответил. Драко понял это только после её речи. Не сразу. Сначала было другое: злость, стыд, тяжёлый удар под рёбра, когда Гермиона произнесла вслух Малфой-мэнор и Беллатрису. Он видел это снова, но не как воспоминание, а как чужую формулировку, в которой ему больше не было места спрятаться. Она не сказала, что он виноват. Она не сказала, что он невиновен. И именно это оказалось хуже всего. Если бы она обвинила его, он мог бы принять удар, даже ждал его. Если бы защитила, он бы возненавидел её за это, потому что защита из её уст стоила бы слишком дорого и пахла бы кровью, которую он не имел права трогать. Но она сделала третье: отделила свою боль от его имени. Не подарила ему очищения. Не отдала толпе его казнь. Просто вернула себе историю и оставила его стоять в собственной. Драко опустил взгляд на повязку. Кровь проступила маленьким неровным пятном. — Дерьмо, — сказал он тихо. — Впервые за вечер формулировка безупречная. Пэнси стояла в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди. Она, должно быть, вернулась из-за поворота бесшумно, как всегда, когда хотела застать человека в моменте, где он ещё не успел надеть лицо. — Ты ушла с ней, — сказал Драко. — И вернулась. Удивительная магия ног. — Она дошла? — До больничного крыла. Мадам Помфри почти откусила мне голову за то, что я позволила ей столько стоять. Грейнджер сказала, что это было её решение. Помфри ответила, что пациенты часто бывают идиотами и это не снимает ответственности со свидетелей. В целом вечер проходит стабильно. Драко почти усмехнулся, но не смог. Пэнси посмотрела на его руку. — Опять расковырял. — Само. — Конечно. Твои раны всегда принимают самостоятельные решения, чтобы тебе не пришлось. Он поднял на неё глаза. — Сейчас не время. — Нет, именно сейчас. Время, Драко, — сказала Пэнси и подошла ближе. — Потому что завтра на рассвете нас всех может размазать по доске, а ты стоишь здесь и делаешь вид, будто твоё главное решение — кровоточить в тишине. — Ты хочешь, чтобы я сказал? — Я хочу, чтобы ты перестал наслаждаться тем, что тебя ненавидят. Фраза ударила слишком точно. Драко отвернулся к окну. За стеклом темнело так плотно, что коридор отражался в нём почти лучше улицы: белые полосы света на камне, тени портретов, Пэнси рядом, он сам — бледный, высокий, с лицом человека, которому очень хочется выглядеть холоднее, чем он есть. — Я не наслаждаюсь. — Наслаждаешься — нет. Пользуешься — да. Он молчал. Пэнси не смягчилась. — Когда тебя ненавидят, тебе не нужно объяснять, где ты действительно виноват. Можно просто стоять в углу с лицом трагического аристократического пепельника и позволять всем думать худшее. Это даже удобно. Хуже худшего они всё равно не придумают, правда? Драко резко повернулся. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Милый, я слизеринка, которую после войны полшколы мысленно поставило на колени просто потому, что так им было приятнее представлять справедливость. Я очень хорошо знаю, как выглядит удобная ненависть. Она пачкает, но ещё и прикрывает. На ней можно спать, если достаточно устал. Он смотрел на неё и ненавидел за то, что она была права. Пэнси всегда была особенно невыносима в те редкие моменты, когда говорила без яда. Яд можно было отбить. Правда липла к коже. — Она сказала первой, — произнесла Пэнси тише. — Не потому, что должна была. Не потому, что это её работа — вытаскивать нас из дерьма. Она сказала, потому что кто-то должен был отобрать у этой твари нож. И знаешь, что самое мерзкое? Теперь, если ты промолчишь, это будет выглядеть не как уважение к её границам. Это будет выглядеть так, будто ты спрятался за ними. Драко провёл языком по внутренней стороне щеки. Во рту стоял вкус железа, хотя губа была целой. Возможно, это была память. Возможно, просто злость. — Что ты предлагаешь? — Не исповедь. Не сцену с «простите меня, я понял, я изменился». Это вызовет рвоту у половины аудитории и у меня лично. Скажи то, что можешь сказать, не покупая прощение. — Они не захотят слушать. — Разумеется. Поэтому говори быстро и без надежды понравиться. Он усмехнулся. На этот раз получилось. — Ты удивительно вдохновляешь сегодня. — Я дружу с тобой много лет, Драко. Во мне давно умерло всё нежное. — Неправда. Пэнси посмотрела на него так, будто он сказал что-то неприличное. — Не становись сентиментальным. Это не твой цвет. Он снова посмотрел в окно. Где-то далеко внизу ветер шевелил голые ветви у внутреннего двора. Снега почти не было видно в темноте, только серые разводы у стен. Грязный снег. Грязная школа. Грязная правда. Ничего, что можно было бы отмыть одним правильным поступком. — Макгонагалл не позволит второй сбор за ночь, — сказал он. — Позволит. — Почему? — Потому что она слышала Грейнджер. И потому что рассвет ближе, чем её вера в административные меры. Драко закрыл глаза. В темноте за веками сразу возникла комната. Мраморный пол. Голоса. Беллатриса смеялась слишком высоким, ломающимся смехом, похожим на тонкое стекло под каблуком. Гермиона кричала на полу, и этот крик сначала был человеческим, потом стал чем-то, для чего у языка не было слова. Круциатус делал с телом такое, что наблюдать было невозможно, но он наблюдал. Стоял. Дышал. Не сказал достаточно. Не сделал достаточно. Не умер на месте, хотя иногда думал, что это было бы чище. Потом нож. Проклятый, тонкий, блестящий, почти изящный в руке Беллатрисы. Кровь на руке Гермионы сначала показалась слишком яркой для мрамора, почти неправильной по цвету. Она текла по коже, заполняла линии, размазывалась, когда Гермиона дёрнулась от боли, и Беллатриса наклонялась над ней с выражением человека, который пишет не слово, а истину. Грязнокровка. Он тогда не сказал: хватит. Не так, чтобы это что-то изменило. Не так, чтобы это стоило ему жизни. Он сказал какие-то жалкие куски. Неуверенные, бесполезные, спрятанные в страхе. Он помнил не только её крик. Он помнил собственное молчание вокруг этого крика. И, может быть, впервые за всё время понял: молчание было не пустотой. Оно было действием. — Я поговорю с Макгонагалл, — сказал он. Пэнси не улыбнулась. — Хорошо. — Не говори так, будто гордишься. — Я пока не горжусь. Я жду, не испортишь ли ты всё по дороге. — Спасибо за веру. — У меня её нет. Поэтому я всё ещё рядом. Она развернулась к лестнице. Драко пошёл за ней.

***

Макгонагалл нашлась в кабинете рядом с дуэльной аудиторией. Дверь была открыта, на столе лежали несколько пергаментов с защитными схемами Восточного крыла, рядом стояла нетронутая чашка чая, над которой уже не поднимался пар. Флитвик сидел на высоком стуле и перепроверял цепь блокирующих чар. Один из авроров говорил вполголоса с портретом бывшего директора, который явно был оскорблён тем, что его используют как средство наблюдения, но всё равно сообщал подробности. Макгонагалл подняла глаза, когда Драко вошёл. Она не выглядела удивлённой. Это почему-то разозлило. — Мистер Малфой. — Я хочу говорить. Флитвик замер с пером в руке. Аврор обернулся. Пэнси осталась у двери, как тень, которую не приглашали, но никто и не рискнул выгнать. Макгонагалл смотрела на Драко долго. — Сейчас? — До рассвета. — Это не ответ. — Да. Сейчас. — Вы понимаете, что после выступления мисс Грейнджер люди находятся в крайне нестабильном состоянии? — Именно поэтому. — Вы хотите добавить масла в огонь? — Нет, профессор. Я хочу перестать делать вид, что огонь не имеет ко мне отношения. Флитвик очень тихо опустил перо. Макгонагалл сняла очки и устало провела пальцами по переносице. В этот момент она выглядела не директором, а женщиной, которая слишком долго держала стены школы руками и знала, что камень всё равно трескается. — Мистер Малфой, публичное признание не является процедурой. — Я знаю. — Оно не заменяет показаний, суда, следствия или ответственности. — Я знаю. — Оно может быть воспринято как манипуляция. — Вероятно. — На вас могут напасть. — На меня уже нападали. — Это не аргумент. — Нет. Просто факт. Макгонагалл снова надела очки. — Что именно вы собираетесь сказать? Драко открыл рот. И понял, что не знает. Не потому, что нечего было сказать. Потому что было слишком много, а каждое слово, попавшее на язык, сразу становилось либо жалким, либо театральным, либо недостаточным. Он мог сказать: я виноват. Но в чём именно? Во всём? Это было бы удобно и ложь. Он мог сказать: я боялся. Это было правдой и звучало как оправдание. Он мог сказать: я был ребёнком. Это было фактом и выглядело как попытка выползти из-под крови на возрасте. Он мог сказать: простите. И это было бы самым дешёвым из всего, потому что простить его могли не те, кому он должен. — Не знаю, — сказал он честно. Пэнси у двери закрыла глаза, будто просила у богов терпения. Макгонагалл не отвела взгляда. — Тогда почему вы уверены, что должны говорить? Драко посмотрел на чашку остывшего чая. На её поверхности плавала тонкая плёнка, мутная и неподвижная. Почему-то она показалась ему самой точной вещью в комнате. — Потому что молчание больше не выглядит нейтральным. Флитвик вздохнул так тихо, что это было почти не слышно. Макгонагалл сложила руки на столе. — Я позволю вам говорить при условиях. Во-первых, вы не называете имён, которые не дали согласия на публичное упоминание, если это не относится напрямую к вашей вине. Во-вторых, вы не провоцируете зал. В-третьих, вы прекращаете речь по моему требованию. В-четвёртых, если начнётся конфликт, вы не отвечаете заклинанием. — Если в меня бросят? — Особенно если в вас бросят. Он усмехнулся. — Справедливость стала очень интересной. — Это не справедливость. Это попытка предотвратить новую кровь на школьном полу. Драко хотел сказать что-то резкое. Не сказал. Пэнси заметила и чуть приподняла бровь. Минимальный рост, видимо, выглядел именно так: человек удерживает первую мерзость, которую хотел бросить, и не ждёт за это медали. — Хорошо, — сказал он. Макгонагалл кивнула аврору. — Соберите тех, кто ещё не разошёлся. Остальных не поднимать силой, но уведомить. Это будет добровольное присутствие. — Добровольное? — спросил Драко. — После сегодняшнего вечера я не намерена создавать впечатление, что школа устраивает публичные исповеди по расписанию. Он почти сказал, что впечатление уже создано. Но снова промолчал. Пэнси подошла к нему, когда Макгонагалл начала отдавать распоряжения. — Слушай меня внимательно, — сказала она тихо. — Если ты сейчас выйдешь и начнёшь говорить как Малфой на суде Визенгамота, я прокляну тебя первой. Никаких «моя семья», «моё положение», «сложные обстоятельства», «я был поставлен в ситуацию». Говори как человек, а не как адвокат из дорогой могилы. — Ты закончила? — Нет. Не делай из себя жертву. — Я и не собирался. — Собирался. Чуть-чуть. У тебя это врождённое. Он посмотрел на неё. — Почему ты вообще ещё со мной? Пэнси помолчала. Впервые за вечер ответ пришёл не сразу. — Потому что кто-то должен помнить, что ты был человеком ещё до того, как решил стать наказанием самому себе. Это было почти нежно. Поэтому она тут же добавила: — И потому что ты без присмотра идиот. Драко кивнул. Так было легче принять.

***

Второй раз за ночь аудитория наполнялась иначе. После речи Гермионы люди возвращались уже не с жадностью, а с опаской. Никто не хотел признавать, что пришёл послушать Малфоя. Одни говорили, что хотят «понять, что он будет врать». Другие — что нужно «контролировать, чтобы он не выкрутился». Третьи просто молча садились на прежние места, потому что пропустить чужое признание было выше их сил, даже если они презирали себя за любопытство. Гермиона пришла не сразу. Драко увидел её только за несколько минут до начала. Она вошла с Невиллом и Пэнси, хотя Пэнси вроде бы была у него за спиной мгновение назад; у этой женщины была отвратительная способность появляться там, где нужно, как плохая новость. Мадам Помфри не пришла, но, судя по дополнительной полосе светлого заклинания на лодыжке Гермионы, успела высказать всё, что думала. Гермиона выглядела хуже, чем час назад. И собраннее. Это сочетание было почти невыносимым. В лице появилась болезненная прозрачность, словно силы уходили, но воля, наоборот, становилась суше и твёрже. Она не села рядом с ним. Разумеется, нет. Она выбрала место у стены, рядом с Невиллом, достаточно близко к выходу и достаточно далеко от центра, чтобы никто не мог принять её присутствие за поддержку. Правильно. Проклятье, как же правильно. Тео вошёл позже, один. Он не смотрел на Драко дольше одной секунды, но этой секунды хватило. Между ними ещё висело всё не сказанное: старая грязь, ревность, Гермиона, коридоры, почти-поцелуй, молчание, предстоящее завтра. Тео сел ближе к проходу, как и раньше, но теперь у него в руках был маленький сложенный конверт. Драко заметил. Гермиона тоже. Никто не сказал. Макгонагалл встала у входа. — Мистер Малфой попросил возможности обратиться к участникам восстановительной программы. Это не является судебным заявлением, официальным свидетельством или заменой следственных действий. Никто из присутствующих не обязан реагировать, отвечать или принимать сказанное. Любая попытка физического или магического нападения будет остановлена немедленно. — А если он соврёт? — спросил кто-то из дальнего ряда. Макгонагалл повернула голову. — Тогда его ложь останется его ответственностью. Не вашей возможностью устроить самосуд. Тишина стала плотной. Драко вышел в центр. Кафедры по-прежнему не было. Гермиона забрала у помещения право быть трибуной, и теперь Драко был почти благодарен ей за это. Кафедра дала бы ему поверхность, на которую можно положить руки, спрятать дрожь пальцев, сыграть человека, привыкшего говорить перед залом. Без неё он стоял слишком открыто. Просто тело. Просто фамилия. Просто голос, который мог сломаться, если окажется слабее собственной вины. Сначала он увидел не лица, а пятна. Гриффиндорский красный на шарфе Симуса, хотя форма уже не требовалась. Бледные руки Лаванды. Тёмный ворот Блетчли. Белые пальцы Пэнси на спинке скамьи. Лицо Смита, напряжённое и почти счастливое от предвкушения провала. Гермиона у стены, не в центре его взгляда, но всё равно в центре комнаты, потому что после её речи иначе было невозможно. Драко вдохнул. Воздух пах камнем, воском, лекарственным зельем с её мантии и чужим страхом. — Я не буду просить прощения, — сказал он. По залу прошёл шорох. Хорошее начало для того, чтобы половина решила: он всё испортил. Драко продолжил, пока они не успели обрадоваться слишком сильно. — Не потому, что не должен. Потому что большинство людей, перед которыми я должен просить прощения, здесь не сидят. Некоторые мертвы. Некоторые никогда не захотят слышать мой голос. Некоторые имеют право на такую ненависть, которую я не собираюсь уменьшать красивой фразой. Просить прощения перед залом проще, чем отвечать перед конкретным человеком. Я не хочу делать проще. Он сам удивился, что голос звучит спокойно. Внутри ничего спокойного не было. — Я также не буду говорить, что был жертвой. Был. Иногда. Но это не главное. И точно не первое, что стоит знать обо мне. Я был напуган. Я был слаб. Я был воспитан в доме, где жестокость называли порядком, трусость — благоразумием, а молчание — семейной лояльностью. Всё это правда. И всё это не отменяет того, что я молчал тогда, когда должен был говорить. Смит тихо фыркнул. Драко услышал. Не посмотрел. — Молчание удобно, — сказал он. — Оно выглядит чище действия. Ты не поднимаешь палочку. Не произносишь заклинание. Не отдаёшь приказ. Просто стоишь рядом. Просто не вмешиваешься. Просто ждёшь, пока тот, кто сильнее, закончит. Потом можно сказать: я не делал этого. И это даже будет формально правдой. Он поднял глаза. Теперь лица стали резче. — Формальная правда часто бывает мерзкой. На этот раз никто не усмехнулся. — В моём доме пытали людей. В моём доме держали пленников. В моём доме Беллатриса Лестрейндж пытала Гермиону Грейнджер Круциатусом на полу гостиной. Она била её заклинанием снова и снова, и тело человека под Круциатусом не выглядит красиво, не выглядит героически, не выглядит так, как потом пишут в статьях. Оно ломается на глазах. Мышцы сводит, пальцы скручивает, дыхание превращается в звук, который невозможно забыть, если ты не полный мертвец внутри. Потом Беллатриса взяла нож и резала ей руку, вырезала слово, которое считала правдой, и кровь текла по коже на мрамор. Я был там. Гермиона не шевельнулась. Драко не смотрел на неё. Не имел права превращать эту часть речи в их личную сцену. — Я не держал нож. Я не произносил Круциатус. И очень долго часть меня цеплялась за это так, будто в этих двух фразах можно жить. Нельзя. Скамьи молчали. Даже те, кто ненавидел его, слушали. И это было хуже крика. — Я боялся своей тётки. Боялся Волдеморта. Боялся отца. Боялся, что если скажу достаточно громко, следующим на полу буду я или моя мать. Это тоже правда. Но страх не делает молчание пустым. Страх объясняет, почему ты не сделал правильное. Он не превращает неправильное в отсутствие выбора. Пэнси закрыла глаза. Очень коротко. Как будто именно это ждала. Драко почувствовал, как что-то в груди сдвинулось. Не облегчение. Скорее боль от кости, которую наконец поставили на место без зелья. — После войны меня ненавидели. Многие из вас ненавидят до сих пор. Иногда это было справедливо. Иногда — удобно. Иногда люди хотели не ответственности, а зрелища, где я стою достаточно грязный, чтобы на моём фоне они выглядели чистыми. И я позволял этому происходить, потому что ненависть тоже может быть убежищем. Он услышал, как кто-то резко вдохнул. Это было то место, где он сам не был уверен, что сможет сказать дальше. — Если все считают тебя чудовищем, можно перестать разбираться, где ты действительно чудовище, а где просто наказан. Можно сказать себе: они всё равно не поверят, они всё равно хотят крови, они всё равно уже решили. И не говорить ничего. Не делать ничего. Жить внутри чужого приговора, потому что свой выносить страшнее. Слова начали идти тяжелее. Каждое требовало кожи. — Я пользовался вашей ненавистью. Не специально, не красиво, не с умным планом. Но пользовался. Она позволяла мне не объяснять, что именно я сделал. Она позволяла мне не отличать наказание от ответственности. Она позволяла мне быть отвратительным, потому что от меня и так ждали отвратительного. Это не оправдание. Это признание ещё одной формы трусости. Смит поднялся так резко, что скамья скрипнула. — И что, теперь мы должны восхититься? — спросил он громко. — Малфой открыл для себя, что быть плохим удобно? Какая глубина, блядь. В зале несколько человек зашевелились. Макгонагалл уже открыла рот, но Драко ответил первым: — Нет. Смит замер. — Что «нет»? — Нет, не должны восхищаться. Не должны верить. Не должны прощать. Можешь сесть. Смит покраснел. — Не командуй мной. — Тогда стой. Мне всё равно. Пэнси едва заметно прикрыла рот ладонью, но это не была улыбка. Скорее попытка не сказать вслух, что Драко впервые за вечер выбрал правильную резкость. Смит сел не сразу, но сел. Драко продолжил: — Я не пришёл, чтобы стать лучше в ваших глазах. Это слишком лёгкая цель и слишком дешёвая. Я пришёл сказать, что если завтра моё имя будет в списке, там может быть написана правда. Или часть правды. Или правда, нарезанная так, чтобы из неё получился нож. Но я не хочу, чтобы человек, который прячется за этим списком, говорил за меня первым. Он посмотрел в сторону слизеринцев. Блетчли сидел неподвижно. Блейз смотрел на Драко так, будто впервые за много лет не мог заранее предугадать следующую фразу. Пэнси стояла у стены, и лицо у неё было жёстким, почти злым, но в этом зле было что-то живое. — Я был трусом, — сказал Драко. — Не всегда. Не во всём. Но в главном — слишком часто. Я молчал, когда рядом причиняли боль. Я делал вид, что не понимаю, к чему ведут слова взрослых, хотя понимал достаточно. Я принял метку не потому, что был великим идеологом, а потому что был мальчиком, который боялся, хотел выжить, хотел сохранить семью и слишком поздно понял, что выживание, купленное чужим страхом, не остаётся чистым. Я пытался убить Дамблдора и не смог не потому, что был хорошим. Потому что был слабым. Иногда слабость случайно останавливает зло. Не надо путать это с добродетелью. Лаванда опустила глаза. Симус смотрел прямо, и лицо у него было тяжелее камня. — Я не знаю, как правильно жить после этого, — сказал Драко. — Было бы удобно сказать, что я искупаю. Но искупление — слово для тех, кому нравится красивая арифметика. Столько-то боли причинил, столько-то добрых дел сделал, баланс сошёлся. Не сходится. Некоторые вещи не возвращаются. Некоторые люди не встают из могилы, потому что ты наконец сказал честную фразу в школьной аудитории. У Гермионы дрогнули пальцы на трости. Он увидел это краем зрения и почти сбился. Почти. — Мне не нужна жалость. Если кто-то после этой речи решит, что я просто пытаюсь выглядеть сложнее, чем есть, возможно, он будет прав. Я действительно сложнее, чем список. Но это не делает меня лучше. Любой человек сложнее строки. Даже худший. Даже тот, кого легче ненавидеть без остатка. Он сделал вдох. Горло болело. — Я не прошу вас перестать меня ненавидеть. Я прошу только одного: если хотите ненавидеть, не отдавайте эту ненависть человеку, который пишет список. Ненавидьте сами. Своими словами. За то, что можете назвать. Не потому, что кто-то подкинул вам строчку на рассвете и разрешил почувствовать себя чистыми. На секунду ему показалось, что это всё. Что дальше говорить нечего. Но последняя фраза осталась. Самая грязная. Самая нужная. — И если кто-то ждёт, что я скажу о Гермионе Грейнджер больше, чем она сама решила сказать, то может подавиться ожиданием. В зале резко стало живее. Гермиона подняла на него глаза. Драко впервые посмотрел на неё прямо. Недолго. Только чтобы она поняла: он не ставит её рядом с собой. Не просит. Не тянет. Не делает щитом. Он просто закрывает дверь, которую толпа всё ещё пыталась открыть ногой. — Её тело, её выбор, её боль и её желание не являются доказательством ни моей вины, ни моей невиновности. Я был виноват до того, как она хоть раз посмотрела на меня иначе, чем на врага. И если я когда-нибудь стану кем-то большим, чем сумма своих худших поступков, это тоже не будет её обязанностью. Тишина после этого была другой. Не мягкой. Не примирённой. Но в ней что-то треснуло. Пэнси смотрела на него с таким выражением, будто очень сильно хотела назвать его идиотом и не могла, потому что он впервые не дал повода. Макгонагалл стояла неподвижно. Тео опустил взгляд на конверт в руках. Гермиона не отвернулась. Драко подумал: всё. И именно в этот момент сзади кто-то сказал: — Красиво. Голос был слишком спокойным. Не Смита. Не из первого ряда. Драко успел только повернуть голову. Заклинание ударило его в спину без предупреждения. Не яркое. Не театральное. Не дуэльное. Грязное. Короткая багровая вспышка врезалась между лопаток, и боль раскрылась сразу, как раскалённый крюк, протянутый через грудную клетку. Воздух исчез. Ноги сделали шаг вперёд сами, бесполезно, неловко. Палочка выскользнула из пальцев и ударилась о камень с сухим стуком. Зал вскрикнул. Драко не упал сразу. Тело почему-то решило задержаться в вертикали, как будто гордость могла отменить физику. Потом второй удар пришёл не магией, а человеком: кто-то бросился из бокового ряда, врезался ему плечом в бок и сбил на пол. Камень ударил в скулу. Зубы клацнули так сильно, что во рту сразу стало мокро и железно. — Ты стоял и смотрел! — крикнул кто-то над ним. — Ты стоял, сука, и смотрел! Драко попытался вдохнуть. Не получилось. Боль в спине пульсировала рваными кругами, в груди что-то сжалось, рот наполнился кровью. Он повернулся на бок, чтобы не захлебнуться, и увидел ботинки, край мантии, чьи-то руки, палочки, слишком много движений. Его ударили ногой в живот. Один раз. Грубо, без техники, со всей яростью человека, который не знает, куда деть боль, и наконец нашёл тело, достаточно подходящее для удара. Воздух вырвался из него хрипом. — Прекратить! — голос Макгонагалл прорезал зал, но крики уже поднялись. Кто-то пытался оттащить нападавшего. Кто-то, наоборот, вскочил, будто решал, присоединиться ли. Стулья скребли по полу. Флитвик выкрикнул обездвиживающее заклинание. Аврор бросился к центру, но толпа уже успела сделать то, что всегда делает толпа: на секунду стать одним телом без мозга. Драко увидел лицо нападавшего. Не сразу узнал. Кевин Уитби. Рейвенкловец. Один из тех имён, что Гермиона видела в списке Терри Бута. Один из тех, кто работал с послевоенными протоколами. Лицо у него было перекошено так, что возраст исчез: не студент, не взрослый, просто человек, у которого внутри слишком долго стоял крик. — Ты говоришь теперь? — Уитби дёрнулся в руках аврора, пытаясь снова достать Драко. — Теперь, блядь, говоришь? А тогда что? Я слышал записи! Я слышал, как она кричала! Я слышал сотни таких криков! Все вы потом говорите! Все вы потом стоите и говорите! Драко закашлялся. Кровь брызнула на камень. Не много. Достаточно, чтобы рядом кто-то вскрикнул. И тогда Гермиона оказалась между ними. Не бросилась к Драко на колени. Не схватила его за руку. Не назвала по имени так, как это сделал бы человек, забывший, что на него смотрят. Она встала перед Уитби, опираясь на трость, с лицом настолько белым, что казалось, в ней самой крови уже не осталось. — Хватит, — сказала она. Уитби смотрел на неё дико. — Ты его защищаешь? — Нет. — Да ты всегда— — Я сказала: хватит. — Он был там! — Я знаю. — Он смотрел! — Я знаю. — Тогда отойди! Гермиона не отошла. Аврор держал Уитби за плечо, но тот всё ещё рвался вперёд, и в этом было что-то ужасное: он плакал. Не тихо, не красиво. Слёзы текли по злому лицу, смешивались со слюной у рта, и от этого он выглядел не слабее, а опаснее. — Ты не имеешь права вставать между мной и ним, — сказал Уитби. — Ты из всех людей не имеешь права. Гермиона медленно вдохнула. Драко, лежа на полу, видел только её профиль, край мантии, белые пальцы на трости. Он хотел сказать ей уйти. Не смог. Во рту было слишком много крови, в груди — слишком мало воздуха. — Я имею право вставать между любым человеком и толпой, которая решила, что боль даёт ей лицензию бить, — сказала Гермиона. — Даже если этот человек — он. Уитби засмеялся рвано. — Какая благородная херня. — Нет, — сказала она. — Никакого благородства. Я просто знаю, как выглядит комната, где человек лежит на полу, а остальные решают, что он заслужил. Эти слова ударили зал сильнее заклинания. Потому что все поняли. Малфой-мэнор вошёл в аудиторию снова, но теперь отражённый в другую сторону. Драко закрыл глаза. Не от боли. От того, что не выдержал. Гермиона продолжала: — Беллатриса тоже считала, что имеет право. Она называла это правдой крови. Она резала мне руку и думала, что вырезает справедливость. Кровь была настоящая. Боль была настоящая. Слово было ложью. Если ты сейчас бьёшь его потому, что тебе больно, боль настоящая. Но это не делает удар справедливостью. Уитби перестал рваться. Не успокоился. Просто будто врезался в стену. — Ты не понимаешь, — сказал он уже тише. — Возможно. — Мою мать нашли после допроса. Не сразу. Сначала была запись. Потом протокол. Потом подпись какого-то ублюдка, что сведения не подтверждены. Я два месяца слушал чужие крики и пытался найти её голос среди них. Два месяца. А потом мне сказали, что материалы закрыты, потому что восстановление травмирует свидетелей. Свидетелей, блядь. А нас кто-нибудь спросил? Тишина стала мёртвой. Терри Бут поднялся с места. На его лице не было удивления. Было узнавание. Гермиона повернула голову чуть-чуть, будто тоже отметила это, но не отвлеклась от Уитби. — Твою боль использовали? — спросила она. — Её закопали. — И ты решил выкопать всех остальных? Уитби замер. Слишком резко. Эта пауза была маленькой. Но в ней что-то щёлкнуло. Не доказательство. Ещё нет. Но направление. Тео поднял глаза. Терри побледнел. Макгонагалл тоже услышала. Уитби понял, что сказал слишком много, и лицо его стало пустым. — Я ничего не— — Уведите его, — сказала Макгонагалл. Аврор крепче перехватил Уитби. Тот не сопротивлялся. Смотрел только на Гермиону. Не на Драко. Не на Макгонагалл. На неё. В этом взгляде была ненависть, но и что-то ещё, гораздо хуже: обида человека, который считал, что его должны понять именно потому, что он тоже был ранен. — Вы все одинаковые, — сказал он тихо. — Вы хотите правду, только если она не пачкает ваших любимых. Гермиона ответила не сразу. — Нет. Я хочу правду, которая не требует новых тел на полу. Уитби увели. Двери закрылись за ним с глухим ударом. И только тогда аудитория вспомнила, что Драко всё ещё лежит на камне. Пэнси первой опустилась рядом. — Малфой, если ты сейчас умрёшь, я тебя не прощу. Это будет крайне невежливо после такой речи. Он попытался ответить, но вместо слов вышел кашель. Кровь снова попала на губы, горячая, липкая. Скула горела. В животе было пусто и больно, как после удара железом. Спина болела хуже всего: заклинание не резало кожу глубоко, но оставило под ней жгучий след, будто мышцы прижгли изнутри. — Не разговаривай, — сказала Пэнси. — Ты… первая… начала, — выдавил он. — О, прекрасно. Живой и всё ещё невыносимый. Флитвик уже накладывал диагностические чары. Макгонагалл стояла рядом, бледная от ярости. Один аврор проверял палочку, другой говорил с Терри Бутом, слишком тихо, чтобы Драко разобрал слова. Гермиона всё ещё стояла. Не рядом с ним. Между ним и тем местом, где только что был Уитби. Трость в её руке дрожала. Невилл подошёл к ней, тихо что-то сказал, но она покачала головой. Потом всё же повернулась и посмотрела вниз. На Драко. Не как на бывшего врага. Не как на человека, с которым её связывали слишком грязные слухи и слишком реальные ночи. Не как на проблему, которую она устала решать. Она посмотрела на него как на тело, которому больно. Просто тело. На каменном полу. С кровью у рта. С рукой, бессмысленно сжатой на пустом месте, где уже не было палочки. И это было страшнее любой ненависти. Потому что в этом взгляде не было прощения. Не было любви. Не было защиты, за которую можно спрятаться. Было только признание факта: насилие снова нашло себе оправдание, снова выбрало тело, снова попыталось назваться справедливостью. Драко хотел отвести глаза. Не смог. Гермиона медленно опустилась рядом, не на колени перед ним, а на корточки, насколько позволяла больная лодыжка. Невилл тут же подставил руку ей под локоть, и она не оттолкнула. Пэнси напряглась, но тоже промолчала. — Дыши неглубоко, — сказала Гермиона. — Грейнджер… — Молчи. Это медицинская рекомендация, а не забота. Он почти улыбнулся. Боль тут же наказала за это. — Плохо… врёшь. — Значит, ты недостаточно сильно ударился головой. Пэнси посмотрела на неё с чем-то странным, почти благодарным, но быстро спрятала. Флитвик закончил диагностику. — Заклинание рассечения по нервной дуге, неглубокое, но болезненное. Удар в живот без внутреннего разрыва, кажется. Скула рассечена, губа разбита изнутри. Нужна мадам Помфри. — Я уже послала, — сказала Макгонагалл. Драко закрыл глаза. Голоса стали удаляться. Но не исчезли. Гермиона всё ещё была рядом. Он чувствовал её не прикосновением, потому что она не касалась его, а присутствием: плотным, тёплым, невозможным. Её запах — лекарственные травы, сухой пергамент, что-то железное от старой крови на повязке — смешался с его собственной кровью на камне. Это было неправильно. Она не должна была стоять рядом с ним после того, что он сказал, после того, чего не сказал, после того, где он был, когда Беллатриса резала ей руку. Она не должна была снова становиться между ним и чужой яростью. Но, может быть, она и не становилась за него. Она становилась против повторения. Эта мысль была болезненной и почти чистой. — Я не… хотел, чтобы ты… — начал он. Гермиона перебила: — Я знаю. — Нет. Она посмотрела на него жёстче. — Драко, сейчас ты либо замолчишь, либо захлебнёшься кровью ради фразы, которая всё равно не будет достаточно хорошей. Он выдохнул. И замолчал. Мадам Помфри появилась через несколько минут, хотя показалось, что прошёл час. Она влетела в аудиторию с таким видом, будто лично собиралась проклясть каждого, кто заставил её пациентскую статистику расшириться. — Я оставляю вас одних на один вечер, — сказала она, опускаясь рядом с Драко, — и вы устраиваете филиал поля боя. Великолепно. Просто великолепно. — Это не я, — хрипло сказал Драко. — Мистер Малфой, у вас кровь во рту. Ваше право на сарказм временно приостановлено. Пэнси тихо сказала: — Наконец-то медицина сделала что-то полезное. Мадам Помфри даже не посмотрела на неё. — Мисс Грейнджер, почему вы на полу? — Я не на полу. — Вы в опасной близости к полу. В вашем состоянии это уже нарушение. — Я могу встать. — Не сомневаюсь. Вы также можете, вероятно, попытаться вручную удержать потолок, если он начнёт падать. Это не значит, что я разрешу. Невилл помог Гермионе подняться. На этот раз она не спорила. Драко видел, как ей больно. Видел, как она переносит вес на здоровую ногу, как белеют пальцы на трости. И всё равно она стояла прямо. Мадам Помфри наложила на его спину обезболивающее заклинание, и боль стала не меньше, а дальше, как крик за закрытой дверью. Потом заставила его повернуть голову, сплюнуть кровь в наколдованную ткань, проверила зрачки, выругалась себе под нос так тихо, что даже Пэнси уважительно приподняла бровь. — В больничное крыло, — сказала она. — Немедленно. — Я могу идти. — Сегодня все мои пациенты почему-то считают эту фразу доказательством здоровья. Нет, мистер Малфой, вы не можете идти. — Я не поеду на носилках. — Тогда полетите без сознания. Мне без разницы, каким способом доставлять упрямых идиотов, если они доставляются. Гермиона отвернулась. Он успел заметить, как дрогнул угол её рта. Почти улыбка. Почти. Это было несправедливо нежно для момента, где у него всё ещё текла кровь. Макгонагалл подошла ближе. — Все остальные возвращаются в Восточное крыло под сопровождением. Никто не остаётся в коридорах. Никто не обсуждает произошедшее в форме обвинений или угроз. Мистер Бут, мистер Нотт — останьтесь. Мисс Грейнджер… Гермиона подняла голову. Макгонагалл посмотрела на неё, и в этом взгляде было слишком много понимания. — Вам тоже в больничное крыло. — Я не— — Это не приглашение. Пэнси тихо сказала: — Даже не начинай. Я хочу дожить до утра без второго раунда с Помфри. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Хорошо. Драко хотел сказать, что ей не нужно идти туда из-за него. Но это было бы неправильно. Она шла туда из-за своей лодыжки, из-за ладони, из-за усталости, из-за того, что стояла слишком долго между чужими ударами и чужими словами. Он не был причиной всего. Не должен был снова ставить себя в центр. Он просто смотрел, как мадам Помфри левитирует его на медицинские носилки, и ненавидел собственную беспомощность с тем же упрямством, с каким раньше ненавидел чужую жалость. Когда его подняли, зал качнулся. Каменный пол остался внизу, испачканный несколькими каплями крови. Не много. Не бойня. Не трагическая картина. Просто тёмные пятна на месте, где правда не защитила тело от удара. И почему-то именно эта малость была самой страшной. Потому что всё могло начаться с малого. С фразы. Со строки. С одного заклинания в спину. С одного удара ногой, который кто-то потом назовёт понятной реакцией. Драко повернул голову к Гермионе. Она стояла у выхода, рядом с Невиллом и Пэнси. Очень бледная. Очень усталая. Всё ещё не его. Всё ещё не спасение. Всё ещё человек, который сегодня дважды забрал у толпы право наслаждаться чужой болью. — Грейнджер, — сказал он хрипло. Она посмотрела на него. — Что? Он хотел сказать спасибо. Это было бы мало. Хотел сказать прости. Это было бы рано. Хотел сказать, что теперь понял. Это было бы ложью, потому что понимать он только начинал, и начинал слишком поздно. Поэтому он сказал единственное, что смог без украшения: — Я не забуду. Гермиона смотрела на него долго. — Постарайся не сделать из этого красивую фразу. — Не постараюсь, — сказал он, вспоминая её слова Тео и чувствуя, как даже боль не мешает этой странной точности. — Сделаю. Она не улыбнулась. Но кивнула. Мадам Помфри раздражённо взмахнула палочкой, носилки двинулись к выходу, и Драко увезли из аудитории, где его кровь осталась на полу рядом с тем местом, где он впервые сказал достаточно правды, чтобы она перестала быть защитой. За его спиной Макгонагалл тихо говорила с Тео и Терри Бутом. Драко не слышал слов. Но видел, как Тео передал директору сложенный конверт. До рассвета оставалось совсем немного.