Войны диадохов I

      Малая Азия       Август-сентябрь 323 года до нашей эры. Киликия. Кратер       Он встал с намерением отправиться в гарнизон вопреки увещеваниям жены и лекаря. Самочувствие улучшилось, пусть выздоровление заняло больше, чем обещал иатр. Однако ничего не могло задержать Кратера в постели.       Войско встретило его приветственными возгласами солдат, но с первого взгляда, брошенного на Полиперхона, Кратер понял, что того тяготили недобрые думы.       Собрание завершилось, получив распоряжения от военачальника, командиры покидали шатер, торопясь приступить к их выполнению. Оставшись с глазу на глаз с заместителем, Кратер, более не имея терпения, приступил к делу: — Говори. Я должен знать всё. ***       Кратер читал письмо Мелеагра: то было второе донесение товарища, пришедшее несколько дней назад. Когда его сразила болезнь, Полиперхон взял на себя решение прочесть послание, и в эту минуту он, понимал чувства Кратера.       Новости были чудовищными — Мелеагр поведал им, что произошло в первые дни после смерти царя.       Будучи свидетелем того, как вчерашние приспешники Александра, подобно псам бросились делить власть меж собой, не смущаясь близости остывающего тела правителя, он писал Кратеру: о волнении и бунте в рядах пехоты, восставших из-за решения Совета гетайров избрать регента при провозглашенном новым царем ребенке Александра от царицы Роксаны, выступивших против наследования царства полуварваром; о собственных действиях, когда он, разделяя точку зрения пехотинцев, перешел на сторону мятежников.       А дальше… герой онемел, отказываясь верить прочитанному. На памяти и на руках было много забранных жизней.       То были разные смерти — о большинстве которых он не сожалел: о жертвах богу войны на поле боя, где все равны. Были и другие: слишком жестокие, иногда, бывало, несправедливые, о которых ему было неприятно вспоминать, и даже те, которые хотелось бы не совершать.       Но никогда македонскую пехоту не топтали слоны, управляемые македонянами! До сих пор их войско оставалось единым.       Кратер перечитывал имена казненных — среди них были командиры таксисов, его фалангисты: прямые подчиненные, друзья и соратники.       Сам Мелеагр избежал наказания…       На минут военачальник оторвался от чтения, обдумывая ситуацию; решение гетайров оставить в живых Мелеагра в сложившихся условиях выглядело оправданным — хотя Пердикка и озверел в дикой злобе, но он не мог не осознавать, что с македонской пехотой все равно придется договариваться.       Наконец, он отложил папирус и поднял глаза на Полиперхона. — Пока тебя не было, мы готовились к выдвижению. Можно отправиться в Вавилон в ближайшее время.       Кратер промолчал, а когда заговорил, друг не узнал его — вместо зычного командирского голоса, он услышал разочарование и, на взгляд Полиперхона, преждевременное смирение. — Более не имеет смысла. Пока свора делит земель, забыв о замыслах Александра, мы исполним его волю. ***       После разговора с Полиперхоном Кратер, сменив намерения, вернулся в Тарс. Сказавшись вынужденным отправиться по важным делам в киликийскую столицу, он, добравшись до города, поехал домой.       Амастрида изумилась, не ожидая увидеть его столь скоро, но совладала с собой и поспешила распорядиться приготовить его покои. Догадавшись по лицу супруга, что нужно быть готовой к дурным вестям. Ей было неясно, что резко изменило настрой мужа, в тяжелой болезни рвавшегося мчать в Вавилон, и стало причиной возвращения в неестественном спокойствии.       Вечером Амастриде расплели косы и, отпустив прислужниц, она ждала появления супруга в спальне. Возможно, он расскажет ей — ведь они делят общую судьбу? *** Ночь       Было тихо, даже птицы на крыше перестали возиться. Рядом спала жена, еще не ведавшая о том, что прежней жизни у них не будет. Он видел, как блестели пытливые глаза Амастриды в ожидании объяснений, но ничего не сказал. Не сомневаясь в силе ее разумения, он рассудил по-иному: только не сегодня, для начала ему нужно определить свое решение для себя.       Итак, главный теперь Пердикка — хилиарх, получивший перстень царя на смертном ложе, он станет регентом при ребенке Роксаны, если тот родится мальчиком. Кратер поправил себя — наверняка уже родился, лишь ему в Киликии еще неизвестно — мальчик ли появился на свет. И пока наследник не достигнет совершеннолетия, решения в Вавилоне будет принимать честолюбивый и вспыльчивый, но верный Александру и безоглядно смелый Пердикка, обагривший свои руки кровью командиров пехотинцев, погибших под ногами боевых слонов.       Однако и его друг Мелеагр, поддерживаемый пехотой, тоже стал регентом, но при другом царе — чистокровном македонянине, благородном брате Александра и, к несчастью, слабом рассудком Филиппе Арридее.       В ходе раздела остальные получили сатрапии. Если бы не Амастрида, он бы закричал в бессильной ярости. Пользуясь его отсутствием в Вавилоне, они не дали ему ни одной захудалой сатрапии! Щенки решили не считаться с ним. Кратер не поддавался лицемерной скромности и знал, чего достоин. По крайней мере, не меньше, чем женолюбивый Птолемей — упрямый, хитрый и осторожный, забравший богатый Египет. Или получивший Фригию, ловкий и отважный Леоннат — не особенно умный, заносчивый и легкомысленный юнец.       Почти все, кто свершил раздел в Вавилоне, были много младше его.       И Лисимах, могучий и бесстрашный победитель львов — кутила и развратник, отхватил свой кусок земель, правда, находящихся на задворках царства и не особо богатых, однако же, теперь он — новый фракийский сатрап. Даже греку Эвмену, в жизни не державшему ни копья, ни меча, достались земли.       Кратер не смог подавить пренебрежения и хмыкнул.       Нет, приобретению писаря пока не стоило завидовать. Находясь в Малой Азии много месяцев, Кратер достоверно знал, что ни Каппадокия, ни Пафлагония отнюдь не являлись подвластными македонянам землями.       Он мог вернуться и оспорить раздел, и это привело бы к распре между вчерашними соратниками. И его победа в дворцовых интригах была не очевидна, он был могуч в других сражениях.       Существовал другой путь — завершить подготовку большого войска, силой захватить власть в Македонии: Кратер не сомневался, что после смерти Александра Антипатр окажет сопротивление и не отдаст бразды правления добровольно. И лишь став правителем Македонии, имея земли, деньги и сильную армию, он предложит себя в качестве главнокомандующего в новом походе на земли арамейцев и арабов Филиппу Арридею, признаваемому им единственным настоящим царем.       Ноябрь 323 года до нашей эры. Киликия. Тарс       Несколько последних дней Амастрида не находила себе места. Она переживала, вернее, ей было почти так же страшно, как когда десять лет назад судьба Ахеменидов висела на волоске. Она зажмурилась, нет, снова не то — сейчас все было иначе.       Тогда македоняне низвергли их династию с престола и подчинили себе великое Персидское царство. Однако, кроме дяди, члены царской семьи остались невредимы — никого из них не поразил македонский меч.       А теперь… Во вчерашнем письме отца она прочла о смерти царя и бабушки. И если о безвременной кончине правителя ей было давно известно, то новость о том, что та поспособствовала смерти матери Дария Третьего была для Амастриды неожиданной.       Как сообщал отец, услышав печальную весть, его царственная мать перестала принимать пищу и умерла вслед за оплакиваемым ею правителем. Всех их поражало то, как благородная Сисигамбис прониклась любовью и благоговением к чужеземцу, явившемуся причиной гибели ее сына, но, тем не менее, это было именно так. Она сумела вынести смерть ребенка, но не смогла пережить ухода его великого врага.       В конце послания отец, будто походя, сообщил Амастриде о трагической судьбе её двоюродных сестер. Он не обвинял открыто, очевидно, опасаясь того, что письмо могло оказаться в чужих руках. Однако и намёка было достаточно, чтобы Амастрида поняла. Продажный иатр или служанка проболтались о том, что Статира беременна, и это обрекло несчастную царицу. И не только ее! Бедная Дрипетида, овдовевшая год назад, не таящая никому никакой опасности, была убита заодно со старшей сестрой, причем ее ужасная смерть была совершенно бессмысленной.       А виной тому, конечно же, та змея — черная ядовитая гадина, уродливая бактрийская простолюдинка!       Амастрида заскрежетала зубами, в мыслях проклиная Роксану. Вертлявая тварь с жуткими раскосыми глазами, впрочем, она никогда не видела первую жену Александра, но слышала, что та подобно бешеной лесной кошке: ревнива и дика в ненависти к младшим женам царя. Она ни капли не сомневалась, что и Парисатиду вскоре ожидает та же судьба, что и Статиру. Кто знает, вполне вероятно, что сегодня ее тоже нет в живых?!       Руки Амастриды затряслись — она по-настоящему испугалась. Что будет с родными, утратившими покровителя? Она вглядывалась в уже прочитанные строки — и нашла: отец как бы невзначай упоминает, что давно не был во дворце и редко выходит из дома, стараясь поправить пошатнувшееся здоровье. Амастрида заплакала, осознав смысл послания. Он будто прощался, мимоходом написав, что рад ее отъезду и тому, что она находится под защитой мужа. ***       Декабрь 323 года до нашей эры. Вавилон. Данакт       Данакт скользнул взглядом по лицу невольницы, стоявшей позади Мегелла. Волосы и шея ее скрывались под шерстяным покрывалом, но женщина не прятала лица и не обращала внимания на разглядывания. Голова ее не была опущена, напротив, осанка и посадка головы были прямыми, рабыня смотрела вперед, но ему казалось, что взор ее обращен в невидимое.       Вовремя одёрнул себя — далась ему какая-то раба! Надо бы расспросить Мегелла не желает ли он присоединиться к ним в будущем деле. Хрисогон попросил поторопиться с набором людей — ситуация на дорогах всегда чревата опасностями, а в последнее время шаек разбойников стало еще больше. Сам Данакт в этот раз останется в Вавилоне: так распорядился Хрисогон. ***       Через несколько дней на глаза Данакта снова попала эта пара. У него были дела в Куллабе, и там он увидал идущего вдалеке рыжеволосого Мегелла и женскую фигуру, следующую за ним. Неожиданно вспомнились её глаза — светлые настолько, что казались покрытыми льдистой кромкой. Данакт поежился, припоминая холод прозрачных глыб — ему довелось увидеть лёд во время перехода через горный хребет.       «Странные глаза, раз воспоминание об их цвете способно вызвать телесный ответ», — подумалось ему. Среди эллинов ему редко доводилось видеть такие и уж тем более они не встречались у восточных народов, возможно, ее пригнали с северных земель?       Мимо проехала повозка, Данакт отвлекся, и мысли его заняли насущные заботы. *** Январь 322 года до нашей эры. Вавилон — Радуйся, Данакт! Он оглянулся на знакомый голос и ответил: — Радуйся, Мегелл!       У овощных прилавков привычно толпились люди, так что немудрено было, не разобравшись, кого-нибудь задеть или нечаянно толкнуть локтем.       Соотечественники в добром расположении духа, перекинулись парой фраз и условились встретиться на выходе.       Вскоре Данакт отправил домой невольника, груженного продуктами и остался у базарных ворот дожидаться Мегелла. Не сказать, что он предвкушал занятную беседу, скорее всего, таковой и не случится. Но что ни говори, а Мегелл — добрый малый, к тому же — эллин, а на чужбине это всегда юыло ценным.       Тем более, что торопиться на стройку ему не хотелось. Связав жизнь с риском и опасностью, Данакт скучал, впервые разойдясь со старшим братом. Они бы с радостью поменялись местами друг с другом, но по уговору с нанимателем Хрисогон должен был лично сопроводить тот обоз.       И было решено — напоследок Хрисогон доставит товары во Фригии, а далее перейдет к спокойной жизни. Он потратил многое из накопленных денег на строительство, желая построить дом до прихода морящего рабов жаром лета. Скучая по Элладе, ему хотелось построить настоящий эллинский дом. Поскольку работы не были окончены, он не стал оставлять работников без присмотра, опасаясь хищений и, вынужденно отказался от первого помощника в походе, доверив Данакту контроль за возведением жилища.       Но этим утром Данакт не очень спешил, справедливо рассудив немного поговорить с приятелем. Он и на рынок явился не из-за строгого ведения расходов, а чтобы развеяться и отвлечься от однообразной работы. Коротая время, Данакт достал пригоршню подсушенных фиников из привязанного к поясу мешочка. ***       Полчаса спустя       Они попрощались, Данакт развернулся, натолкнувшись на идущую за лошадью девушкой.       Та глухо охнула и, не удержавшись, упала, Мегелл обернулся на них и нахмурился. Девушка встала, поправляя сползшее с головы покрывало. Данакт и не подумал извиняться перед светловолосой рабыней, но будучи незлобивым по отношению к женщинам даже низшей страты, соблаговолил сгладить неприятность, протягивая ей горсть фиников. — Возьми, не бойся.       Рабыня не шевельнулась, вероятно, не понимая его.       «Стало быть, она из северных варваров?» — выдвинул версию о происхождении рабыни Данакт и мысленно удивился: ему было известно, что Эвмен предпочитал нанимать на службу земляков, доверяя им больше, к примеру, почти все его стражники были эллинами. Потому он был убежден, что и домашние рабы понимали эллинский.       «Занятно» — ему доводилось видеть невольников, пригнанных с далеких земель, где с неба падает холодный белый пух, какой ему не посчастливилось ощутить на себе в горах. Те северяне также были светловолосыми и сероглазыми, но настолько блеклыми, что их лица казались безбровыми, безликими и одновременно грубыми. Он с сомнением пригляделся к невольной жертве своей грубой стремительности: брови и губы этой дикарки имели не только яркий цвет, но и довольно приятные глазу очертания. — Бери. Бе-ри, — как ребенку или иной неразумной форме, к примеру, той же лошади, он громко повторил, паузой разделяя на слоги.       Данакт не грубо, скорее, даже добродушно взял ее за руку и насыпал в ладонь финики.       Девушка не отдернула кисти, она стояла, храня молчание. — Ешь, — Данакт ухмыльнулся, забавляясь безуспешным попыткам научить дикарку греческим словам, и показал пальцем на свой рот. — Ешь.       Он уже было двинулся восвояси, в полной мере облагодетельствовав рабыню, но осекся, увидав, как его дары посыпались на пыльную дорогу. — Вижу, рабы нынче стали чересчур дерзновенными, — благодушие милостивого эллина сменилось недоумением, он обратился к Мегеллу, ставшего свидетелем некрасивой ситуации. — Неужто в своих северных краях она была царицею?!       Он раздосадованно вглядывался в невольницу. Лицо молодой рабыни словно окаменело, и вновь ему почудилось, что она смотрит сквозь него. Данакт не смог словить ее взгляда, хотя та не прятала глаз, и оттого он разозлился, почувствовав себя едва ли не униженным пренебрежением варварки к его доброте.       Он язвительно, нарочно смакуя непристойности, громко и насмешливо произнес. — Да — царица эта недурна, хоть каждый день гнёт царственную спину в рабском труде. Ладная, вроде. Хотя глаза ее холодны и пусты — как зябкие ночи на пустом ложе. Кажется эта заносчивая дикарка давно не знала сильного мужчины. Глядишь и подобрела бы? Может попытаться зажечь огонек в этих серых глазах, а, Мегелл?       Но товарищ не воспринял злой шутки и серьезно ответил: — Оставь ее в покое, Данакт. Не забывай, она в собственности господина Эвмена. А я охраняю его имущество.       Данакт поднял руки и отвернулся от девушки, сам не понимая, с чего он так взъелся и, чтобы загладить неприятный момент, весело произнес: — Забудь мои слова, дорогой Мегелл. Раз уж сам Эвмен возделывает и засевает ее плодородную пашню, то я отрекаюсь от слов о его слабости на ложе. Напротив, почтенный Эвмен достоин похвал, поскольку умудрился выбрать красавицу среди безбровых северных дикарей. Думаю, многие согласились бы вспахивать ее благодатные поля своим железным плугом!       Несмотря на то, что Мегелл не удержал улыбки из-за очередной непристойности приятеля, понимая его уязвленность. Но вновь осёк его: — Говори тише. — Все равно она не понимает, — Данакт пожал плечами.       Мегелл фыркнул: — С чего ты взял? Пусть Кора несвободна, но она довольно умна.       Данакт невольно оглянулся на невольницу по имени Кора: без сомнений, та всё прекрасно слышала. И — она знала элиннский.