вперёд и с песней

На крыльце перед импровизированным госпиталем толпились медсестры непринуждённо болтали и передавали друг другу единственную папироску «Казбек» которой их щедро угостил главврач. Другие праздновали конец войны под аккордион и с салютом а у врачей трудовые будни, даже стопочку себе позволить не могут, потому как не все ещё пациенты выписаны. Елена, старшая медсестра, поправила выбившуюся из-под косынки рыжую прядку волос и облокотилась о лестничные перила. — Девчат, смотрите кто к нам пожаловал на огонёк, — засмеялась она кивнув в сторону калитки. Возле калитки возник светловолосый кудрявый юноша в льняном костюме и светлом пальтишке, которое он боялся запачкать о свежевыкрашенное ограждение. Он смущённо улыбался уголком губ как бы извиняясь за то, что он выглядит слишком празднично посреди руин соседних домов и разваливающегося госпиталя который держится на одном честном слове и партийном энтузиазме. Подходя к крыльцу молодой человек предусмотрительно постучал ногой об ногу стряхивая дорожную пыль и присохшую грязь чтобы не нарушать санитарную зону в здании. — Жених, — улыбаясь, прошептала одна медсестра на ухо другой. Ее подруга многозначительно кивнула и бросила на кудрявого тот оценивающий взгляд которым смотрят опытные женщины, знающие как должен выглядеть идеальный кавалер. Она затушила папироску о перила лестницы и поздоровалась с юношей. Кудрявый в ответ пожелал доброго дня и осведомился, в этом ли корпусе лежит Алексей Зубов, командир партизанского отряда, которого должны были доставить сюда еще третьего дня. — У нас, у нас, где ж ему ещё быть, — заверила его старшая медсестра. — А вы, простите... кем ему приходитесь? — Близкий товарищ, соратник по отряду, — не без гордости ответил юноша. — А фамилия ваша как? — Чижевский... Ярослав Чижевский. — Ну хорошо, соратник, — окончила допрос сестра, оторвалась от перил и направилась в сторону двери. — Пойду, запишу посетителя в карточку, — сказала уже коллегам. — А мне куда? — осведомился Чижевский. — А вам за мной, вперед и с песней. Чижевский шёл за медсестрой, старательно глядя под ноги и стараясь не наступать на белые пыльные куски штукатурки отваливающиеся от стен. Персонал старался сохранять стерильную чистоту хотя бы в палатах, так что на коридоры не хватало рук и времени. — На улицу не выходит, хотя ему уже можно, ест мало. Вчера вообще от ужина отказался, — сетовала медсестра на пациента. — Вы уж, товарищ Чижевский, на него повлияйте пожалуйста. Вас он может послушает... Она остановилась перед деревянной дверью, ведущей в палату, и предварительно постучав чтобы привлечь внимание пациента, нажала на железную ручку. — Алексей, а к вам посетитель. Не возражаете принять? — осведомилась медсестра у больного, просунув голову в дверной проем ведущий в палату. — Посетитель? — Чижевский услышал полусонный, отрешённый голос Зубова. — Ну, пускай зайдёт посетитель... Ярослав нырнул в проем и оказался в маленькой палате, беленькой и чистенькой, в которой не было ничего кроме большого окна, возле которого располагалась железная больничная кровать и деревянной прикроватной тумбочки с графином воды и железной кружкой. На кровати сидел Зубов левая рука, перебинтованная, висела в петельке ткани. — Доброе утро, пан Зубов, — поздоровался Ярослав склонив на бок голову, таким будничным и спокойным голосом, как будто они только вчера попрощалась и вовсе не было этих трёх мучительных недель ожидания и неизвестности, трех недель которые определили всё, в течение которых Ярослав понял как дорог ему этот чертов русский, неумеющий себя беречь. Медсестра сказала что будет в коридоре и выскользнула в дверь. Когда дверь закрылась, Алексей устало вздохнул потер переносицу здоровой рукой и улёгся на подушку, явно не желая начинать светский диалог о погоде и своем здоровье. Поэтому разговор начал Чижевский, прошёлся по палате, поправляя светлые кудри, провел пальцем по белой деревянной раме , и заботливо осведомился, не дует ли из окна. На все вопросы Зубов отвечал односложно и холодно, с плохо скрываемым раздражением, безразлично уставясь в потолок. В конце концов Чижевскому надоел этот спектакль невиданной вежливости в собственном исполнении, он вообще-то надеялся на более тёплый прием, но выбирать не приходится. — Пан Зубов, закройте глаза, — скорее приказал чем попросил Ярослав, скорее даже поставил перед фактом. — Что за детский сад..? — Закройте. Зубов устало повиновался, не желая спорить. «Все равно — думал он — я ему безразличен, значит и мне должно быть всё равно на него. А то пришёл, чёрт возми , любезничает сволочь, ведет себя так, будто вчера виделись. Мог бы не наносить свои светские визиты из вежливости» Убедившись что Зубов закрыл глаза, Ярослав подошёл ближе к больничной койке, наклонился прямо к его лицу, и нежно поцеловал в уголок губы: — А я люблю вас, Алексей, — сказал он тихо. Когда ошарашенный Зубов открыл глаза, Ярослав уже стоял у окна и и рассматривал, цветущую яблоню во внутреннем дворе госпиталя. — Учтите, Алексей, я не намерен брать свои слова назад,- помедлив проговорил Ярослав и улыбнувшись добавил: — Поцелуй, кстати, тоже. Он оторвался от созерцания цветущего деревца, и посмотрел на сияющего, от неожиданно привалившего счастья, Зубова. Тут вошла медсестра и объявила что время свидания, этим словом она смутила обоих, закончилось и что если товарищ Чижевский желает прийти еще раз, то он может сделать это завтра утром. Ярослав сказал, что не прощается и пообещал прийти завтра. Выходя из госпиталя, попрощавшись с медсестрами, Ярослав поймал себя на мысли, что с его лица не сходит глупая счастливая улыбка.