For You Entertainment

Adam Lambert — «Strut» Everybody's looking for a way to let it go, I wanna see you lose control. I like it when you strut, strut, strut — you're so hot, hot, hot. За неделю до концерта в «The Mystery Shack» Диппер Пайнс остался без гитариста. Если быть точным — гитарист сам его бросил. Томми, бессменный участник группы с первого клубного выступления, прошедший с ним два тура и бессчётное количество репетиций, тот самый Томми, что держал ритм, когда у Диппера садился голос, и никогда не жаловался даже на самые безумные идеи, — оставил на гримёрном столике записку. Она была нацарапана на обрывке нотного листа, кривым, почти стыдливым почерком: «Прости, Дип. Твоя новая программа - это слишком откровенно. Я не могу играть под то, что ты задумал. Удачи». Диппер смял записку в кулаке. Бумажный комочек отскочил от кирпичной кладки и закатился под диван. Он не стал его доставать. — Слишком откровенно, — процедил он в пустоту гримёрки. Если Томми испугался, значит, материал был именно таким, как нужно. Диппер задумывал это шоу как тотальную, выверенную до последнего жеста игру — игру с публичным образом и частной жизнью, с тем, что дозволено и что нет. Провокация, театральность, опасная близость к грани. Он хотел выйти на сцену и дать залу не просто песни, а себя — того, кого прятал под блёстками и чёрной подводкой годами. И если старый гитарист сбежал, значит, материал бил точно в цель. Вот только теперь этот материал лежал перед ним на пюпитре, а играть его было некому. За окнами клуба шуршали шины по мокрому асфальту. Гравити Фолз плакал осенним дождём, и капли, срываясь с карниза, барабанили по жестяному отливу. В гримёрке пахло старой кирпичной кладкой, пылью и апельсиновым освежителем, который Венди где-то стащила. Диппер сидел на продавленном диване, уперев локти в колени и запустив пальцы в волосы. — Долго ты ещё будешь себя жалеть? — раздался голос от двери. Венди Кордрой, его бессменный звукорежиссёр, водитель гастрольного фургона и единственный человек, который знал его настоящего, стояла, прислонившись плечом к дверному косяку. Её рыжие волосы были стянуты в хвост, и она смотрела на Диппера с тем особенным выражением, которое обычно предвещало неприятности. — Я не жалею. Я оцениваю масштаб проблемы. — Проблема масштабная, — согласилась Венди, проходя внутрь и падая в кресло с грацией, будто оно было троном. — Концерт через семь дней. Билеты проданы. Твой дядя Стэн сказал, что если мы отменим, он скормит нас козе. — У Стэна нет козы. — Ради такого случая заведёт. — Она стянула резинку с волос, позволяя рыжим прядям рассыпаться по плечам, и посмотрела на Диппера в упор. — У меня есть вариант. Диппер отнял руки от лица и подозрительно сузил глаза: — Если ты скажешь «сессионный музыкант из агентства», я закричу. — Хуже. — Венди. — Ты только выслушай, ладно? — Она подалась вперёд, и голос её стал серьёзным. — Есть один парень. Играет как сам дьявол. Характер — соответственно. Он знает твой материал. Он ждёт в баре уже полчаса. И я сказала ему, что ты согласишься на прослушивание. — Ты сказала что?! — Дип, у тебя нет выбора, — отрезала она. — Я слышала, как он играет. Если ты дашь ему шанс, твоё шоу взорвёт этот город. Да, он странный. Да, он будет бесить тебя каждую секунду. Но он — именно то, что тебе нужно. — Откуда ты вообще его знаешь? Венди на секунду замялась — то была редкая, почти невозможная вещь. — Я работала с ним до твоего тура. Он играл в одной группе. Его выгнали. — За что? — За то, что он сказал фронтмену, что тот поёт как кастрированный кот. Прямо на саундчеке, при всех. Диппер моргнул. — И ты хочешь, чтобы я взял его в свою группу? — Я хочу, чтобы ты его послушал. Один раз. Десять минут. Если он тебя не впечатлит — я сама его вышвырну, договорились? Диппер глубоко вздохнул. Спорить с Венди было бесполезно — примерно как пытаться остановить товарный поезд, стоя на рельсах с плакатом «пожалуйста». Да и что ему было терять? Концерт через неделю, ни одного свободного музыканта, а все знакомые гитаристы разъехались на летние фестивали. — Ладно, — сдался он. — Десять минут. Но если он такой невыносимый, как ты описываешь... — То ты всё равно его возьмёшь, — закончила Венди с ухмылкой и выскользнула за дверь. Диппер остался один. Он поднялся с дивана, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. Оттуда глядел парень двадцати двух лет — острые скулы, тёмные кудри, вечно спадающие на глаза, блёстки на висках, нанесённые ещё утром и теперь слегка осыпавшиеся. Он всё ещё был в концертной кожаной жилетке, расстёгнутой до пояса, — оделся для репетиции, когда пришла новость о побеге Томми. Выглядел он, прямо скажем, нелепо: как актёр, забывший роль, в костюме, который больше никому не нужен. Диппер вздохнул и провёл ладонью по лицу. Ладно. Десять минут. Что может пойти не так? Дверь открылась. Сначала он почувствовал запах — пряный, тёплый, с имбирной остротой и холодной мятной нотой, прошивающей всё остальное. Потом в гримёрку вошёл свет. Иначе не скажешь — будто сам воздух стал золотым и плотным. Билл Сайфер оказался высоким. Нет — пугающе высоким. Диппер, сам не из низких, вдруг ощутил себя подростком, которому приходится задирать голову, чтобы встретить взгляд. А взгляд был — золотисто-карий, с прищуром, в котором плясало что-то безумное, что-то голодное. На нём был жёлтый пиджак, наброшенный прямо на голое тело — ни футболки, ни майки, только гладкая кожа и тени мышц, уходящие под лацканы. Светлые волосы в художественном беспорядке — то ли спал на сквозняке, то ли час провёл перед зеркалом, добиваясь именно этого эффекта. В руке он держал гитарный кофр, который поставил на пол с небрежной грацией человека, привыкшего, что вещи ему подчиняются. И улыбка. Улыбка была как трещина по стеклу — красивая и опасная одновременно. — Пайнс, — произнёс он, и голос его оказался именно таким, каким Диппер подсознательно ожидал: низкий, тягучий, с ленивой хрипотцой, от которой что-то ёкнуло в солнечном сплетении. — А ты ещё более съедобный вблизи. Весь этот блестящий беспорядок на коже... так и хочется попробовать, сходит ли он на вкус. Диппер скрестил руки на груди. Этот парень разглядывал его откровенно — без тени смущения, как редкий экспонат в музее. Или, вернее, как блюдо, которое ему не терпелось отведать. — Ты пришёл оскорблять меня или есть причина? — Причина — моя коллекция гитар, — Билл сделал шаг, и ещё один, обходя гримёрку с той же неспешной, текучей грацией, — и тот факт, что твой предыдущий гитарист сбежал. Я слышал, он не выдержал «творческой атмосферы». А я — я нахожу такую атмосферу... возбуждающей. — Прослушивание, — отрезал Диппер, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Сейчас. Показывай, на что ты способен. — О, я покажу, — промурлыкал Билл. Он открыл кофр и извлёк гитару. Она была чёрной с золотыми вставками, с гравировкой на грифе, напоминающей переплетённые треугольники. Инструмент выглядел дорогим и жутковатым — под стать хозяину. Билл подключил её к старому комбику в углу, провёл пальцами по струнам, и раздался низкий, вибрирующий звук — как обещание. Первый же рифф ударил по воздуху, как хлыст. Это была не просто игра. Гитара дышала, рычала, затихала до шёпота и снова взрывалась агрессивным пассажем, и всё это время Билл не смотрел на гриф. Он смотрел на Диппера. Его пальцы летали по ладам с небрежностью человека, для которого инструмент — продолжение тела. А улыбка становилась всё шире. И вдруг он запел. — Everybody's looking for a way to let it go... Диппер замер. Это была его песня. «Strut» — трек, который он написал три недели назад, в три часа ночи, здесь же, в этой гримёрке, на обрывке бумаги, когда не мог уснуть от переизбытка идей. Он ещё никому его не показывал. Даже Венди слышала только обрывки мелодии, без слов. А этот незнакомец — этот высокий, наглый, пугающе харизматичный незнакомец — пел его текст так, будто он был его собственным. — I wanna see you lose control. Билл шагнул ближе. Диппер отступил, и спина его упёрлась в холодную кирпичную стену. Гитара продолжала звучать, рифф ускорялся, и Билл наступал — медленно, как акула, почуявшая добычу. — I like it when you strut, strut, strut, — пропел он, растягивая слова, и голос его стал почти интимным, — you're so hot, hot, hot. Он стоял уже вплотную. Между ними не было и фута. Диппер чувствовал жар, исходящий от его тела, чувствовал запах имбиря и мяты, чувствовал, как вибрация от гитарных струн проходит сквозь воздух прямо в грудную клетку. Билл наклонился — медленно, давая время отстраниться, — и прошептал последнюю фразу прямо в губы Дипперу, не касаясь их: — I wanna see you lose control. Мир сузился до одной точки. Сердце грохотало где-то у горла. Диппер понимал, что это провокация — грубая, наглая, неприкрытая, — но тело предавало его. Дыхание сбилось, щёки вспыхнули, и он почувствовал, как по пояснице, вниз, спускается волна жара, которой не должно там быть. — Достаточно, — выдохнул он, и голос предательски дрогнул. Билл не отстранился. Он стоял всё так же близко, и его улыбка стала шире. — Достаточно? — переспросил он, и слово прозвучало почти как ласка. — Малыш, я только начал. — Я тебе не «малыш». — Нет? — Билл склонил голову набок, разглядывая его с видом учёного, наткнувшегося на интересный образец. — А по-моему, очень даже. Такой напряжённый, такой колючий снаружи... а внутри — дрожишь. Диппер стиснул зубы. Он ненавидел, когда его видели насквозь. А этот парень, казалось, читал его, как открытую книгу. — Ты в группе, — сказал он, отводя взгляд. — Репетиция завтра в десять. Опоздаешь — вылетишь. — Опоздаю, — легко согласился Билл, отстраняясь наконец и убирая гитару. — Нарочно. Чтобы ты ждал и злился. В гневе ты, уверен, ещё горячее. Он подхватил кофр и направился к выходу. У двери остановился, бросил взгляд через плечо и добавил, понизив голос до интимного мурлыканья: — И, Пайнс... в следующий раз, когда будешь стоять у зеркала, не забудь замазать родинку на запястье. Она похожа на ковш Большой Медведицы. Такие вещи обычно прячут. А ты забыл. И вышел. Диппер остался один в гулкой тишине. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышал. Руки дрожали — то ли от гнева, то ли от чего-то ещё, в чём он не хотел себе признаваться. Этот парень не просто знал его песню. Он знал про родинку. Он знал про родинку, которую Диппер всегда замазывал гримом, но сегодня — именно сегодня — забыл. Он отлепился от стены и подошёл к зеркалу. Отражение глядело на него расширенными зрачками, с румянцем, проступившим даже сквозь сценический грим, и приоткрытыми, будто готовыми к поцелую губами. Диппер смотрел на себя и не узнавал. Что, чёрт возьми, только что произошло? На следующее утро Венди нашла его спящим прямо в гримёрке, на диване. Он свернулся в неудобной позе, поджав колени, и даже во сне хмурился. Она поставила перед ним стаканчик с кофе и легонько пнула диван. — Подъём. У нас репетиция через час. Диппер застонал и сел, потирая шею. Мышцы ныли так, будто он всю ночь провёл не на диване, а в рукопашной схватке с бетономешалкой. — Ты выглядишь как дерьмо, — констатировала Венди. — Спасибо. Твоя поддержка неоценима. Он взял кофе и сделал глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но принесла подобие ясности. Вчерашний вечер казался сном — дурным, лихорадочным сном. Билл Сайфер. Гитара. Его собственная песня, пропетая чужим голосом, и этот шёпот в губы, от которого до сих пор сводило что-то внизу живота. — Он придёт? — спросил Диппер, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Кто? А, этот твой новый гитарист. — Венди ухмыльнулась. — Конечно, придёт. Он обещал опоздать, так что жди его через полтора часа. — Он тебе сказал, что опоздает? — Да. Сказал: «Передай Пайнсу, что я опоздаю нарочно, чтобы он успел позлиться». Цитирую дословно. — Она отпила из своего стакана. — Что у вас вчера случилось? Ты после его ухода был как оплёванный. — Ничего не случилось. Он сыграл. Хорошо сыграл. — Хорошо? Судя по тому, как ты сейчас краснеешь, он сыграл на чём-то кроме гитары. Диппер поперхнулся кофе. — Заткнись, Венди. — Ладно-ладно. — Она подняла руки в примирительном жесте, но ухмылка её стала только шире. — Просто скажу: я видела, как он на тебя смотрел. И это не был взгляд музыканта, оценивающего фронтмена. — А какой это был взгляд? — Так смотрят на десерт, который планируют съесть без приборов. Диппер ничего не ответил. Он допил кофе, встал и направился в крошечную душевую при клубе, надеясь, что ледяная вода смоет с него остатки вчерашнего наваждения. Не смыла. Через полтора часа — минута в минуту — дверь репетиционной снова открылась. Билл вошёл с двумя стаканами кофе в руках, поставил один перед Диппером и широко улыбнулся. — Ты опоздал, — сказал Диппер, не прикасаясь к стакану. — Я предупреждал. — Билл снял пиджак и бросил его на стул, оставшись в одних низко сидящих джинсах. Голый торс блестел в тусклом свете репетиционной, и Диппер, помимо воли, задержал на нём взгляд дольше, чем следовало. — Ты спал вообще? Выглядишь так, будто ворочался всю ночь, думая обо мне. — Я не думал о тебе. — Врёшь. — Билл взял гитару и принялся настраивать. — Я знаю, когда мне врут. У тебя на лице всё написано. Вот здесь, — он провёл пальцем по своей скуле, повторяя линию, — и здесь, — палец скользнул к губам. — Ты вчера заснул с мыслью обо мне. И проснулся тоже с ней. Диппер сжал кулаки. Он ненавидел, когда кто-то был прав. — Давай просто репетировать, — процедил он. — Как скажешь, босс. — Билл уселся на стул верхом, широко расставив колени, и провёл по струнам. — С чего начнём? Репетиция шла тяжело. Билл импровизировал там, где требовалось строго следовать партитуре. Он ускорял темп, сбивал ритм, добавлял пассажи, которых не было в записи. И каждый раз, когда Диппер открывал рот, чтобы сделать замечание, Билл смотрел на него с таким выражением, что замечание застревало в горле. Это было не высокомерие. Это было... ожидание. Как будто он ждал, когда Диппер наконец взорвётся. — Ты специально это делаешь, — сказал наконец Диппер, опуская микрофон. — Что именно? — Выводишь меня из себя. Билл отложил гитару и поднялся. Он подошёл ближе, и Диппер снова оказался в ситуации, когда ему приходилось смотреть вверх. — Конечно, — сказал Билл, понижая голос. — Потому что, когда ты злишься, ты настоящий. А когда ты настоящий... — Он наклонился, и его дыхание обожгло ухо Диппера. — ...ты невероятно горячий. Рука Билла легла на талию Диппера — не сжала, просто легла, но пальцы были горячими, как клейма. Диппер вздрогнул и замер. Инстинкты кричали оттолкнуть, дать пощёчину, сказать что-то резкое — но тело не слушалось. Тело отвечало на касание совершенно иначе: под кожей разлился жидкий огонь, дыхание участилось, колени ослабли. — Отпусти меня, — прошептал он. — Ты сам не хочешь, чтобы я отпускал. — Пальцы Билла скользнули чуть ниже, к кромке брюк. — Ты весь горишь. Я чувствую. И это было правдой. Диппер горел. Каждое прикосновение этого человека отзывалось в нём электрическим разрядом. Это пугало. Это злило. Это возбуждало до скрежета зубов. Он резко отстранился, отступая на несколько шагов. — Перерыв, — выдохнул он. — Десять минут. И вышел в коридор, не оборачиваясь. Там, прислонившись к холодной кирпичной стене, он закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Сердце колотилось как бешеное. В паху ныло от напряжения. Он был возбуждён — сильно, болезненно, — и это после двадцати минут репетиции и одного-единственного касания. «Ты влип, Пайнс», — сказал он себе. — «Ты влип по самые уши». В коридор выглянула Венди, окинула его взглядом и присвистнула: — Боже, да ты пылаешь. Что он с тобой сделал? — Ничего, — буркнул Диппер. — Просто... он меня бесит. — Ага. И поэтому ты стоишь тут с таким лицом, будто тебя только что отымели. — Венди! — Что? Я просто констатирую факты. — Она ухмыльнулась и скрылась обратно за дверью. Диппер сделал глубокий вдох, потом ещё один. Потом толкнул дверь и вернулся. Билл сидел на стуле и лениво перебирал струны, но, увидев Диппера, тут же отложил гитару. В его глазах снова плясал тот самый безумный огонёк. — Остыл? — спросил он с улыбкой. — Заткнись и играй. — Как скажешь, босс. Они продолжили. Репетиция тянулась ещё два часа, и каждый раз, когда Билл подходил слишком близко, поправлял микрофонную стойку или случайно касался руки Диппера, того простреливало током. К концу он чувствовал себя выжатым до капли — и в то же время странно, пугающе живым. Когда Венди выключила аппаратуру, Билл убрал гитару в кофр и направился к выходу. У двери он обернулся: — Завтра в десять? — В десять, — подтвердил Диппер, не глядя на него. — Я снова опоздаю. — И вышел, прежде чем Диппер успел возразить. Венди проводила его взглядом и повернулась к Дипперу: — Знаешь, что я думаю? — Мне плевать. — Я думаю, он тебя сожрёт. Диппер не ответил. Потому что сам думал ровно то же самое. Ночью он лежал в своей квартире, глядя в потолок. Перед глазами стояло лицо Билла — его улыбка, его глаза, его пальцы на грифе, его ладонь на талии. Тело помнило каждое прикосновение. И, чёрт бы всё побрал, оно хотело больше. Диппер перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку, пытаясь уснуть. Сон не шёл. Он знал, что завтра будет только хуже — и в то же время не мог дождаться завтрашней репетиции. Этот человек сводил его с ума, и, кажется, он только начал. Где-то на грани сна и яви ему вспомнились слова Билла: «В следующий раз, когда будешь стоять у зеркала, не забудь замазать родинку». Он усмехнулся в темноту. Какой смысл? Этот человек и так видел всё, что Диппер пытался спрятать. И, кажется, именно это ему и нравилось. На следующее утро у Диппера невыносимо ныла поясница — видимо, после вчерашнего напряжения, или, что вероятнее, после ночи, проведённой в неестественной позе, потому что тело, перевозбуждённое и неудовлетворённое, не находило покоя даже во сне. Он растёр ладонями ноющие мышцы и поплёлся в душ, уже зная, что сегодняшняя репетиция будет ничуть не легче вчерашней. А Билл — Билл Сайфер с его золотыми глазами и гитарой по имени «Золотой Глаз» — появится на пороге ровно тогда, когда Диппер перестанет его ждать. И снова будет играть. И снова будет смотреть. И, возможно, сегодня он не остановится на одном касании. От этой мысли по позвоночнику пробежала дрожь — и Диппер не был уверен, страх это или предвкушение.