Гран-при внутри нас

Беллатрикс Блэк никогда не нервничала перед медицинской комиссией. За пять лет абсолютного доминирования в мировом автоспорте, пять чемпионских титулов подряд, тридцать семь побед на Гран-при, рекорды скорости на каждой трассе, легендарные обгоны на мокром асфальте, за которые её прозвали «Чёрной Молнией» и «Королевой дождя», она привыкла, что врачи лишь штампуют допуск. Формальность. Ритуал перед началом сезона. Как взвешивание перед боем. Как проверка машины на техосмотре. Сердце идеально. Зрение острее, чем у любого пилота в пелотоне. Рефлексы быстрее, чем у двадцатилетних новичков, хотя ей уже тридцать два. Она машина. Идеальная гоночная машина в человеческом обличье. Так говорили о ней. Так она сама о себе думала. Но в этом году что-то изменилось. Её предыдущий психотерапевт, старый нудный профессор Слагхорн, ушёл на пенсию после сорока лет работы. Беллатрикс почти его любила, в том смысле, в каком вообще могла кого-то любить. Слагхорн не лез в душу. Задавал одни и те же вопросы из года в год, ставил галочки, подписывал допуск и желал удачи в сезоне. Идеальный врач для неё, тот, кто не пытается её изменить. Но Слагхорн ушёл. Вместо него федерация привела кого-то нового. — Кого? — лениво поинтересовалась Беллатрикс у своего менеджера, когда та получила уведомление за две недели до комиссии. Беллатрикс сидела в шезлонге на балконе своей квартиры в Монако, потягивала минеральную воду с лаймом и смотрела на яхты в гавани. — Надеюсь, какого-нибудь старого пердуна, который не будет мне мешать? Менеджер, нервная женщина по имени Амелия, которая работала с Беллатрикс последние три года и за это время поседела сильнее, чем за всю предыдущую жизнь, замялась. — Доктор Гермиона Грейнджер, — сказала Амелия, глядя в планшет. — Выпускница Оксфорда. Специализируется на спортивной психологии и эмоциональной регуляции у спортсменов высокого риска. Окончила университет в этом году. Ей… — Амелия запнулась. — Что «ей»? — Беллатрикс приподняла бровь, не отрывая взгляда от яхт. — Двадцать три года. Наступила тишина. Беллатрикс медленно поставила стакан на стеклянный столик. Повернулась к Амелии. И расхохоталась. Громко, запрокинув голову, так что эхо разнеслось по балкону и, вероятно, разбудило соседей. — Двадцать три?! — воскликнула она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Малышке только что разрешили легально покупать алкоголь, а она уже будет проверять мою голову? О, это будет забавно. Малышка-психолог! Амелия, ты уверена, что это не розыгрыш? — Федерация подтвердила, — сухо ответила Амелия, привыкшая к таким реакциям. — Доктор Грейнджер одна из лучших на своём курсе. У неё публикации в ведущих журналах по спортивной психологии. Она специализируется именно на спортсменах экстремальных дисциплин. — Спортсменах экстремальных дисциплин, — повторила Беллатрикс с издевкой. — Она что, работала с каскадёрами? С бойцами без правил? С пилотами «Формулы-1»? — С мотогонщиками, — признала Амелия. — И с одним скалолазом. — О-о-о, скалолаз! — Беллатрикс картинно всплеснула руками. — Это меняет всё. Теперь я спокойна. Малышка-психолог, которая лечила дяденьку с верёвкой, будет решать, выходить ли мне на старт? Прекрасно. Просто прекрасно. Она откинулась в шезлонге, чувствуя привычное раздражение пополам с любопытством. Двадцать три года. Господи. Она сама в двадцать три уже выиграла свой первый чемпионский титул и послала к чёрту половину совета директоров своей команды. А эта девочка, наверное, только защитила диплом с отличием и теперь ходит по коридорам федерации в новеньком халате, пахнущем типографской краской и наивностью. — Ладно, — сказала Беллатрикс, закрывая глаза. — Посмотрим, что за зверь эта твоя мисс Грейнджер. Когда комиссия? — В четверг, девять утра. — Я буду. — Беллатрикс усмехнулась, не открывая глаз. — Хочу посмотреть в глаза малышке, которая посмела взять на себя такую ответственность. Может, она хотя бы симпатичная. Амелия вздохнула и ушла, оставив Беллатрикс наедине с её мыслями.

***

В четверг в девять утра Беллатрикс Блэк была на месте. Это само по себе было чудом, она терпеть не могла ранние подъёмы, считала, что все встречи до полудня — это издевательство над человеческой природой. Но сегодня ей было любопытно. Она даже надела не обычный спортивный костюм, в котором обычно ходила на комиссии, а чёрные брюки, тонкий кашемировый свитер и туфли на каблуках. Броня. Потому что когда идёшь на встречу с врагом, а Беллатрикс уже мысленно записала малышку-психолога во враги, нужно выглядеть безупречно. Кабинет находился на третьем этаже медицинского центра федерации. Беллатрикс прошла по коридору, игнорируя испуганные взгляды секретарш, они знали, кто она, и знали её репутацию. Она никогда не была вежливой. Особенно с теми, кто стоял между ней и трассой. Она вошла без стука. Как всегда. Как везде. Хлопнула дверью так, что задребезжало стекло в книжном шкафу, и замерла на пороге, рассматривая. Кабинет был маленьким, но уютным. Книжные полки от пола до потолка, не бутафорские, а с реальными, зачитанными томами по психологии, неврологии, психиатрии. На столе ноутбук, стопка папок, кружка с надписью «Кофе — это святое». В углу фикус в горшке, такой зелёный и здоровый, будто его поливали каждый день с любовью. И за столом она. Доктор Гермиона Грейнджер. Беллатрикс ожидала увидеть кого-то… ну, может, не старого пердуна, но хотя бы похожего на врача. Строгую женщину в очках, с пучком на затылке и отсутствием чувства юмора. Или, наоборот, хищную карьеристку с острыми скулами и цепким взглядом. Вместо этого она увидела девушку. Маленькую? Нет, скорее хрупкую на вид, но эту хрупкость Беллатрикс научилась не замечать в людях ещё в картинге, когда её пытались вытеснить с трассы взрослые мужики. У неё были каштановые волосы, собранные в нестрогий пучок, из которого выбивались кудрявые пряди, непослушные, живые. Круглое лицо с мягкими чертами. Большие карие глаза, смотревшие с какой-то странной открытостью, будто она ещё не поняла, что мир дерьмо, и люди в нём — тоже. Будто она всё ещё верила, что может кого-то спасти. Будто она ни разу не видела, как пациент берёт и разбивает свою жизнь вдребезги, несмотря на все советы. «Господи, — подумала Беллатрикс.» И сказала вслух, с лёгкой усмешкой, присаживаясь в кресло для пациентов и закидывая ногу на ногу: — Доктор Плюшева, я полагаю? Гермиона, которая как раз открывала папку с её именем, Блэк, Беллатрикс, крупные буквы на обложке, подняла взгляд. На секунду в её глазах мелькнуло недоумение. Потом понимание. И лёгкий, едва заметный огонёк, который Беллатрикс не смогла сразу идентифицировать. — Простите? — переспросила Гермиона ровным голосом. Ни тени обиды. Ни тени попытки оправдаться. — Ну, — Беллатрикс обвела рукой кабинет, задержав взгляд на фикусе, на кружке с котиком, она только сейчас заметила, что на кружке был нарисован кот в очках, на мягкой игрушке, сиротливо торчащей из корзины для бумаг, видимо, чей-то подарок, который не нашёл места на столе. — Вы выглядите так, будто вам больше подошло бы работать с детьми. В детском саду. Или в начальной школе. Расспрашивать их про «как прошёл день в садике» и показывать карточки с эмоциями. Доктор Плюшева. Идеально. Гермиона не опустила взгляд. Не засуетилась. Не стала оправдываться, что она серьёзный специалист и возраст не имеет значения. Она просто закрыла папку, спокойно, без резких движений, отложила ручку и посмотрела прямо на Беллатрикс. — Мисс Блэк, — сказала она, и её голос был мягким, но в нём чувствовалась стальная пружина, которую Беллатрикс пока не могла разглядеть. — Я ожидала, что вы постучите, прежде чем войти. Хотя бы из уважения к чужому рабочему пространству. И я ожидала, что взрослая женщина с пятью чемпионскими титулами будет вести себя как взрослая женщина, а не как подросток, который проверяет границы дозволенного. Видимо, мы обе сегодня разочарованы. Повисла тишина. Беллатрикс смотрела на неё, и что-то в её груди, где-то глубоко, там, где она обычно ничего не чувствовала, кроме адреналина и злости, дёрнулось. Острый язык. Моментальный ответ. Ни капли страха. Она оценила. — Ладно, — сказала Беллатрикс, чуть смягчив тон. — Доктор Грейнджер. Давайте начнём сначала. Я — Беллатрикс Блэк. Вы, вероятно, знаете, кто я. — Я знаю, кто вы, — кивнула Гермиона, делая пометку в планшете. — Вопрос в том, знаете ли вы, кем являетесь? Беллатрикс не нашлась с ответом. Впервые за долгое время. Тестирование заняло около двух с половиной часов. Беллатрикс щёлкала задания на внимание: квадратики, буквы, быстро мелькающие на экране, выполняла когнитивные тесты, где нужно было запоминать последовательности и находить закономерности. Она прошла сурдологическую кабину, нажимая кнопку каждый раз, когда слышала писк, монотонное, бесконечное испытание, которое она ненавидела всем сердцем. Проверила зрение, цветовосприятие, реакцию на свет. Физически она была идеальна. Это знали все. А потом началась беседа. Гермиона закрыла ноутбук, оставила только планшет с заранее загруженными вопросами и посмотрела на Беллатрикс. — Расскажите о последней гонке в Сильверстоуне, — попросила она. Не глядя в планшет. Смотря прямо в глаза. — Выиграла, — отрезала Беллатрикс. — С отрывом в двенадцать секунд. Финишировала под дождём на сликах. Все остальные переобулись на промежуточную резину, я нет. Потому что чувствовала трассу. Чувствовала, где сухо, даже когда визуально всё было мокрым. Это называется талант, доктор. Или интуиция. Или тем, что не купишь за деньги. — Я спрашиваю не про результат. — Гермиона склонила голову. — Я спрашиваю про ваше состояние во время гонки. — Состояние? — Беллатрикс усмехнулась, закидывая ногу на ногу. — Адреналин. Фокус. Желание разорвать всех на куски и проехаться по их обломкам. Обычный набор. — У вас пульс подскочил до 190 ударов в минуту на пятом круге, — ровно сказала Гермиона, заглядывая в свои записи. — И не опускался ниже 175 до самого финиша. Это в два раза выше оптимального для пилотов вашего уровня. При таком пульсе мозг работает в режиме «бей или беги». Вы не думаете. Вы реагируете инстинктивно. Это не пилотирование. Это выживание. — Я не «оптимальный пилот», дорогая. — Беллатрикс подалась вперёд, чувствуя, как в ней закипает привычное раздражение. — Я — лучшая. И моя физиология подстроена под меня, а не под ваши учебники. Если я говорю, что мне комфортно при пульсе 180, значит, мне комфортно. — Комфорт и безопасность разные вещи, — ответила Гермиона. — Ваше тело может привыкнуть к чему угодно. Даже к постоянному перенапряжению. Вопрос не в том, можете ли вы так ездить. Вопрос в том, сколько вы так проедете. И что останется после. Беллатрикс хотела съязвить, что-то про «заботливую мамочку», которая переживает за её здоровье. Но что-то в тоне Гермионы, в её серьёзных карих глазах заставило её промолчать. Гермиона задавала вопросы. Много вопросов. Бесконечных. Она была дотошной, как прокурор в суде, и каждым вопросом сдирала с Беллатрикс слой за слоем. — Как часто вы испытываете гнев? — спросила она. — Каждый раз, когда вижу идиотов, — ответила Беллатрикс. — А как часто вы видите идиотов? — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, когда открываю интернет. — Что вы чувствуете, когда вас обгоняют? — спросила она. — Ничего. Потому что меня не обгоняют. — Беллатрикс ухмыльнулась. — А в прошлом сезоне, на Гран-при Бахрейна, вас обогнал Нотт на пятьдесят третьем круге. — Гермиона даже не посмотрела в записи. Она помнила. Она, чёрт возьми, помнила гонки Беллатрикс лучше, чем сама Беллатрикс. — Вы вернули позицию через два поворота. Но те несколько секунд, когда он был впереди… что вы чувствовали? — Я чувствовала, — медленно сказала Беллатрикс, — что он пожалеет об этой наглости. — Гнев? — Гнев. И… — Беллатрикс замолчала. — Унижение. Но это быстро прошло. — Унижение от того, что кто-то оказался лучше хотя бы на мгновение? — Я не умею быть второй, доктор. Даже на мгновение. Гермиона кивнула и записала что-то в планшет. Её пальцы быстро бегали по экрану, маленькие пальцы без кольца, с коротко стриженными ногтями без лака. — Ваши отношения с командой? — спросила она дальше. — Рабочие. — Беллатрикс пожала плечами. — Я плачу им, они работают. Главный инженер — гений. Механики лучшие в мире. Спортивный директор идиот, но с ним можно мириться. Всё. — А эмоциональные связи? Друзья? — У меня нет друзей. Есть конкуренты. Есть враги. Есть те, кого я терплю. Друзей нет. — Есть ли кто-то, кому вы доверяете? — спросила Гермиона, и её голос стал тише. Тишина. Долгая. Злая. Такая, что Беллатрикс слышала, как тикают часы на стене. — Это вопрос из опросника? — спросила она наконец, чувствуя, как горло сжимается. — Нет. — Гермиона положила планшет на стол. — Это мой личный. Беллатрикс посмотрела на неё. На эту девушку, которая сидела перед ней с таким видом, будто имела право спрашивать о таких вещах. На её мягкое лицо, которое почему-то не казалось больше мягким. На её большие глаза, в которых не было ни капли жалости, только внимание. — Нет, — сказала Беллатрикс. — Нет никого. Гермиона кивнула. И больше не спрашивала. К концу тестирования Беллатрикс чувствовала себя странно, будто с неё содрали кожу и оставили голые нервы на сквозняке. Будто Гермиона залезла к ней в голову и переставила там все вещи, не взломав замок, а просто потому, что дверь была открыта, а Беллатрикс даже не заметила. Но она не подала виду. Встала, поправила свитер, усмехнулась своей коронной усмешкой, той, что заставляла интервьюеров на пресс-конференциях чувствовать себя ничтожествами. — Ну что, доктор, — сказала она. — Ставьте свою подпись и я поеду готовиться к сезону. У меня контракты, спонсоры, команда, которая построила новую машину специально под мой стиль. Малышка-психолог не будет стоять между мной и чемпионством, правда? Гермиона не улыбнулась в ответ. Её лицо оставалось спокойным, почти непроницаемым. — Результаты тестирования будут готовы через три дня, — сказала она. — Я отправлю их в федерацию. А вам на электронную почту. — Конечно. — Беллатрикс уже взялась за дверную ручку. — Уверена, мы больше не увидимся. Удачи вам с вашими… скалолазами. Она вышла, громко хлопнув дверью уже на прощание. И не обернулась. Она ошиблась. Как же сильно она ошиблась. И это ошибочное представление стоило ей всей ее привычной жизни.

***

Через три дня её менеджер Амелия позвонила в восемь утра. Беллатрикс спала. Она ненавидела ранние звонки почти так же сильно, как ранние подъёмы и обычно игнорировала телефон до десяти. Но что-то в настойчивой вибрации, пять звонков подряд заставили её открыть один глаз и схватить трубку. — Какое чёрт знает что, — прорычала она в трубку. — Ты знаешь, сколько сейчас времени? — Беллатрикс, — голос Амелии был странным. Напряжённым. Слишком тихим. — Сядь. — Я лежу. И не собираюсь садиться. Говори. — Сядь, — повторила Амелия. — Пожалуйста. Беллатрикс села. Медленно, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна, та самая, которую она чувствовала перед аварией. Инстинкт. Предчувствие. — Доктор Грейнджер дала заключение, — сказала Амелия. — Недопуск к сезону. По психологическим показателям. Тишина. Такая, какой не было на трассе никогда, даже когда отказывали тормоза на трёхстах километрах в час. Даже когда её машина перевернулась в воздухе на Гран-при Бельгии и она летела вниз головой, глядя на небо через треснувший шлем. Тогда внутри был страх. Сейчас пустота. Полная. Звенящая. — Что? — голос Беллатрикс стал тихим. Это было страшнее крика. Страшнее любой её вспышки ярости. — Повтори. — Ты не прошла комиссию, Бэ. Впервые за шесть лет. Федерация поддержала решение врача. Сезон для тебя закрыт. — Амелия говорила быстро, будто боялась, что Беллатрикс не даст ей договорить. — Я пыталась оспорить. У меня есть связи в федерации. Я звонила всем, кому могла. Но Грейнджер написала такое заключение, такое подробное, с такими ссылками на исследования, что никто не захотел с ней спорить. Она подготовилась. Как будто знала, что ты будешь спорить. — Она никто, — прошептала Беллатрикс. — Она девчонка. Малышка-психолог. Она не имеет права! — Имеет. — В голосе Амелии прозвучала усталость. — Она врач, Бэллс. Врач, которого наняла федерация. И её слово закон. Беллатрикс не помнила, как положила трубку. Не помнила, как встала с кровати. Не помнила, как натянула джинсы и свитер, даже не посмотрев, чистые они или нет. Не помнила, как спустилась на парковку и села за руль своего «Мерседеса», не гоночного, обычного, но всё равно слишком быстрого для городских улиц. Она помнила только ярость. Чистую. Белую. Обжигающую. Она вела машину на пределе, нарушая все правила, проезжая на красный, вжимая педаль газа в пол. Ей было всё равно. Камеры? Штрафы? Лишение прав? Плевать. Сезон у неё уже отняли. Что ещё можно отнять? Жизнь? Пожалуйста. Пусть попробуют. Она ворвалась в кабинет Гермионы без стука, в этот раз дверь ударилась о стену так, что гипсокартон треснул и посыпалась штукатурка. Гермиона сидела за столом. Пила чай. Белая фарфоровая кружка с каким-то глупым рисунком. То ли ёжик, то ли цветочек. И эта спокойная поза, эта расслабленность, будто она не понимает, какую жизнь разрушила. Будто для неё Беллатрикс Блэк просто имя в списке, галочка в отчёте, статистическая единица. — Какого хрена?! — Беллатрикс ударила ладонями по столу так, что кружка подскочила. Чай плеснулся на блюдце, на бумаги, на планшет. — КАКОГО ХРЕНА, ГРЕЙНДЖЕР?! — Мисс Блэк, сядьте, пожалуйста. — Голос ровный. Даже слишком. Слишком спокойный для человека, на которого только что орали. — Я не сяду! — Беллатрикс нависла над столом, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Ты погубила мой сезон! Мой год! Ты, маленькая выскочка, которая неделю назад защитила диплом и возомнила себя богом! Ты хоть понимаешь, сколько контрактов у меня на этом сезоне? Спонсоров? Команда построила новую машину под меня! Инженеры работали два года! Два года, Грейнджер! А ты… — Сядьте, — повторила Гермиона, и в этом «сядьте» вдруг прорезалось что-то, чего Беллатрикс не слышала раньше. Не сталь. Не ледяное спокойствие. Что-то другое. Негромкое. Непробиваемое. Как стена. Беллатрикс замерла. Не от страха — она никогда не боялась. Ничего. Никого. От неожиданности. Гермиона медленно встала из-за стола. Она была ниже Беллатрикс на полголовы, хрупкая, маленькая, с этим своим дурацким свитером овечьей шерсти и выбившимися кудряшками. Но сейчас, в этом маленьком кабинете, она казалась выше. Намного выше. — Садитесь, мисс Блэк, — сказала она тихо. — Сейчас. Или я вызову охрану. И тогда вам придётся объяснять федерации, почему вы угрожали врачу медицинской комиссии. Я не думаю, что это поможет вашему делу, если вы решите его оспаривать. Беллатрикс стояла. Смотрела. И вдруг, впервые в жизни, подчинилась. Не потому что испугалась. А потому что в этих карих глазах было что-то, что заставило её замолчать. Она села. В кресло для пациентов. Резко. Скрестив руки на груди. Глядя на Гермиону снизу вверх и ненавидела себя за эту позу. — Объясняйте, — процедила она сквозь зубы. Гермиона не села обратно. Она стояла, опираясь на край стола, и смотрела на Беллатрикс, не сверху вниз, а прямо, как на равную. В её руке была распечатка, несколько страниц, испещрённых графиками, диаграммами, цифрами. — Ваш эмоциональный профиль, — начала она, — демонстрирует критический уровень агрессии. Выше, чем у девяноста семи процентов спортсменов в вашей категории. Подавленная эмпатия ноль по шкале, где ноль означает полную неспособность к распознаванию чужих эмоций. Импульсивность максимальные показатели. — Она перевернула страницу. — Но это не главное. — Не главное? — Голос Беллатрикс дрожал от ярости. — Что может быть главнее? Гермиона подняла глаза. — Суицидальные паттерны в поведении за рулём, — сказала она. Спокойно. Безжалостно. — Вы рискуете не по расчёту. Вы рискуете потому, что вам наплевать на собственную жизнь. Ваши обгоны на мокрой трассе — это не мастерство. Это рулетка. Ваша победа в Сильверстоуне, когда вы шли на сликах по лужам на скорости триста километров в час — это не подвиг. Это молитва. Вы молились, мисс Блэк? Потому что ваши шансы не вылететь с трассы были один к трём. Вы знали это. И вам было всё равно. — Я знала, — прошептала Беллатрикс. — Знала, что вывезу. — Нет. — Гермиона покачала головой. — Вы знали, что вам всё равно. Если вылетит, значит, вылетит. Если разобьётесь, значит, разобьётесь. И это, мисс Блэк, не мастерство. Это — медленное самоубийство на трёхстах километрах в час. И я не позволю этому случиться. — Не позволишь? — Беллатрикс усмехнулась, зло, горько. — Ты кто, Грейнджер? Мой ангел-хранитель? Бог? — Я твой врач. — Гермиона шагнула ближе. — И моя работа сохранять жизни. Даже если их владельцы их не ценят. Ты не прошла комиссию, Беллатрикс, потому что ты опасна. Не для соперников. Не для рекордов. Для себя. И если ты убьёшь себя на трассе — это будет трагедия. Но если ты убьёшь другого пилота? Другую машину? Маршала на пит-лейн? Ребёнка, который пришёл посмотреть на гонку и оказался не в том месте? — Гермиона помолчала. — Это будет убийство. И ты это знаешь. Тишина. Беллатрикс смотрела на неё и не узнавала ту девушку, которую увидела неделю назад. Ту самую «доктора Плюшеву», которую она мысленно отправила работать в детский сад. Ту, которая показалась ей слишком мягкой, слишком доброй, слишком наивной для этого мира. Теперь она видела совершенно другого человека. У неё были те же тёплые карие глаза, но в них горела такая сталь, какой у Беллатрикс не было даже в гоночном моторе. Та же мягкая линия губ, но они произносили слова, которые никто и никогда не говорил Блэк в лицо. Те же выбившиеся кудряшки, но за ними угадывалась железная воля, которую не сломать ни деньгами, ни угрозами, ни чемпионскими титулами. «Ты опасна для себя». «Ты не ценишь свою жизнь». «Я не позволю». Никто. Никогда. Ни тренеры, которые смотрели на неё как на машину для побед. Ни отец, который считал её позором семьи. Ни конкуренты, которые боялись её. Ни журналисты, которые писали о ней как о монстре. — Это… — голос Беллатрикс вдруг сел. Она ненавидела себя за эту секундную слабость, за дрожь в голосе, за то, что её руки, руки, которые держали руль на трёхстах километрах в час, слегка тряслись. — Это не ваше решение. — Оно уже принято, — ответила Гермиона. — И оно окончательное, не подлежит апелляции хотите вы того или нет. И тогда Беллатрикс сделала то, чего не делала никогда в жизни. Она перестала бороться. Она просто сидела в кресле, сломленная, уничтоженная, пустая и смотрела в пол. На свои туфли, которые стоили больше, чем месячная зарплата Гермионы. На ковролин, на котором было пятно от кофе. На что угодно, только не в эти проницательные карие глаза. — Что теперь? — спросила она тихо. Так тихо, что сама себя не узнала. Гермиона выдвинула ящик стола, достала оттуда бланк, уже заполненный, только ждавший даты и подписи. — Два раза в неделю, — сказала она. — Девять утра. Ты не вернёшься в кокпит, пока я не разрешу. — А если я откажусь? — Тогда ты больше никогда не вернёшься в кокпит, — ровно ответила Гермиона. — Моё заключение имеет силу в федерации. Следующая комиссия через год. Но без терапии ты его не пройдёшь. Ни через год. Ни через два. Беллатрикс подняла голову. В её глазах всё ещё горела злость, но теперь там было что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать. — Ты только что взяла мою жизнь в свои руки, доктор Грейнджер, — сказала она. — Нет, — ответила Гермиона, протягивая ей ручку. — Я только что попыталась её спасти. Разница огромная. Беллатрикс взяла ручку. Посмотрела на бланк. На строчку «Согласие на психотерапию». — Если я подпишу, — сказала она медленно, — ты будешь моим врачом. Но я не обещаю, что буду послушной пациенткой. — Я и не рассчитываю на послушание, — усмехнулась Гермиона. — Я рассчитываю на твою ненависть. Она хотя бы честная. Беллатрикс подписала. И в этот момент, впервые за последние пять лет, что-то в ней щёлкнуло. Не сломалось. Не перестроилось. Просто… сдвинулось. На миллиметр. В сторону, которую она не могла разглядеть. Она встала, подошла к двери. Остановилась. Не оборачиваясь, сказала: — Я не буду стучать. Никогда. — Сейчас точно нет, — ответила Гермиона за её спиной. — Но когда-нибудь начнёшь. Беллатрикс вышла. Дверь за ней закрылась тихо. Впервые.

***

Первые четыре недели терапии были катастрофой. Беллатрикс приходила ровно в девять, без стука, разумеется, садилась в кресло для пациентов, закидывала ногу на ногу и смотрела в окно. Она научилась имитировать прогресс. Отвечала на вопросы односложно: «нормально», «никак», «не помню». Кивала. Иногда даже улыбалась, той холодной, снисходительной улыбкой, которая заставляла интервьюеров чувствовать себя ничтожествами. Она давала правильные ответы, правильные с точки зрения психологических опросников. Говорила то, что хотела бы услышать любая другая врач. Но Гермиона не была «любой другой». На четвёртом сеансе, когда Беллатрикс в очередной раз сказала «всё хорошо, доктор, я работаю над собой», Гермиона отложила планшет. Положила его на стол. Сняла очки для чтения, Беллатрикс даже не заметила, что та носила очки, потому что Гермиона всегда снимала их, когда смотрела на неё. — Вы говорите, но не чувствуете, — сказала Гермиона. — Вы даёте мне правильные ответы. Правильные с точки зрения протокола. Но внутри вас ничего не меняется. Я права? Беллатрикс промолчала. — Вы сейчас ненавидите меня, — продолжила Гермиона. — За то, что я это сказала. За то, что я вижу вас насквозь. За то, что я не позволяю вам врать. — Да, — выплюнула Беллатрикс. — Ненавижу. — Хорошо. — Гермиона кивнула. Спокойно. Без осуждения. — Хотя бы честно. Это был первый честный ответ за месяц. Беллатрикс вылетела из кабинета, как пробка от шампанского, хлопнула дверью так, что фикус в углу задрожал и всю дорогу до дома сжимала руль так, что костяшки побелели. Она ненавидела Грейнджер. Ненавидела её мягкий голос, её проклятую эмпатию, её способность заглядывать в голову без разрешения. Ненавидела то, что та была права. Но самое страшное? Она начинала уважать её. И Беллатрикс катастрофически это не нравилось.

***

В начале пятой недели Гермиона пришла на сеанс с другим выражением лица. Не профессионально-нейтральным. Не «врач-слушает-пациента». А задумчивым. Почти взволнованным. На ней был не обычный халат, а тёмно-синий свитер с высоким воротом и джинсы. Беллатрикс заметила это сразу. И почему-то это её сбило с толку. Грейнджер без белого халата казалась… другой. Меньше доктором. Больше женщиной. — Вы сегодня не в форме, — заметила Беллатрикс, входя без стука. — Я хочу попробовать кое-что новое, — сказала Гермиона вместо приветствия. Беллатрикс села в кресло, закинула ногу на ногу. Её бровь поползла вверх. — Я не даю согласия на эксперименты, доктор. Я не лабораторная крыса. И не подопытный кролик для свежеиспечённого специалиста, который решил поиграть в новатора. — Вы человек, — ответила Гермиона. — А люди выздоравливают не только в кабинетах. По крайней мере, не все. И точно не вы. — И что вы предлагаете? Групповую терапию? Обнимашки с незнакомцами? Рисование мандал? — Голос Беллатрикс сочился сарказмом. Гермиона улыбнулась. Не своей обычной вежливой улыбкой профессионала, которая ничего не значит. А чуть кривовато, чуть устало, так улыбаются, когда заваривают себе третий кофе в четыре часа утра перед сдачей отчёта. — Нет. Я предлагаю один сеанс в неделю — здесь. Второй вне кабинета. Парк. Кафе. Тир. Где угодно, где мы обе почувствуем себя немного менее… врачом и пациенткой. Беллатрикс замерла. Это было неожиданно. Настолько неожиданно, что её привычные механизмы защиты: сарказм, агрессия, холодность — не сработали. Она просто сидела и смотрела на Гермиону, пытаясь понять, та ли это Грейнджер, которая неделю назад отстранила её от сезона. — Это нарушение протокола, — сказала она наконец. — Это нарушение протокола, — согласилась Гермиона. — Но я беру ответственность на себя. Если федерация узнает, меня могут оштрафовать. Могут даже лишить лицензии, если докажут, что я действовала во вред пациенту. — Она помолчала. — Но я готова рискнуть. — Почему? — спросила Беллатрикс, и вдруг поняла, что спрашивает серьёзно. Что ей действительно важен ответ. Гермиона посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Так, будто видела не чемпионку, не «Чёрную Молнию», не скандальную стерву с обложек таблоидов. А кого-то другого. Кого-то, кого Беллатрикс сама в себе не замечала. — Потому что я не хочу, чтобы вы просто вернулись за руль, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы вы научились жить. А это не происходит в четырёх стенах, когда вы сидите в кресле и защищаетесь от меня щитом из сарказма. Это происходит там, где вы забываете, что я врач. И начинаете видеть во мне человека. — А вы человек? — спросила Беллатрикс, и в её голосе не было издевки. Только усталость. Странная, давно копившаяся усталость от собственного притворства. — К сожалению или к счастью, — улыбнулась Гермиона, — да. Иногда с опухшими глазами, потому что я не спала ночь, думая о пациентах. Иногда с помадой, потому что я пытаюсь выглядеть взрослее, чем я есть. А иногда — просто сижу на скамейке и кормлю птиц, потому что у меня болит живот и я не могу работать. Беллатрикс молчала. Внутри неё что-то шевелилось, там, глубоко, где она обычно ничего не чувствовала. — Тир, — сказала она наконец. — В следующую среду. Гермиона выдохнула — и Беллатрикс заметила, как дрогнули её плечи. Она что, боялась, что Беллатрикс откажется? Эта мысль была странной. И почему-то приятной. — В парке у фонтана есть скамейка, — добавила Гермиона, уже собранная, профессиональная. — Я там часто сижу. Если передумаете насчёт тира. — Я не передумываю, — отрезала Беллатрикс, поднимаясь. — Я не умею передумывать. Я принимаю решения и следую им. — Это вы так думаете, — сказала Гермиона. Беллатрикс остановилась у двери. Не обернулась. — До среды, доктор Грейнджер. — До среды, мисс Блэк. И пожалуйста… постарайтесь не хлопать дверью. Беллатрикс хлопнула. Из принципа. Но внутри, совсем незаметно, она улыбнулась.

***

В тире было шумно, пахло порохом, сгоревшим металлом и чужим адреналином. Красные лампочки над мишенями, глухие удары выстрелов, перестук затворов, Беллатрикс чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она брала в руки пистолет так же естественно, как руль. А может, даже естественнее, руль требовал уважения, а оружие было просто инструментом. Гермиона, напротив, держалась скованно. Очки для стрельбы, огромные, защитные, съехали набок и постоянно сползали. Беруши она затыкала в уши с таким видом, будто это были казённые кляпы, а не средство защиты слуха. Её пальцы дрожали, чуть-чуть, но Беллатрикс заметила. — Вы вообще когда-нибудь держали оружие? — спросила Беллатрикс, заряжая обойму. Её движения были быстрыми, точными, отточенными годами тренировок. Не потому что она любила стрелять. Просто это был ещё один навык, который она довела до автоматизма. Как и всё в её жизни. — В университете был курс самообороны, — призналась Гермиона, поправляя очки. — Обязательный. Два семестра. — И как успехи? — Я провалила практическую часть. Беллатрикс замерла. Повернулась к ней. Посмотрела в эти серьёзные карие глаза, в этот упрямо сжатый рот и расхохоталась. Громко. Запрокинув голову. Так, что эхо разнеслось по стрелковой галерее и несколько человек обернулись. — Вы провалили практическую часть по стрельбе? — выдохнула она сквозь смех. — Вы — доктор Грейнджер, которая отстранила меня от сезона из-за психологического профиля, провалили стрельбу? — Абсолютно, — Гермиона выпрямилась, но в её голосе не было смущения. Только спокойная констатация факта. — Мне сказали, что я слишком целилась. Нужно было стрелять навскидку, как в реальной ситуации. А я не умею стрелять не целясь. Я не умею делать что-либо, не просчитав всё заранее. Это мой недостаток. — Или достоинство, — заметила Беллатрикс. — В зависимости от ситуации. — В ситуации, когда на меня бежит мужик с ножом, это недостаток, — усмехнулась Гермиона. — Но я надеюсь, до такого не дойдёт. Беллатрикс посмотрела на неё. На её хрупкие плечи, на тонкие запястья, на то, как она сжимает пистолет, неправильно, слишком сильно, слишком высоко. — Дайте сюда, — сказала она, протягивая руку. — Что? — Дайте сюда пистолет, Грейнджер. И стойте смирно. Я буду вашим инструктором на сегодня. Гермиона колебалась секунду. Потом, Беллатрикс заметила этот момент, запомнила его, она сделала выбор. Она доверилась. Просто отдала оружие и замерла, глядя на Беллатрикс снизу вверх. — Сначала хват, — сказала Беллатрикс, становясь за её спиной. — Доминирующая рука вот здесь, вторая поддерживает снизу. Не сжимайте так, будто хотите задушить пистолет. Оружие не враг. Оружие — продолжение вашей руки. Как руль. Чувствуете разницу? — Я не пилот, — ответила Гермиона, но её плечи чуть расслабились. — А я не психотерапевт, — парировала Беллатрикс. — Но сегодня мы обе не на своих местах. Так что просто слушайте. Она поправила хват Гермионы, её пальцы легли поверх тонких запястий, почувствовали биение пульса. Быстрый. Слишком быстрый для человека, который просто держит оружие. — Вы нервничаете, — заметила Беллатрикс. — Я не нервничаю. Я… сосредоточена. — Сосредоточенность и нервотрёпка — разные вещи, — усмехнулась Беллатрикс. — Но ладно. Теперь стойка. Ноги на ширине плеч. Чуть согнуть колени. Не блокируйте суставы, иначе отдача ударит по вам, а не по мишени. Она поправила позу Гермионы, руками на бёдрах, легким нажатием, профессионально. Потом отступила на шаг. — Теперь смотрите на мишень. Не на прицел. На мишень. Вы хотите попасть туда. Не в яблочко, просто попасть. В любую часть. — Но я хочу в яблочко, — возразила Гермиона, и в её голосе послышалось то самое упрямство, которое Беллатрикс уже начала узнавать. — Вот поэтому вы и провалили практику, — хмыкнула Беллатрикс. — Перфекционизм убивает спонтанность. Иногда нужно просто выстрелить, не думая. Как в гонке, иногда нужно обогнать, не просчитывая каждый миллиметр. Гермиона выстрелила. Пуля ушла в молоко, в левый нижний сектор, вообще не в мишень. Отдача дёрнула её плечо, и она едва удержала оружие. — Чёрт. — Ещё раз, — сказала Беллатрикс. — Не думайте. Чувствуйте. Второй выстрел, край «семёрки». Гермиона выдохнула, не облегчённо, а скорее удивлённо. — Ещё, — скомандовала Беллатрикс. Третий выстрел — «восьмёрка». Четвёртый — «девятка». Пятый — «девятка». Беллатрикс смотрела на неё и не узнавала ту девушку, которая сидела за столом в кабинете, поправляла очки и говорила профессиональным голосом о суицидальных паттернах. Здесь, в тире, с очками набекрень и взмокшей чёлкой, Гермиона была просто человеком. Женщиной. Молодой. Смешной. Упрямой до безумия. И красивой, хотя Беллатрикс не хотела себе в этом признаваться. — У вас помада размазалась, — заметила Беллатрикс после шестого выстрела. Пуля легла в «восьмёрку», не прогресс, но и не регресс. Гермиона вытерла губы тыльной стороной ладони и размазала ещё больше. Теперь помада была не только на губах, но и на щеке, и Беллатрикс вдруг захотелось сделать это самой. Аккуратно. Большим пальцем. Просто чтобы… ну, чтобы помочь. Она не сделала. Но мысль осталась. И это было странно. Беллатрикс Блэк не думала о чужих губах. Никогда. Особенно о губах психотерапевтов, которые отстранили её от сезона. — Достаточно на сегодня, — сказала Гермиона, отводя пистолет в сторону. — Я не стану снайпером, но, возможно, не убью себя, если придётся стрелять. — Утешили, — сухо ответила Беллатрикс, снимая очки. — Вы всегда так с пациентами? Говорите им, что не убьете себя? — Только с теми, кто мне интересен, — не подумав, сказала Гермиона. И тут же пожалела. Беллатрикс посмотрела на неё. Долго. С тем самым выражением, которое она не могла расшифровать, внимательным, изучающим, почти нежным. — Интересен? — переспросила она. — Клинически, — быстро добавила Гермиона, отворачиваясь. — Как случай. Вы — интересный случай. — Конечно, — тихо сказала Блэк. — Как случай. Она улыбнулась. Чуть-чуть. И Беллатрикс в который раз подумала, что улыбка — это оружие. И Грейнджер владеет им в совершенстве.

***

На следующей неделе Гермиона отменила встречу в кабинете за час до начала. Беллатрикс уже ехала в медицинский центр, когда пришло сообщение. Она редко смотрела на телефон за рулём, но что-то заставило её бросить взгляд на экран на светофоре. «Не могу прийти сегодня. Живот. Если хочешь — парк, старая скамейка у фонтана, в три часа. Могу только сидеть. Извини». Беллатрикс прочитала сообщение три раза. «Живот»? Извини»? Грейнджер извиняется? Грейнджер, которая никогда не извинялась за свои решения?» И, самое странное, она подписалась просто «Гермиона». Не «доктор Грейнджер». Не «Г. Грейнджер». А «Гермиона». Беллатрикс представила её, такую всегда собранную, всегда профессиональную, с идеально выглаженным халатом и ровными стрелками на бюках, с аккуратным пучком и серьёзными глазами, скрюченной на скамейке с приступом чего-то женского. С опухшими веками. Без помады. Просто женщиной, у которой болит живот. И это было так… не-кабинетно. Так реально. Она пришла. С бутылкой тёплого чая в термосе, понятия не имела, почему она это сделала. Просто заехала в киоск по дороге и купила. Травяной. С ромашкой. Потому что ромашка успокаивает живот. Откуда она это знала? Понятия не имела. Но знала. Гермиона сидела на скамейке. Бледная. Поджав ноги по-турецки, хотя скамейка была обычной, деревянной, и сидеть так было неудобно и прижимала к животу тёплую бутылку с водой. Никакой помады. Никакой косметики вообще. Глаза красные, припухшие, то ли от боли, то ли от недосыпа, то ли от того и другого вместе. Волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбились кудряшки во все стороны, как у ребёнка, который только что проснулся. На ней был огромный свитер, явно не её, чей-то мужской, слишком большой, с закатанными рукавами и старые джинсы с потёртостями на коленях. Беллатрикс остановилась в двух шагах и просто смотрела. — Вы пришли, — сказала Гермиона, поднимая голову. Голос был слабым, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Удивление? Благодарность? — Вы сказали «если хочешь», — ответила Беллатрикс, подходя и садясь на край скамейки. — Я захотела. — Она протянула термос. — Вот. Чай. С ромашкой. Гермиона взяла термос. Посмотрела на него. Потом на Беллатрикс. — Вы купили мне чай? — Я… — Беллатрикс смешалась. Она не умела объяснять такие вещи. Она вообще не умела делать добрые поступки без причины. — У вас болит живот. Ромашка помогает. Я читала. Где-то. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, открывая термос и вдыхая аромат. — Это очень… неожиданно. — Я вообще полна неожиданностей, — буркнула Беллатрикс, отворачиваясь и глядя на фонтан. — Так вы говорили, что хотите просто сидеть? — Да. — Гермиона сделала глоток чая, и цвет её лица чуть улучшился. — Я сегодня бесполезна как врач. Но как человек могу посидеть с вами. Если вы не против молчания. — Я не против молчания, — сказала Беллатрикс. — Я ненавижу пустые разговоры. Они сидели молча. Вокруг летал тополиный пух, белый, лёгкий, назойливый. Он садился на волосы Гермионы, на её свитер, на термос. Она не стряхивала его. Просто сидела и пила чай маленькими глотками, иногда морщась, когда боль в животе становилась сильнее. Беллатрикс ловила себя на том, что смотрит на неё. На профиль, мягкий, с чуть вздёрнутым носом и полными губами. На то, как она дышит, глубоко, животом, явно практикуя какую-то дыхательную гимнастику, чтобы справиться с болью. На её пальцы, обхватившие термос, тонкие, с коротко стриженными ногтями без лака. — У вас всегда так? — спросила Беллатрикс. — Первые два дня, — кивнула Гермиона, не открывая глаз. — Иногда три. Я не сплю, не ем, иногда даже пить не могу. Сегодня переносить было некуда, пришлось отменить четырёх пациентов. Вы пятая. — И вы решили, что я не обижусь. — Вы обиделись? — Гермиона открыла глаза и повернула голову. Их взгляды встретились. Беллатрикс задумалась. Честно, без защиты, без сарказма, без привычной брони. — Нет, — сказала она. — Потому что вы впервые показали мне, что вы не машина. Гермиона моргнула. Несколько раз. Как будто не ожидала такого ответа. — Я никогда не была машиной, — сказала она. — Я знаю, — ответила Беллатрикс. — Теперь знаю. Они снова замолчали. Но это молчание было другим. Не тем напряжённым, враждебным молчанием первых сеансов, когда Беллатрикс сидела, скрестив руки на груди, и мысленно посылала Грейнджер в ад. А нормальным. Человеческим. Теплым. Гермиона достала из кармана сумки пакет с хлебом, серыми кусочками батона, уже немного засохшими и начала крошить его на асфальт. Голуби слетелись мгновенно, наглые, жирные, совершенно не боящиеся людей. — Вы всегда носите с собой хлеб? — спросила Беллатрикс с лёгким отвращением. Она не любила голубей. Они ассоциировались у неё с грязью и болезнями. — Всегда, — кивнула Гермиона. — Моя бабушка говорила, что если у тебя есть хлеб, ты должен поделиться. Даже если сам голоден. Особенно если сам голоден. — Это глупо, — сказала Беллатрикс. — Вы кормите крыс с крыльями. — Это называется эмпатия, — спокойно ответила Гермиона. — Способность заботиться о тех, кто слабее тебя. Даже если они неблагодарны. Беллатрикс хотела съязвить, что-то про то, что к голубям эмпатию проявлять легко, а вот к людям сложнее. Но посмотрела на Гермиону, на её бледное лицо, на её опухшие веки, на то, как она аккуратно крошит хлеб, даже когда сама едва сидит от боли и промолчала. — Вы сегодня без помады, — сказала она вместо этого. Гермиона усмехнулась. Тихо, почти беззвучно. — У меня живот болит, Блэк. О какой помаде речь? — Просто отмечаю. — Беллатрикс пожала плечами. — В прошлый раз, в тире, была помада. Тёмно-розовая. Почти вишнёвая. Гермиона посмотрела на неё с лёгким недоумением. — Вы запомнили цвет моей помады? — Я запоминаю всё, — солгала Беллатрикс. На самом деле она запомнила именно ту помаду. И то, как хотела её стереть. И то, как её пальцы задержались на волосах Гермионы дольше, чем следовало. И то, как сердце билось быстрее, когда она стояла за её спиной в тире, чувствуя запах цитрусов и чего-то родного. Она запомнила всё. Каждую деталь. Каждую эмоцию. И это пугало её больше, чем любой обгон на мокрой трассе. Они просидели на скамейке два часа. Не говорили ни о чём важном: о погоде, о том, что голуби наглые твари, о том, что Беллатрикс ненавидит тополиный пух, а Гермиона любит, потому что он похож на снег, только тёплый. О том, что в парке скоро отключат фонтан на зиму. О том, что в кафе через дорогу делают отличный штрудель, но сегодня Гермиона не может его есть, потому что живот. Когда Беллатрикс уходила, Гермиона всё ещё сидела на скамейке, прижимая термос к животу. И улыбалась. Слабо. Устало. Но искренне. — Спасибо, что пришли, — сказала она вслед. Беллатрикс не обернулась. Но кивнула. И всю дорогу до дома думала о том, что доктор Грейнджер, очень красивая женщина, когда не пытается быть идеальной.

***

Кафе называлось «Уголок». Маленькое, неприметное, с рифлёными столиками, выцветшими обоями и запахом корицы и свежесмолотого кофе. Его держала пожилая пара, и здесь никогда не было много людей, только постоянные посетители, которые знали, где делают лучший капучино в этом районе. Гермиона пришла первой. Заняла столик у окна, заказала два капучино. Один с ореховым сиропом для себя, второй без всего для Беллатрикс, потому та «не ест калории в жидком виде», что Гермиона считала глупостью, но спорить не стала. Она сидела, перебирая салфетку в пальцах, и смотрела на дверь. Беллатрикс опоздала на четыре минуты. Гермиона заметила это сразу, она всегда замечала время. Беллатрикс вплыла в зал в чёрном пальто до колен, с солнечными очками, хотя за окном было пасмурно и с таким видом, будто она делала одолжение всей вселенной, появившись здесь. — Вы опоздали на четыре минуты, — сказала Гермиона, когда Беллатрикс села напротив и сняла очки. — Я не опаздываю, — отрезала Беллатрикс. — Я прибываю ровно тогда, когда считаю нужным. — Терапия начинается в три. — Терапия в моём понимании — это беседа. — Беллатрикс взяла чашку, сделала глоток, поморщилась. — Какая разница, где и когда? — Вы бы хотели, чтобы я пришла к вам домой? — спросила Гермиона, и в её голосе не было провокации. Только искреннее любопытство. Беллатрикс замерла. Чашка застыла в воздухе. — Это было бы нарушением всех протоколов, — сказала она. — Мы уже нарушили протокол, когда пошли в тир, — напомнила Гермиона. — И когда я позвала вас в парк, будучи не в состоянии работать. Ещё одно нарушение ничего не изменит. — Вы играете с огнём, доктор, — тихо сказала Беллатрикс, ставя чашку. — Я играю с вами, — поправила Гермиона. — И это единственный способ до вас достучаться. Они пили кофе молча. Не терапевтическим молчанием, когда врач ждёт, пока пациент заговорит. А нормальным. Человеческим. Как две женщины, которым не обязательно всё время говорить. Гермиона заказала штрудель, Беллатрикс заметила, что та любит сладкое, и это было так… обычно. Так по-человечески. Чемпионка мира по автогонкам сидела в захудалой кофейне и смотрела, как её психотерапевт жуёт яблочную выпечку, кроша на стол, прикрывая рот рукой и иногда обжигаясь горячей начинкой. — Вы всегда так едите? — спросила Беллатрикс. — А что не так с моим способом принятия еды? — Гермиона подняла бровь. — Ничего. Просто… вы пачкаетесь. — Я пачкаюсь, — согласилась Гермиона. — Потому что я живой человек, а не робот. В отличие от некоторых, я не боюсь испачкать пальцы. Беллатрикс хотела обидеться, но почему-то не смогла. Вместо этого она вдруг рассмеялась. Тихо, почти неслышно. — Вы ужасны, Грейнджер. — Я знаю, — улыбнулась Гермиона. — И вы тоже ужасны. Поэтому мы и сработаемся. — Или убьём друг друга, — предположила Беллатрикс. — Тоже вариант, — пожала плечами Гермиона. — Но я предпочитаю первый. Она откусила ещё кусок штруделя, и крошка упала на свитер. Беллатрикс смотрела на эту крошку, маленькую, золотистую и вдруг поняла, что хочет её стряхнуть. Просто так. Без причины. — У вас в волосах крошка, — сказала она вместо этого. — Где? — Гермиона повернула голову. — Вот здесь. — Беллатрикс потянулась и стряхнула крошку с рыжеватого локона. Её пальцы задержались на волосах дольше, чем следовало. На долю секунды. На одну единственную долю секунды. Гермиона не отодвинулась. — Спасибо, — сказала она спокойно. Беллатрикс убрала руку и сделала вид, что смотрит в окно. Но сердце колотилось где-то в горле и это было не спортивное сердцебиение. Это было что-то другое. «Чёрт, — подумала она. — Чёрт, чёрт, чёрт.» Она не хотела этого чувствовать. Не хотела замечать, как блестят глаза Гермионы в свете кофейной лампы. Не хотела ловить себя на мысли, что ей нравится её голос, низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой, когда она устаёт. Не хотела вспоминать запах её волос цитрусы и что-то травяное, может быть, тот самый лавандовый диффузор из кабинета. Но она чувствовала. И не могла с этим ничего сделать.

***

На шестом месяце терапии у Гермионы сдали нервы. Беллатрикс заметила это ещё до того, как Гермиона сказала хоть слово. Они встретились в парке, на той же скамейке у фонтана, где кормили голубей. Гермиона сидела, сцепив пальцы так, что костяшки побелели, и смотрела в одну точку. На ней не было помады. Под глазами залегли тени. Губы сжаты в тонкую линию. — Грейнджер? — Беллатрикс села рядом. — Что случилось? — Пациент, — выдохнула Гермиона. — Молодой парень. Двадцать два года. Мотогонщик. — Тот самый? С которым ты работала до меня? — Да. — Гермиона сглотнула. — Он разбился вчера на тренировке. Я его не допустила до старта, три недели назад. Сказала, что он еще не готов психологически. А он всё равно сел за руль. Взял частный трек. И… — И? — Беллатрикс почувствовала, как внутри всё обрывается. Не потому что ей был важен какой-то мотогонщик. А потому что ей была важна Гермиона. Её голос, который сейчас дрожал. — Он жив. — Гермиона посмотрела на неё и Беллатрикс увидела слёзы. Не те аккуратные, сдерживаемые, которые можно вытереть платком и сделать вид, что ничего не было. А настоящие, красные глаза, опухшие веки, размазанная тушь, которую она сегодня всё-таки нанесла, но она потекла. — Но ноги… ему сказали, что он больше не будет ходить. Он позвонил мне сегодня утром. Сказал: «Это вы виноваты, доктор. Если бы вы дали мне гонять, я бы не искал адреналина на треке в одиночку». — Это не ваша вина, — резко сказала Беллатрикс. — А чья? — Гермиона повернулась к ней, и в её голосе не было защиты. Не было профессионального спокойствия. Была только боль. — Я психотерапевт. Я должна была… — Что? Удержать его дома? Привязать к кровати? — Беллатрикс схватила её за плечи, резко, почти грубо. — Вы не всесильны, Грейнджер. Вы человек! Вы сделали всё, что могли. А он сделал свой выбор. Это не вы сломали ему ноги. Это он сам, со своим грёбаным эго и неумением слышать. Ты поняла меня? Не ты. Гермиона смотрела на неё снизу вверх, такая маленькая, сломленная, уставшая. Без брони. Без халата. Без профессиональной улыбки. Просто женщина, которая несёт на своих плечах чужие жизни и иногда не выдерживает. — Вы плачете, — тихо сказала Беллатрикс. — Я никогда не видела, как вы плачете. — Я вообще редко плачу при пациентах, — всхлипнула Гермиона. — Но вы уже не совсем пациентка, правда? Правда. Это слово повисло между ними как удар сердца. Беллатрикс обняла её. Не как врач-пациент. Не как терапевтический жест. А как женщина обнимает другую женщину, которая ей небезразлична. Просто прижала к себе, уткнувшись носом в каштановые кудри и почувствовала, как дрожит Гермиона, как её пальцы вцепились в воротник её пальто. — Я не знаю, что делать, — прошептала Гермиона в её плечо. — Я не знаю, как помогать, когда они не хотят помогать себе. — Вы уже помогаете, — ответила Беллатрикс, гладя её по спине. — Мне. Вы помогли мне. А я была худшим случаем в вашей карьере, я уверена. Гермиона всхлипнула, и это было похоже на смех. — Вы не худший. Но в топ-3 точно. — О, я буду стремиться к первому месту, — усмехнулась Беллатрикс. — Я же чемпионка. Они просидели так долго. Солнце село. Голуби разлетелись. Фонтан выключили. В парке зажглись фонари, и их свет падал на скамейку, на две фигуры, прижавшиеся друг к другу. Когда Гермиона наконец отстранилась, лицо её было мокрым, но глаза спокойными. Она посмотрела на Беллатрикс и улыбнулась. Устало. Тепло. — Спасибо, что не сбежали, — сказала она. — Я не сбегаю, — ответила Беллатрикс. — Я вообще ни от чего не бегаю. Кроме себя. Но с этим вы мне помогаете. Они пошли к выходу из парка. Их руки соприкоснулись и не разжались.

***

Беллатрикс осознала это не в кабинете. Не во время сеанса, когда Гермиона задавала умные вопросы и кивала, записывая что-то в планшет. Не в тире, когда она стояла за спиной Гермионы и чувствовала запах её волос. Не в кафе, когда она ловила крошки штруделя на её свитере. Она осознала это в среду, в парке. Гермиона пришла без помады, с опухшими веками, опять не спала, опять думала о том парне-мотогонщике, опять чувствовала вину за то, что не спасла и сказала: — Я сегодня не в форме. Давайте просто посидим. Они сидели на скамейке. Молча. Гермиона кормила голубей, даже когда уставала, даже когда мир рушился, даже когда внутри всё болело, она кормила этих наглых птиц. Беллатрикс смотрела на её профиль, на мягкую линию скулы, на выбившуюся кудряшку, на то, как она морщит нос, когда голуби слишком близко подлетают. И вдруг поняла. Она не хотела, чтобы этот сеанс закончился. Не потому, что боялась остаться одна. Не потому, что терапия помогала, хотя помогала. А потому, что потом Гермиона уйдёт. К другим пациентам. К своей жизни, в которой нет Беллатрикс. К кофе в одиночестве и штруделю, который она ест, глядя в окно. К бессонным ночам, когда она переживает за чужих людей, но никто не переживает за неё. Беллатрикс Блэк — чемпионка, легенда, женщина, которую боялись соперники и ненавидели журналисты, вдруг осознала, что влюбилась в своего психотерапевта. И это был самый страшный поворот в её жизни. Страшнее, чем дождь на сликах. Страшнее, чем отказ тормозов. Страшнее, чем отец, смотрящий сквозь неё. Потому что это было нечто, что она не могла контролировать. Не могла обогнать. Не могла выиграть. — Грейнджер, — сказала она хрипло. — М-м-м? — Гермиона не повернулась, кидая крошку голубю. — Я… — Беллатрикс замолчала. Её сердце колотилось где-то в горле, и она ненавидела себя за эту слабость. Но она умела только одно, говорить правду. Правду, которая бьёт наотмашь. — Кажется, я в вас влюбляюсь. Гермиона замерла. Крошка выпала из пальцев. Голубь возмущённо заворковал, но она даже не заметила. Она повернулась медленно, будто боялась спугнуть что-то важное. И Беллатрикс приготовилась к отказу. К фразе «это перенос». К «мы не можем, это неэтично». К «я ваш врач». Но Гермиона просто посмотрела на неё. Долго. Внимательно. Как в тот первый день, только теперь в её глазах не было стали. Не было профессионального спокойствия. Было что-то другое. Мягкое. Испуганное. Надеющееся. — Вы это серьёзно? — спросила она тихо. — Я не умею шутить на такие темы, — ответила Беллатрикс. — И вообще я не умею шутить. Я умею только побеждать и разрушать. И сейчас я разрушаю всё, что вы для меня построили, потому что не могу молчать. — Что именно вы разрушаете? — спросила Гермиона, и в её голосе не было паники. Только мягкое любопытство. — Терапию. Вашу карьеру. Мои шансы вернуться за руль. Всё. — Беллатрикс смотрела в сторону, на фонтан, потому что не могла смотреть в эти карие глаза. — Если федерация узнает, что психотерапевт и пациентка… вы потеряете лицензию. — Я знаю, — сказала Гермиона. — А если мы попробуем скрывать, это не сработает. Я не умею скрывать. Я не умею врать. Я буду смотреть на вас в кабинете и хотеть… — Беллатрикс запнулась. — Хотеть того, чего нельзя. Гермиона молчала. Беллатрикс чувствовала её взгляд на своём лице тёплый, изучающий. — А если я скажу, — медленно начала Гермиона, — что я уже знаю? Что я чувствую то же самое уже несколько месяцев? И что каждый день, когда ты входишь в мой кабинет, я борюсь с желанием закончить терапию и просто… пригласить тебя на ужин? Беллатрикс резко повернула голову. — Что? — Я тоже влюбляюсь, Беллатрикс. — Гермиона сказала это так же спокойно, как говорила о суицидальных паттернах или о кортизоле. Но её пальцы, те самые, которые всегда были такими уверенными, когда она держала ручку или планшет дрожали. — И это ужасно. И неэтично. И я должна была прекратить терапию, как только поняла. Но я не могла. Потому что ты — единственное, что я не хочу терять. Вернее, то единственное, что я боюсь потерять. Парк шумел. Голуби дрались за крошки. Фонтан журчал как ни в чём не бывало. А две женщины сидели на старой деревянной скамейке и смотрели друг на друга так, будто мир только что перевернулся. — Что теперь? — спросила Беллатрикс. Её голос был тихим. Неуверенным. Таким, каким она его никогда не слышала. — Терапия закончена, — сказала Гермиона. — Сегодня. Прямо сейчас. Я напишу заключение, что ты готова к передаче другому специалисту. Формально. По правилам. — А потом? — А потом, если ты захочешь, мы можем попробовать начать сначала. Не врач и пациентка. А две женщины, которые… — Гермиона замолчала, подбирая слова. — Которые просто сидят на скамейке и кормят голубей. И иногда пьют кофе. И иногда ходят в тир. — И иногда целуются? — спросила Беллатрикс и в её голосе впервые за долгое время не было ни яда, ни сарказма. Только надежда. Та самая, которую она запрещала себе чувствовать. Гермиона улыбнулась. Той самой улыбкой, теплой, чуть усталой, с припухшими веками и без помады. — Это мы решим позже, — сказала она. — Если ты не против подождать. — Я ждала шесть месяцев, — ответила Беллатрикс. — Ещё немного подожду. Она протянула руку. Гермиона вложила в неё свою, маленькую, тёплую, с короткими ногтями без лака. И они сидели так, держась за руки, пока не стемнело окончательно.

***

Через две недели Гермиона передала Беллатрикс другому психотерапевту для финального заключения. Она выбрала профессора Флитвика, пожилого мужчину с седой бородой и добрыми глазами, который работал в федерации последние двадцать лет и славился своей объективностью. Она не могла доверить это кому-то, кто не понял бы Беллатрикс. И не могла сделать это сама, потому что больше не была объективна. — Ты уверена? — спросила Беллатрикс в их последний официальный сеанс. Они сидели в кабинете, пахнущем лавандой, но между ними уже не было стола. Они сидели рядом, на двух креслах, и Гермиона держала её за руку. — Если Флитвик скажет «нет», я не вернусь в спорт. — Он скажет «да», — ответила Гермиона. — Потому что ты изменилась. Ты изменилась не для него и не для федерации. Ты изменилась для себя. И это видно. — Ты меняешь меня, — тихо сказала Беллатрикс. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Я просто была рядом. Всё остальное сделала ты сама. Флитвик побеседовал с Беллатрикс два часа. Потом ещё час. Потом позвонил Гермионе, по официальному каналу, как и положено. — Я ставлю «допущена», доктор Грейнджер, — сказал он. — Но я должен спросить… вы уверены, что передача была этичной? У меня есть некоторые вопросы о ваших личных отношениях с пациенткой. — У меня нет личных отношений с пациенткой, — ответила Гермиона. — Потому что она больше не моя пациентка. Я передала её вам. А что будет после — это не ваше дело. Флитвик помолчал. Потом усмехнулся. — Знаете, доктор Грейнджер, за двадцать лет работы я видел много нарушений этики. И честно говоря, если бы вы сказали, что у вас ничего нет, я бы вам не поверил. А так… — Он вздохнул. — Будьте счастливы. Она этого заслуживает. И вы тоже. Гермиона положила трубку и выдохнула. Так глубоко, как не дышала последние полгода.

***

Первый этап сезона прошел в Мельбурне. Гермиона сидела в боксах с наушниками на голове и слушала частоту команды. Её сердце колотилось как бешеное, быстрее, чем у Беллатрикс на последнем круге. Она не должна была здесь быть. Не по регламенту. Не по протоколу. Её пригласили как спортивного психолога, официально, с бейджем и пропуском, но она знала, что на самом деле она здесь не как психолог. Она здесь как женщина, которая любит пилота. Беллатрикс была на первом месте, спокойная, сосредоточенная, не агрессивная. Она пилотировала чисто, элегантно, без лишнего риска. Её пульс держался в пределах 140 ударов — идеальный для гонки. Она не боролась с трассой. Она танцевала с ней. — Ты прекрасна, — прошептала Гермиона в микрофон, забыв, что это официальный канал. В наушниках послышался смех Беллатрикс, хриплый, счастливый. — Заткнись, Грейнджер. Я веду гонку. Флитвик меня убьёт, если я отвлекусь. — Он не узнает, — улыбнулась Гермиона. — И потом, ты сама сказала, что теперь можешь разговаривать за рулём. Это часть терапии. — Это не терапия. Это ты меня отвлекаешь. — Я тебя вдохновляю, — поправила Гермиона. — Есть разница. Беллатрикс не ответила. Но её машина пошла быстрее, на долю секунды, на один оборот двигателя. И Гермиона знала, что это из-за неё. Финишировала она первая. Беллатрикс сняла шлем, вылезла из машины и, не обращая внимания на камеры, не слушая ревущую толпу, подошла к ограждению, где стояла Гермиона. — Поздравляю, чемпионка, — сказала Гермиона, прямая как струна, но глаза сияли. — Это ты меня сделала чемпионкой, — ответила Беллатрикс. — И не только на трассе. Она поцеловала её. При всех. При вспышках камер и возгласах комментаторов. При голубях, которых здесь не было, но которые теперь навсегда стали их символом. При запахе лаванды, сохранившемся на пальто Гермионы, она носила этот парфюм теперь везде, потому что Беллатрикс сказала, что он напоминает ей о доме. Когда они отстранились, Беллатрикс спросила: — Пойдём кормить птиц? — Завтра, — улыбнулась Гермиона. — Сегодня у нас ужин. Ты, я и штрудель. — С ореховым сиропом? — С ореховым сиропом. И с помадой. — С какой? Гермиона достала из кармана маленький тюбик, тёмно-розовый, почти вишнёвый. Тот самый. — С этой. Ты же её запомнила. Беллатрикс усмехнулась. Усмешка без яда. Усмешка человека, который наконец перестал бежать и нашёл, ради чего стоит остановиться. — Запоминаю всё, — сказала она. И взяла Гермиону за руку.

***

Они сидели на старой скамейке у фонтана. Гермиона кормила голубей, хлеб уже закончился, и она крошила остатки штруделя, который принесла с собой в бумажном пакете. — Ты испортишь их пищеварение, — заметила Беллатрикс, прислонившись к ней плечом. — Они любят штрудель, — ответила Гермиона. — И потом, мы все иногда едим то, что вредно. — Ты намекаешь на меня? — Я намекаю на себя, — усмехнулась Гермиона. — Потому что ты самое вредное, что было в моей жизни. И самое лучшее. Беллатрикс повернула голову и поцеловала её в висок, нежно, почти благоговейно. — Как думаешь, — спросила она, — доктор Плюшева и Чёрная Молния звучит? — Звучит как название плохого фильма, — фыркнула Гермиона. — Или хорошего, — возразила Беллатрикс. — С хэппи-эндом? — Мы ещё не дошли до хэппи-энда, — сказала Гермиона. — У нас впереди целая жизнь. — И ты будешь рядом? — Всегда, — ответила Гермиона. — Даже когда у тебя будет очередной кризис. Даже когда ты будешь злиться. Даже когда ты будешь хлопать дверями. — Я больше не хлопаю дверями, — обиженно сказала Беллатрикс. — Ты хлопнула дверью вчера, когда я сказала, что не буду есть твой протеиновый батончик. — Это был очень вкусный батончик, — проворчала Беллатрикс. — И ты просто не умеешь ценить качественное питание. Гермиона рассмеялась. Громко, запрокинув голову, так что голуби испуганно взлетели. — Я люблю тебя, Беллатрикс Блэк, — сказала она, когда смех утих. Беллатрикс посмотрела на неё. На её смеющееся лицо, на её карие глаза, на помаду, сегодня ярко-красную, потому что Гермиона решила, что достаточно взрослая, чтобы носить яркую помаду. На выбившиеся кудряшки, которые ветер раздувал во все стороны. — А я люблю тебя, доктор Плюшева, — сказала она. И это была самая честная и самая главная победа в её жизни.