Лечение не поможет

Мартовский вечер в Сеуле пахнет мокрым асфальтом и чем-то кисловатым — не то выброшенное кимчи из приоткрытого пакета, не то просто этот район именно такой, дышит не тем, чем дышат спальные районы на другом конце города. Дождь прошёл минут сорок назад, но воздух влажный, тяжёлый, оседает на коже, забирается под воротник школьной формы. Тэхён ёжится, натягивает рукава на замёрзшие пальцы, трёт костяшки — они уже покраснели, почти синие у самых ногтей. Зря не взял перчатки. Зря вообще пошёл этим путём. Хотя ноги сами свернули в переулок: срезать, сэкономить семь минут, прийти домой и наконец-то скинуть эти мокрые носки, которые чавкают при каждом шаге, и вода из них выжимается, затекает между пальцев. Фонарь на углу моргает. Неритмично, со сбивчивым пульсом — раз, пауза слишком длинная, два, снова вспышка, снова темнота, — и Тэхён задерживает на нём взгляд дольше нужного, всматривается в эту пульсацию, сам не зная зачем. Раз, два, вспышка. Темнота. Снова раз. Он считает про себя, сбивается на пятом, начинает заново, пальцы сами нащупывают в кармане ключи, перебирают их, греют о металл. В такие моменты мозг отключается от лишнего, а лишнего сегодня много. Контрольная по математике, где он впервые за долгое время не смог решить последнюю задачу. Разговор с классным руководителем, который спрашивал, всё ли у него дома в порядке, а Тэхён кивал и улыбался, хотя внутри всё сжалось, как пружина. Хосок, который опять забыл принести конспекты, так ещё и этот дождь — по прогнозу сегодня должно быть солнечно, но сегодня всё идёт не по плану. Ничего не идёт по плану уже который день. Он проходит мимо старой кофейни с заклеенным окном — скотч крест-накрест, под ним газета, пожелтевшая от времени, — мимо мотоцикла, накрытого брезентом, мимо грязных ступенек, ведущих в подвал, где когда-то была мастерская по ремонту обуви, а теперь просто темнота и запах сырости. Дома сегодня пусто. Мать на работе до ночи — она вернётся уже за полночь, когда Тэхён сделает вид, что спит, а на самом деле будет смотреть в потолок и слушать, как скрипят половицы. Сестра поступила в Пусан и уехала две недели назад, оставив свою комнату пустой, с занавешенным окном и пылью на полках. Теперь он дома один почти всегда, даже ужинать готовит себе сам, разогревает в микроволновке то, что можно разогреть, а то, что нельзя ест холодным. Можно лечь на кровать, включить музыку и не шевелиться час, два, три. Хороший план. Почти идеальный. Но сегодня же всё идёт не по плану. Абсолютно всё. И он видит ноги. Сначала только кроссовки — белые, дорогие, испачканные в грязи, с неестественно вывернутой стопой, носок смотрит в сторону, под неестественным углом, и Тэхён сразу понимает: это не просто человек сидит. Тут что-то не так. Тэхён останавливается — замирает на месте, даже дышать перестаёт на секунду, потому что в их районе к пьяным привыкаешь, учишься обходить по дуге, смотреть в другую сторону, не встречаться взглядом, не втягиваться. Но здесь неправильность в самом изгибе тела, в том, как оно сползает по кирпичной стене, плечо задрано, голова набок, рука вытянута вдоль бедра ладонью вверх, пальцы чуть подрагивают. Словно кукла, которую бросили, и она застыла в неудобной позе. Он подходит ближе. Ноги уже ватные — колени дрожат, хотя он не знает, от холода или от того, что внутри начинает подниматься что-то тяжёлое, липкое, знакомое. Свет моргающего фонаря выхватывает лицо по частям: сначала лоб бледный, с выступающими венами у висков, потом нос с едва заметной горбинкой, потом губы сухие, потрескавшиеся, синеватые, не как у спящего, а как у того, кто уже не здесь, кто ушёл куда-то глубоко внутрь себя. Чон Чонгук. Их класс. Их школа. Парень, который сидит через две парты, у окна, и на уроках иногда смотрит в стекло — не на улицу, а на своё отражение, словно не узнаёт себя. Который никогда не кичится деньгами семьи, хотя все знают про Ханнам-дон, про его отца, про то, сколько нулей на банковских счетах. Который смеётся с друзьями на переменах — обычный смех, громкий, настоящий, и ни на кого не смотрит свысока. Обычный. Простой. Таких много. Только вот сейчас он здесь, в чужом районе, в тёмном переулке, один, ни друзей, ни охраны, ни машины на углу. Совсем один. Тэхён приседает на корточки. Колени тут же намокают — холод просачивается сквозь ткань брюк, льдом обжигает кожу, и он шипит сквозь зубы, но не двигается. Смотрит на него — вблизи, впервые так близко. Зрачки у Чонгука — просто точки. Крошечные, с булавочную головку, как у человека, который смотрит на свет, но света здесь нет. Белки красные, воспалённые, усеянные лопнувшими сосудами — тонкими, как паутина, мелкими, как ниточки. Взгляд стеклянный, направленный куда-то сквозь Тэхёна, сквозь стену, сквозь весь этот город, сквозь всё, что есть вокруг. Дыхание медленное, слишком медленное. Вдох — грудная клетка поднимается едва заметно, почти не меняя контура пиджака. Пауза. Долгая, до счёта «десять», до «пятнадцати», когда Тэхён уже начинает бояться, что следующего выдоха не будет. Выдох — едва уловимый, воздух выходит тонкой струйкой, не разжимая губ. Тэхён знает этот ритм. Помнит его телом — как напрягаются мышцы живота, как холодеют пальцы ног, как сердце пропускает удары, потому что боится следующего вдоха. Помнит запахом — не этим, другим, из детства, из комнаты, в которую ему запрещали заходить, но он заходил, когда мать была на работе. Помнит, как такое дыхание обрывается — резко, без предупреждения, и тишина потом стоит такая, что слышно, как пыль оседает на подоконник. — Эй, — говорит он, и голос звучит глухо, чужим, не своим. — Чонгук. Никакой реакции, лишь веки слегка подрагивают, ресницы вздрагивают, как у спящего, который видит сон, но не может проснуться. Тэхён протягивает руку, касается плеча — ткань пиджака влажная, холодная, под пальцами чувствуется напряжение мышц, мелкие спазмы, словно тело борется с чем-то, чего мозг уже не видит. Он оглядывается, но переулок пуст. Окна в домах тёмные, только в одном, далеко, на четвёртом этаже, за шторой горит свет, жёлтый, тусклый, и видно, как занавеска колышется от сквозняка. Конечно, он мог бы просто уйти. Развернуться и пойти домой, как и собирался. Снять наконец-то свои мокрые носки с ног, которые уже начинают мерзнуть даже под тканью. Сделать вид, что ничего не видел. Выкинуть эту картинку из головы, как выкидывают мусорное ведро — не глядя, не думая. Но Тэхён не встаёт. Смотрит на дорогие грязные кроссовки, на них уже не осталось белого, только грязь, вода, пятна, на бледное лицо с заострившимися чертами, на скулы, которые выступают резче, чем на прошлой неделе. На синеватые губы. К горлу подкатывает что-то горькое, не желчь, не кислота, что-то другое, что он научился глотать много лет назад. Что делать в такой ситуации? Скорую — не вызовет. Не вызовет учителей, родителей, никого — рука, которая уже была в кармане, вынимается пустой. Он знает, что начнётся после такого звонка. Вопросы — где, когда, почему ты там был, почему заметил, почему не прошёл мимо? Проверки — школьная комиссия, разговоры с психологом, родительские собрания. Косые взгляды учителей, одноклассников, их родителей. Репутация, которую не отмоешь, даже если ты ни в чём не виноват. Даже тот мир, в котором живёт Чонгук, элитный, богатый, с охраной и водителями, тоже умеет жрать своих. Не просто жрать — перемалывать, выплёвывать, делать вид, что ничего не было. Нужно что-то предпринять сейчас. Прямо сейчас, пока Чонгук ещё дышит. — Ты меня слышишь? — Тэхён трясёт за плечо — сильнее, чем в первый раз, почти грубо. — Чонгук. Посмотри на меня. Открой глаза, нормально. Смотри сюда, на меня. Веки дрожат — веки поднимаются медленно, как у человека, который просыпается после долгого, тяжёлого сна. Зрачки на мгновение расширяются — неравномерно, один больше другого, и это плохой знак, очень плохой. — Тэ... — звук выходит сдавленным, невнятным — язык не слушается, губы слипаются, воздух проходит мимо. — Да, я. Тэхён. Ким Тэхён. — Он сжимает плечо сильнее, впивается пальцами в ткань пиджака, под которой чувствуется кость, и она кажется острее, чем должна быть. — Мы с тобой в одном классе. Ты в переулке, около моего дома, понял? Ты понимаешь, где ты? Чонгук моргает — медленно, слишком медленно, словно веки налились свинцом. Голова заваливается набок — сначала чуть-чуть, потом больше, уже падая, — и Тэхён подхватывает, не даёт удариться о кирпич. Ладонь ложится на затылок, волосы влажные, липкие, не то от дождя, не то от пота, и под пальцами пульс — редкий, слабый, но есть. — Холодно, — выдыхает Чонгук, и слова эти выходят вместе с облачком пара — сейчас только пар идёт от губ, и это хорошо, это значит, лёгкие работают. Тэхён только сейчас замечает, что у него самого зуб на зуб не попадает — челюсть сводит, передние зубы стучат о нижние, и он не может это остановить. Холод пробрался уже под куртку, под рубашку, до самого живота. — Сейчас. — Голос дрожит, но Тэхён заставляет его звучать ровно. — Подними руки, я помогу. Он стаскивает с себя школьный пиджак, дёргает за рукава, вытаскивает руки, ткань трещит на плечах. Движения у Чонгука дёрганые — одна рука задирается слишком высоко, пальцы скребут воздух, вторая висит плетью, и Тэхён сам просовывает её в рукав, потом вторую осторожно, чтобы не задеть локтём. Пиджак почти впору, только ткань натягивается на плечах, но это лучше, чем ничего. Он растирает его предплечья и плечи — жёстко, сильно, чтобы разогнать кровь, чтобы мышцы перестали дрожать мелкими спазмами. — Что ты принял? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. — Чонгук, что ты принял? Мне нужно знать. Молчание. Только дыхание — всё ещё медленное, но уже не такое пугающее. — Не помню. — Совсем? — Таблетки. — Голос ломается, скачет по нотам. — Порошок. Не знаю. Не помню. Тэхён сглатывает. В горле пересыхает — язык липнет к нёбу, и он облизывает губы, но они всё равно остаются сухими. При передозе важно не дать человеку отключиться. Важно, чтобы он дышал. Важно, чтобы сердце билось, пусть слабо, пусть с перебоями, но билось. Он знает это не из учебников — знает из той комнаты, в которую запрещали заходить, знает из ночей, которые помнит сквозь запертую дверь, лучше бы это были учебники. — Хорошо, — говорит он. — Сейчас буду говорить громко. И ты тоже говори. Что угодно. Просто не замолкай. Он хлопает Чонгука по щекам — не сильно, но ощутимо, ладонью, так, чтобы звон в ушах заставил очнуться. Голова дёргается, зрачки расширяются — в них появляется что-то живое, что-то похожее на испуг, на боль. — Больно, — бормочет Чонгук. — Хорошо. Значит, чувствуешь. — Тэхён убирает руку, но продолжает смотреть в глаза — следит, чтобы они не закатывались, чтобы не стекленели. — Ещё что-нибудь скажи. — Зачем... ты здесь. — Домой шёл. — Он поправляет пиджак на плечах Чонгука — ткань сползла, открывая шею, бледную, с синей ниточкой вены, пульсирующей едва заметно. — А ты сидишь тут. Как ты вообще сюда попал? Ты же в Ханнам-доне живёшь, нет? Чонгук облизывает губы, язык едва двигается, сухой, белый, словно во рту не было воды уже несколько дней. Губы слипаются, и он разлепляет их с трудом. — Шёл. — Голос тихий, надтреснутый, как старая пластинка. — Куда-то. Не помню. — Один? — Один. Тэхён кивает сам себе. Важно, что он говорит, пусть невнятно, пусть обрывками, пусть с паузами, которые длятся вечность. Главное — грудная клетка поднимается и опускается, и воздух выходит не только с выдохом, но и со словами, и это значит, что лёгкие ещё работают. Он подносит к лицу Чонгука телефон с включённым фонариком, свет режет глаза, даже его собственные, но он не отворачивается. Реакция есть — зрачки сужаются, веки щурятся, голова отворачивается в сторону, пальцы дёргаются, прикрывая глаза. Слабая, замедленная, но есть. — Меня тошнит, — вдруг говорит Чонгук, и лицо белеет — не просто бледнеет, а становится серым, землистым, как у человека, которого вот-вот вывернет наизнанку. Тэхён наклоняет его вперёд, хватает за плечи, придерживает, не давая завалиться на бок, и отводит волосы назад, чтобы не мешали. Рвота выходит спазмом — резким, судорожным, тело содрогается так, что Тэхён чувствует каждое движение даже через ладони. Запах бьёт в нос — кислый, химический, с примесью чего-то сладковатого, приторного, неестественного. Собственный желудок Тэхёна сжимается — желчь подкатывает к горлу, но он глотает, давит, не позволяет себе отвернуться. Держит. Не даёт завалиться вперёд, лицом в грязный асфальт. Не даёт захлебнуться, когда спазмы идут один за другим. — Всё, всё, — шепчет он, и голос его сейчас мягче, чем должен быть, мягче, чем он сам себе позволял. — Выходит. Так надо. Чонгука рвёт ещё раз — уже желчью, горькой, жёлтой, она стекает по губам, по подбородку, капает на чужой пиджак, на грязный асфальт. Пальцы скребут асфальт, сухие, ломкие, под ногти забивается грязь, мелкие камешки, дорогие кроссовки окончательно испорчены, на них уже не осталось места без пятна. Пальцы царапают, и Тэхён слышит этот звук — сухой, скребущий, как мышь под полом. Наконец спазмы прекращаются. Чонгук дышит тяжело — со свистом, с хрипом, но он дышит, и это главное. Тэхён снова бьёт его по щеке — легонько, просто чтобы привлечь внимание: — Эй, не спать. Смотри на меня. — Не сплю. — Глаза у Чонгука закрываются, но он заставляет их открыть — веки дрожат от напряжения. — Просто... темно. — Здесь везде темно, это переулок. — Тэхён смотрит на часы — уже почти десять, мать скоро вернётся с работы. — А время видел уже сколько? Чонгук не отвечает. Он трёт лицо грязными пальцами — размазывает по щекам остатки рвоты, и Тэхён отводит его руку, вытирает сам — рукавом своей рубашки, уже не думая, что ткань испортится, что потом придётся отстирывать. Нужна вода. Он достаёт из рюкзака бутылку — наполовину пустую, оставшуюся после школы, — откручивает крышку дрожащими пальцами. — Пей. — Он подносит горлышко к губам Чонгука. — Маленькими глотками. Сразу много не глотай. Чонгук пьёт, вода проливается мимо рта, стекает по подбородку, смешиваясь с грязью и желчью, но кадык дёргается, мышцы горла работают, и это хороший знак. Тэхён облизывает губы — они у него тоже пересохли. — Ещё, — говорит он. Чонгук делает ещё глоток уже аккуратнее, и вода попадает внутрь, слышно, как он глотает с трудом, с усилием, но глотает. Потом Чонгук поднимает на него глаза. Впервые за всё это время, впервые за эти минуты, которые тянулись часами. Взгляд мутный, затуманенный, но уже не стеклянный — в нём появилось что-то, какой-то проблеск понимания, узнавания. Он смотрит на Тэхёна, и губы шевелятся, беззвучно. — Ты... никому не скажешь? — Голос хриплый, срывающийся, как будто каждое слово даётся через боль. Тэхён смотрит на него — на парня из богатой семьи, который сидел через две парты и смеялся с друзьями, на парня, который сейчас в грязной, мокрой одежде, с красными глазами и точками-зрачками, на парня, который боится. Не смерти — не той смерти, от которой спасают врачи и скорые. Боится, что узнают. Что увидят. Что скажут — и слово это полетит по школе, по району, по всему городу, и не отмоешься, даже если ты Чон Чонгук из Ханнам-дона. — Нет, — отвечает Тэхён. — Не скажу. Чонгук не просил. Тэхён не обещал. Просто — так надо. Такие вещи не рассказывают. Их прячут в тёмных комнатах, за закрытыми дверями, в ящиках столов, куда никто не заглядывает. Он знает это слишком хорошо. — Спасибо, — едва слышно. Тэхён не отвечает. Поднимается с корточек, колени затекли, болят, поясница ноет, как после долгой пробежки. Он протягивает руку. Чонгук смотрит на неё сначала непонимающе, моргает, щурится, но потом хватается. Пальцы ледяные, скользкие, костяшки синие. Ноги подкашиваются сразу, Чонгук оседает, его заносит в сторону, и Тэхёну приходится подставить плечо, чтобы удержать, чтобы он не рухнул обратно на мокрый асфальт. Чонгук оказывается выше, чем он думал — даже сгорбленный, даже дрожащий. — Идти можешь? — Не знаю. — Попробуй. — Тэхён перехватывает его под локоть, прижимает к себе. — Держись. Они делают несколько шагов — медленных, неуверенных, как слепые, которые только учатся ходить. Ноги Чонгука заплетаются — он задевает носок о носок, спотыкается, асфальт под ногами чавкает, и лужи разлетаются брызгами. — Куда мы идём? — заплетающийся язык, слова слипаются. — Тут недалеко лавочка. Там и посидим. Лавочка старая, деревянная, покрашенная когда-то зелёной краской, а теперь облупившаяся, с торчащими гвоздями. Спрятанная между двумя домами — так, что с улицы не видно, только если специально завернуть. Тэхён знает это место с детства, раньше они с друзьями сидели здесь после школы, ели рамен из пластиковых стаканчиков, пили впервые алкоголь, прячась от старших. Место казалось особенным — укромным, принадлежащим только им. Теперь тут мусорный бак у стены ржавый, с откинутой крышкой, от которого тянет кислятиной, облупившаяся краска, запах сырости и кошачьей мочи. Он усаживает Чонгука осторожно — тот оседает на скамейку, как мешок с песком, голова падает на грудь, плечи дрожат. Тэхён садится рядом — не близко, но так, чтобы можно было подхватить, если начнёт заваливаться. Молчание давит. Тэхён смотрит на граффити, нарисованное прошлым летом — кривое, неразборчивое, кто-то пытался изобразить дракона, а получилась амеба с крыльями. Слушает, как выравнивается чужое дыхание, паузы между вдохами становятся короче, ритм ровнее. — Зачем ты это делаешь? — вдруг говорит Чонгук. Голос сиплый, надтреснутый, но уже не такой глухой. Тэхён смотрит на свои руки — пальцы до сих пор дрожат. На костяшке правой руки ссадина — наверное, задел стену, когда помогал встать. Кровь уже запеклась, стянулась корочкой. — Просто, — говорит он. — Ты был тут. Я проходил мимо. — И всё? — И всё. Чонгук молчит. Его руки лежат на коленях — бледные, с проступающими венами, тонкими, как ниточки. Кончики пальцев синие. — Я не знал, что после будет настолько плохо, — тихо. — Я не думал... — Никто не думает. Слова выходят резче, чем надо, острым углом, о который можно порезаться. Тэхён не поправляет. Не объясняет. Просто сидит и смотрит, как Чонгук закрывает глаза, теперь можно, дыхание ровное, пульс на шее бьётся, уже не такой слабый. Минуты тянутся, холод перестаёт ощущаться как холод, просто фон, просто часть этого вечера, просто ещё одна деталь в этой неправильной картинке. Потом Чонгук открывает глаза. Смотрит на граффити, на мусорный бак, на свои грязные кроссовки. Потом на Тэхёна. — Тебе холодно. — В голосе появляется что-то похожее на человеческое. — Ты без пиджака. Тэхён опускает взгляд — на нём сейчас только рубашка, промокшая на плечах, прилипшая к коже, и под ней холодно даже от собственного дыхания. — Ничего. — Забери. — Потом. Сейчас тебе нужнее. Чонгук отводит взгляд, смотрит куда-то в сторону переулка, туда, где темнота сгущается, не пропуская света от фонаря. Губы шевелятся, он что-то хочет сказать, но слова застревают, комкаются. — Я не знаю, как вернуться домой, — наконец выдавливает он. — Я не помню дорогу. — Я вызову такси. — Нет. — Голос резче, в нём прорезается что-то, похожее на панику. — Не надо. Я не могу... в таком виде. Дома... Он не договаривает — глотает конец фразы, и Тэхён не спрашивает. Дома увидят. Прислуга, охрана, водители. Кто-нибудь доложит отцу. Или матери. Или кому-то, кто сделает выводы, которые не нужно делать. — Тогда просто посидим, — говорит Тэхён. — Пока не придёшь в себя. — А тебе домой не надо? — Успею. Снова молчание — на этот раз другое, не давящее. Просто двое на скамейке в переулке, в мартовском холоде, под моргающим фонарём. Тэхён смотрит на свои руки — ссадина подсыхает, чешется, кожа стягивается. Завтра он увидит Чонгука за партой. Будет знать — и Чонгук тоже будет знать, что он знает. Что-то теперь не будет прежним — не в их отношениях, потому что отношений никаких и не было, а в нём самом. Внутри него что-то сдвинулось, перекосилось, и он не знает, как вернуть всё обратно. Фонарь на углу всё ещё моргает. Раз, два, три — вспышка, темнота. Тэхён сбивается, начинает заново. — Ким Тэхён, — зовёт Чонгук. — Что? — Ты правда никому не скажешь? — Я уже сказал. — Да. Да, точно. — Чонгук кивает — слишком резко, голова снова клонится вниз, но он удерживает, выпрямляется. — Я просто... Я не знаю, как объяснить. Зачем я это делаю. Это не из-за проблем или... — Не объясняй. — Тэхён перебивает — не грубо, просто тихо, почти шёпотом. — Мне не нужно знать. Чонгук замолкает. Плечи опускаются, спина горбится, он становится меньше, как будто съёживается, прячется в чужом пиджаке. Тэхён не смотрит на часы — не хочет знать, сколько прошло. Небо над переулком тёмное, беззвёздное, облака закрыли всё, даже луны не видно. Март в Сеуле редко балует звёздами, но сегодня особенно пусто. Наконец Чонгук шевелится — медленно, осторожно, как старик. Поднимает руку, сгибает пальцы слушается, уже не так дрожат. Смотрит на них, разглядывает, словно видит впервые. — Кажется, могу идти. — Уверен? — Почти. Встаёт, держась за спинку скамейки, потом за перила, выпрямляется. Всё ещё шатает, но иначе, походка не такая шаркающая, плечи не так сильно опущены. Тэхён подбирает рюкзак, отряхивает грязь с колен. Чонгук достаёт свой телефон, смотрит на экран, и лицо на мгновение искажается, морщится, как от боли. — Вызову такси, — говорит он. — Теперь уже могу. — Давай. — А ты? — Я тут рядом живу. Дойду. Чонгук снимает пиджак с плеч, осторожно, чтобы не задеть что-то, что болит. Протягивает. Ткань влажная, холодная, испачканная, на воротнике пятна, на рукавах грязь. Тэхён забирает — молча, не глядя. — Я не знаю, как тебя благодарить. — Не надо. — Но... — Не надо. Чонгук понимает. Кивает — коротко, отрывисто. Отступает на шаг, на другой. Разворачивается и медленно идёт к концу переулка, туда, где светится вывеска круглосуточного магазина, жёлтая, мигающая, как маяк. Силуэт растворяется в темноте — сначала ноги, потом туловище, потом голова. Шаги неровные, шаркающие, но удаляющиеся, с каждым шагом дальше, тише, незаметнее. Тэхён стоит. Слышит, как хлопает дверца такси, как урчит двигатель, как машина отъезжает — шум затихает, уходит вдаль. Тишина. Он один. Грязный пиджак в руках, ткань пахнет дождём, рвотой, чем-то чужим. Ссадина на костяшке саднит, он трогает её пальцем, и она отзывается болью, острой, живой. Фонарь моргает. Раз. Два. Три. Тэхён разворачивается и идёт домой — через двор, мимо кофейни, мимо мотоцикла под брезентом. Дома скидывает мокрые носки, как и мечтал весь вечер, сжимает их в кулак, чувствует, как вода выжимается между пальцев, вешает пиджак на спинку стула, падает на кровать. Включает музыку в наушниках — громко, насколько возможно, чтобы заглушить мысли. Закрывает глаза. Перед внутренним взором — красные белки. Точки-зрачки. Синеватые губы. Он выключает музыку и включает снова, меняет трек, увеличивает громкость, но этот взгляд не уходит. Застревает под веками, как тот осколок стекла, который он однажды загнал под кожу и потом доставал пинцетом — больно, с кровью, по миллиметру. За окном снова начинается дождь — капли барабанят по карнизу, стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Тэхён считает удары — раз, два, три. Сбивается на седьмом. Начинает заново. Долго не может уснуть. Раз. Два. Три. Снова. Раз. Два. Три.

***

После того случая прошёл всего один день, а кажется, что неделя, месяц, целая жизнь, потому что Тэхён смотрит на свои руки и всё ещё видит на них чужую бледность, а в носу стоит тот запах, кислый и сладковатый одновременно, и он никак не выветривается, даже когда он трёт ладони друг о друга, даже когда моет их с мылом. Он сидит за партой, подперев голову рукой, локоть заскользил по пластмассу, чуть не сорвался, и смотрит на капли, ползущие по стеклу наперегонки. В классе обычный гул: кто-то списывает домашку, прикрываясь учебником, кто-то обсуждает новое шоу, смеётся, перебивает. Тэхён смотрит на капли — одна обгоняет другую, сливается с ней, падает вниз, и думает, что снова не выспался. Что подушка была неудобная, старая, сбившаяся в комок. Что ворочался до трёх ночи, а за окном монотонно стучал дождь, и каждый удар капли по карнизу отдавался где-то под рёбрами, как пульс, как тот самый моргающий фонарь. Первый урок — математика. На доске формулы, параболы, графики — линии изгибаются, стремятся вверх, падают вниз. Тэхён смотрит поверх них. Потому что через две парты, у окна, сидит он. Чон Чонгук. Спина ровная, слишком ровная, словно он приклеил позвоночник к стулу, плечи расправлены, форма выглажена, волосы уложены на пробор. Со стороны — обычный. Только под глазами тёмные круги, которые, кажется, замазаны консилером, кожа на скулах чуть светлее, чем нужно, но всё равно заметны, особенно когда он поворачивает голову к окну и свет падает сбоку. И пальцы правой руки чуть дрожат, когда он держит ручку, мелко, едва уловимо, как будто под кожей бегают мурашки. Перед ним пустая парта: ни учебника, ни тетради, ни даже пенала. Только телефон экраном вниз и стакан кофе, от которого поднимается пар, и этот пар запотевает на стекле, оставляя мутное пятно. Чонгук морщится, не то от горечи, не то от того, что горячо, но всё равно делает глоток, и кадык дёргается, пальцы сжимают стакан крепче, чтобы не выронить. Учитель вызывает кого-то к доске. Голос скрипучий, монотонный, как несмазанная дверь. Тэхён не отводит взгляда от Чонгука. Смотрит, как тот наклоняется вперёд — слишком медленно, слишком осторожно, как будто каждое движение требует отдельного, сознательного усилия, как будто мышцы ещё не проснулись или болят. — Ким Тэхён! Он вздрагивает, плечи дёргаются, спина выпрямляется сама собой. Учитель смотрит поверх очков,стёкла блестят, лица не видно, только блики. Весь класс обернулся — кто-то с любопытством, кто-то с усмешкой, кто-то просто рад отвлечься от доски. — Повторите, что я сейчас сказал. Тэхён смотрит на доску. Кривая линия — парабола, кажется, цифры, x, y, равно. Без контекста, без того, что было до, без объяснения — всё выглядит бессмысленным, как обрывки чужого разговора. — Извините. Я не расслышал. — Разумеется. Садитесь. Он садится, опускается на стул, чувствует, как краска заливает шею, как горят кончики ушей. Хосок пихает его локтем — не больно, но ощутимо, так, что Тэхён чуть не сдвигается в сторону: — Ты чего? В облаках летаешь. — Не выспался. Голос выходит хриплым, горло саднит, как будто он кричал всю ночь, хотя нет — он просто лежал и смотрел в потолок. Краем глаза — только краем, не поворачивая головы, он замечает, что Чонгук тоже обернулся. Всего на секунду — не больше. Взгляд быстрый, колючий, как у зверя, который не понимает, кто перед ним, друг или враг, и решает, бежать или замереть. В груди что-то сжимается — туго, почти болезненно, в самом центре, под рёбрами, и Тэхён не знает, как это назвать. На перемене они сидят втроём как всегда: Тэхён, Хосок и Богом. Их место — подоконник в конце коридора, широкий и довольно холодный камень, но тут меньше всего людей, почти никого не бывает, только иногда пробегают ребята по младше. Богом рассказывает про новый фильм,про роботов, кажется, или про любовь, Тэхён не вслушивается. Хосок пытается спорить, голос громкий, он размахивает руками, чуть не задевает проходящую мимо девчонку. Их голоса сливаются в привычный фон, как радио в машине, когда едешь и не слушаешь, а просто заполняешь тишину. Тэхён прижимается спиной к холодному стеклу, даже через пиджак чувствуется холод, и он ёжится, но не отворачивается. Молчит. Взгляд блуждает по коридору — по головам, по лицам, по стенам с объявлениями, будто ищет кого-то, и наконец находит. Чонгук у лестницы со своими: Юнхо, Минхён, и ещё кто-то из параллельного класса — высокий, с рюкзаком на одном плече. Они смеются, Юнхо запрокинул голову, Минхён хлопает его по спине, их голоса гулкие, отскакивают от высокого потолка. Юнхо хлопает Чонгука по плечу, так, по-дружески, не сильно, тот улыбается в ответ. Обычно. Нормально. Только вот Тэхён замечает — потому что смотрит, потому что не может не смотреть, — что улыбка эта всего лишь движение губ. Тэхён смотрит на руки Чонгука. Тот держит телефон — пальцы всё ещё подрагивают, экран дёргается, когда он пытается попасть по кнопке. Перехватывает телефон другой рукой — неудобно, корпус скользит. Сжимает пальцы в кулак — костяшки белеют. Разжимает. Сжимает снова. — Эй, Тэхён. Земля вызывает. Хосок машет ладонью перед его лицом — тень мелькает, и Тэхён моргает, возвращаясь. — А? Да. Хорошая идея. — Я про математику говорил, — хмурится Хосок. Брови сдвинуты к переносице, в голосе появляется что-то похожее на беспокойство. — Что с тобой? — Просто не выспался. Богом пожимает плечами и продолжает свой рассказ про фильм, увлёкся, не заметил. Хосок смотрит ещё секунду, изучающе, прищурившись, но потом отворачивается. Мало ли, бывает. Подумаешь, человек задумался. В столовой шумно, как и всегда — подносы гремят, запах еды ударяет в нос, смешиваясь с запахом дешёвых духов и влажной одежды. Тэхён берёт поднос, пластик скользит в руках, и садится к своим. Ковыряет рис медленно, вилкой разминает зёрна, перемешивает с овощами, но в рот не берёт. Есть почему-то совсем не хочется,желудок сжат, горло перекрыто, как перед контрольной. Он перемешивает и смотрит. Через три стола от них у Чонгука пустой поднос — абсолютно пустой, даже крошек нет. Перед ним только стаканчик с кофе — уже второй за день, судя по тому, что в первом он пришёл в класс, и он держит его обеими руками, греет пальцы о тёплые стенки. Хотя в столовой довольно тепло, батареи работают на полную. Его друзья едят с набитыми ртами, Юнхо жуёт бургер, соус капает на пальцы, смеются, что-то рассказывают, перебивают друг друга. А Чонгук сидит, уставившись в одну точку — на край стола, на пятно, которое никто не вытер, иногда улыбается, но не ест. Ни кусочка. Тэхён видит, как тот подносит стакан к губам, пальцы дрожат, и кофе выплёскивается через край, горячей каплей падает на стол, на его руку. Чонгук вздрагивает, дёргается всем телом, — быстро вытирает салфеткой, и никто из его друзей не замечает. Никто. — Ты чего не ешь, — говорит Богом, жуя. — Рис остыл. Тэхён смотрит на поднос. Суп покрылся плёнкой — застывшей, матовой, как лёд на луже. — Не хочется. — Ты заболел, что ли? — Богом щурится. — Бледный. — Всё нормально. Он заставляет себя съесть ложку. Вкуса нет. Вообще. После обеда ещё два урока. История — даты, имена, войны, — потом литература — стихи, которые учитель читает вслух, и голос его монотонный, убаюкивающий. Тэхён записывает что-то в тетрадь, ручка скользит по бумаге, буквы получаются кривыми, строчки расплываются перед глазами. В голове — переулок. Моргающий фонарь. Запах дождя и рвоты. Чужое тело, которое дрожало под его руками, и он чувствует эту дрожь до сих пор в своих пальцах, в своём позвоночнике. На литературе учитель читает вслух что-то про горы — «взбираюсь на холм, смотрю вдаль», — про одиночество, про то, как человек остаётся один, и голос такой спокойный, ровный, что клонит в сон. Тэхён иногда поглядывает в окно, небо серое, низкое, давит на стекло. Деревья голые, ветки царапают, и этот звук — тонкий, скребущий въедается в голову, как тот скрип в переулке. Он переводит взгляд — неосознанно, сам не заметив как. Чонгук, кажется, дремлет. Веки полуопущены, ресницы дрожат, подрагивают, как крылья бабочки. Лицо мягче, чем днём, беззащитнее, что ли, сгладились острые углы, расслабились челюсти. Уголок рта дёргается, нервный тик, мелкий, едва заметный. Пальцы свободной руки сжимаются в кулак, ногти впиваются в ладонь, разжимаются, снова сжимаются. — Ким Тэхён. Вы сегодня рассеянный. Всё в порядке? Голос учителя режет тишину, Тэхён вздрагивает, выпрямляется, чувствует, как все в классе снова смотрят на него, и в груди снова что-то сжимается. — Да, учитель. Извините. Учитель кивает — медленно, с сомнением, и продолжает читать. Тэхён опускает глаза в тетрадь. Там каракули, линии, круги, фигуры без смысла, нарисованные механически, пока он не слушал. И одно слово в углу, мелко, неразборчиво, почти нечитаемо, но он видит, видит. «Чон…» Он зачёркивает, не успев дописать, не успев подумать. Сильно, до дыры в бумаге, так что кончик ручки протыкает лист насквозь. Последний урок. Класс взрывается шумом, стулья отодвигаются, крышки парт хлопают, голоса накладываются друг на друга. Тэхён собирается медленнее, чем обычно, застёгивает рюкзак, и молния заедает, и он дёргает её несколько раз, пока не поддаётся. Натягивает пиджак — тот самый, уже постиранный, но воротник ещё пахнет чем-то чужим, и Тэхён не знает, что это — дождь или тот запах из переулка. Выходя в коридор, он замечает Чонгука у шкафчика, тот стоит, прислонившись плечом к металлу, и смотрит на свой телефон. Их взгляды пересекаются — на секунду, на долю секунды, как два луча в темноте. Чонгук отводит глаза первым — резко, как будто обжёгся. Захлопывает шкафчик, железо звенит, эхо разносится по коридору. Разворачивается и уходит быстро, почти бегом, так что Тэхён видит только его спину, только рюкзак, подпрыгивающий на плечах. Исчезает за поворотом. Тэхён стоит и смотрит на пустой коридор, на пустое место, где только что был Чонгук. Надевает наушники, пластик скользкий, пальцы не слушаются, включает музыку на полную, чтобы заглушить мысли, чтобы внутри стало тихо. Но мысли не затихают — они гудят на фоне, как низкая нота, которую не перебить барабанами. На улице серо, холодно, и Тэхён натягивает капюшон, суёт руки в карманы, сжимает ключи, чтобы пальцам было чем заняться. Идёт к метро, привычный маршрут, сотни раз, но сегодня каждый шаг даётся с трудом. Выйдя на своей остановке, проходит мимо кофейни с заклеенным окном — скотч пожелтел ещё больше, — мимо мотоцикла под брезентом — брезент сдвинулся, открывая руль. Мимо того самого переулка. В этот раз не сворачивает, не заглядывает в темноту, не считает шаги до скамейки, просто проходит мимо, и всё. Завтра снова в школу. Снова придётся выдержать этот взгляд, быстрый, колючий, как у зверя. Снова смотреть на дрожащие пальцы, на пустую парту, на кофе, который не заменит еду. Снова считать вдохи и выдохи, слушать, как бьётся чужое сердце, и не знать, что с этим делать. Фонарь в переулке всё ещё моргает — Тэхён знает, хотя не смотрит. Где-то там, в темноте, за углом. Раз. Два. Три.