Лечение не поможет

Утро начинается с того, что Тэхён не хочет идти в школу. Это странно — он никогда не был из тех, кто прогуливает, кто симулирует простуду под одеялом с телефоном в руках, кто натягивает одеяло до подбородка и делает вид, что будильник не прозвенел, а за окном не рассвет. Но сегодня что-то внутри сопротивляется — тяжелое, липкое, как остатки сна, который он не запомнил, но который оставил после себя неприятный осадок на языке и где-то под рёбрами. Он лежит, глядя в потолок, и считает трещины в штукатурке — одну, вторую, третью, — и думает, что было бы проще просто не прийти. Просто остаться дома, включить музыку в наушниках на полную, забыться. Не видеть того взгляда, который вчера проводил его до самого выхода. Не чувствовать этого странного, необъяснимого напряжения, которое возникло между ними где-то между столовой и школьными воротами. Но он встаёт. Умывается ледяной водой — ладони краснеют, пальцы немеют, и он трёт их друг о друга, пока не начинает гореть. Чистит зубы — паста горчит, он, кажется, выдавил слишком много. Натягивает форму — пиджак уже сухой, но всё ещё пахнет чем-то чужим, и он на секунду замирает с ним в руках, прижимает к лицу, вдыхает — дождь, сырость, и едва уловимый табачный запах, которого раньше не было. Завтракать не хочется — тошнота подкатывает к горлу, стоит только представить еду, — поэтому он достаёт себе холодный чай из холодильника и пьёт прямо из бутылки, глядя в окно. Там всё тот же март. Всё то же серое небо — низкое, давящее, как крышка гроба. Всё те же голые ветки, качающиеся от ветра и скребущие по стеклу. Ничего не изменилось за ночь, и всё же что-то изменилось. Что-то внутри самого Тэхёна. В автобусе он стоит у окна, прижавшись плечом к холодному стеклу, и смотрит, как проплывает мимо город — здания, машины, люди, все эти лица, которые он не запоминает. Сеул просыпается медленно, неохотно — кофейни открываются, из дверей тянет паром и жареными бобами, люди спешат на работу, школьники толпятся на остановках, кто-то смеётся, кто-то дремлет стоя. Обычное утро. Обычный день. Но Тэхён чувствует себя необычно — как будто он немного не здесь, немного не в своём теле, как будто часть его осталась в том переулке, под моргающим фонарём, на той скамейке, с тем взглядом, которым его проводили. И эта часть тянет назад, не даёт дышать полной грудью. В класс он заходит за десять минут до звонка. Внутри уже шумно — кто-то списывает домашку, кто-то обсуждает вчерашний стрим, а кто-то просто сидит в телефоне, спрятав его под партой на коленях, и листает ленту. Запах внутри: дешёвый освежитель воздуха, которым уборщица брызгает каждое утро, смешивается с запахом чужой косметики, кофе из термокружек и мокрой одежды. Тэхён вешает рюкзак на спинку стула, садится, достаёт учебники — движения механические, отточенные, не требующие мысли. Его взгляд автоматически скользит вправо — через две парты, к окну. Чонгук уже там. Он сидит, подперев голову рукой — локоть на парте, кулак под щекой, — и смотрит в окно. Вернее, не смотрит — просто уставился в ту сторону, глаза пустые, расфокусированные, как у человека, который забыл, зачем вообще открыл их. Он не видит ни серого неба, ни голых веток, ни отражения своего лица в стекле — он просто смотрит сквозь всё это, в никуда. Перед ним на парте — стаканчик с кофе, уже знакомый, из той же кофейни, с зелёным логотипом. И больше ничего. Ни учебника, ни тетради, ни ручки. Даже телефона нет — он, наверное, в кармане. Тэхён замечает, что он бледный. Ещё бледнее, чем вчера — кожа серая, как та штукатурка на потолке его комнаты. Круги под глазами стали глубже, темнее — уже не просто тени, а провалы, синеватые, воспалённые. Кожа на скулах натянута — выступают кости, и это неправильно, потому что на прошлой неделе их вроде как не было видно. Тэхён не помнит точно. Форма на нём всё ещё выглажена, волосы уложены — словно он провёл расчёской, сделав вид, что всё в порядке, — но это уже не маскирует того, что происходит под маской. Это уже видно. Если присмотреться. Тэхён присматривается — не может не присматриваться, хотя знает, что не должен. Внутри всё сжимается, когда он видит, как Чонгук подносит стаканчик к губам — пальцы дрожат, сильнее, чем вчера, заметно сильнее, и он придерживает стаканчик второй рукой, чтобы не расплескать. Кофе, должно быть, уже остыл — пар не идёт, — но он всё равно пьёт — мелкими глотками, через силу, морщась, как от лекарства. На парте, рядом со стаканчиком, лежит плитка шоколада — нетронутая, в надорванной упаковке, золотая фольга выглядывает из-под картона. Может, кто-то из друзей дал. Может, сам купил, в автомате, на перемене, подумал, что надо бы съесть, но забыл. Или не забыл, а просто не может. И не ест. Звенит звонок — резко, противно, как всегда по утрам. Учитель входит, начинается первый урок — корейский язык, анализ текста, что-то про классическую литературу, про героев, которые страдают, и Тэхён пытается слушать. Честно пытается — смотрит на доску, на учителя, который водит указкой по строчкам, но слова не складываются в предложения, только отдельные буквы, бессмысленные, расплывающиеся. Записывает в тетрадь ключевые слова — механически, потому что привык, — подчёркивает термины, но мысли всё равно соскальзывают, как вода с клеёнки. Он думает о том, что Чонгук не ест — уже который день подряд, наверное, уже неделю, и это неправильно, потому что человек не может жить только на кофе. Он думает о том, что дрожь в пальцах усилилась — сегодня она заметна даже с расстояния в две парты. Он думает о том, что прошло всего два дня с того вечера в переулке, а человек на глазах превращается в тень самого себя — тает, исчезает, сдувается, как шарик, из которого выпустили воздух. Он не должен об этом думать. Это не его дело. Это не его жизнь. Чонгук — не его друг, не его родственник, не его ответственность. У него есть свои люди — Минхён, Чонхо, кто-то ещё из их компании, — и они должны заметить. Должны спросить, должны вмешаться, должны сделать что-то. А Тэхён — никто. Просто одноклассник. Просто парень, который оказался в том переулке. Но мысли не спрашивают разрешения. Они приходят сами — незваные, нежеланные, колючие, — и остаются. Застревают в голове, как заноза, как тот самый осколок стекла, который он однажды загнал под кожу в детстве, играя во дворе, и который потом доставали пинцетом — больно, долго, с кровью, по миллиметру. Урок заканчивается. Перемена. Класс взрывается шумом — стулья скрипят, крышки парт хлопают, голоса накладываются друг на друга, создавая какофонию. Тэхён выходит в коридор, но далеко не уходит — останавливается у автомата с напитками, у стены, где никого нет, делает вид, что выбирает, а сам смотрит. Смотрит, как Чонгук проходит мимо — медленно, словно каждое движение требует усилия, словно ноги налиты свинцом. Идёт в туалет, наверное — руки в карманах, плечи опущены, голова чуть наклонена. Его друзья Минхён и Чонхо идут рядом, что-то рассказывают, смеются, хлопают его по плечу, и Чонгук улыбается им в ответ опять той же улыбкой. Механической. Безжизненной. Губы двигаются, уголки поднимаются, но глаза не меняются — всё такие же пустые, остановившиеся. И Тэхён думает: неужели они не видят? Неужели они не замечают, что их друг превращается в призрака? Или не хотят замечать. Или боятся спросить. Или думают, что это пройдёт, всё само рассосётся, потому что так всегда бывает с Чонгуком — он уходит в себя, а потом возвращается, и никто не спрашивает, где он был. Тэхён покупает банановое молоко — не потому, что хочет пить, а просто чтобы чем-то занять руки, чтобы не стоять с пустыми руками, как идиот. Пьёт через трубочку — молоко приторное, почти безвкусное, такое наверно, понравится только детям, — и думает. Думает о том, что нельзя просто смотреть. Нельзя просто наблюдать, как человек гаснет — как тускнеют глаза, как бледнеет кожа, как пропадает аппетит, как дрожат пальцы, — и ничего не делать. Это неправильно. Это — как проходить мимо тонущего, потому что ты не спасатель и формально не обязан. Но что-то внутри тебя всё равно кричит, что обязан. Что-то внутри тебя не позволяет отвернуться, даже когда проще было бы сделать вид, что ничего не происходит. На следующий день он приходит в школу раньше обычного — почти за полчаса до звонка, когда в классе ещё никого, только дежурные, которые лениво водят тряпкой по доске и открывают окна, чтобы проветрить. Он заходит, быстро проходит к парте Чонгука, оглядывается — никого, дежурные в другом конце, спиной к нему, — и кладёт на неё бутылочку клубничного молока. Того самого, который сейчас везде рекламируют, в маленькой удобной упаковке, с розовой крышечкой, с улыбающейся клубничкой на этикетке. Он купил его утром, в магазине у дома, не зная зачем, не думая — просто взял с полки, расплатился, положил в рюкзак. Продавщица уже запомнила его — улыбнулась, спросила: «Вкусный, да? Я тоже такой люблю». Он кивнул, улыбнулся в ответ и ничего не объяснил. Что тут объяснишь? Что он покупает его для парня, который, может быть, даже не заметит? Что он оставляет его на чужой парте, как приношение, как знак, как послание, которое никто не просил? Глупо. Всё это глупо. Теперь он стоит над чужой партой и смотрит на эту бутылочку. Она выглядит нелепо — яркая, розовая, посреди пустой поверхности. Как будто кто-то ошибся адресом. Как будто это молоко должно было оказаться где-то в другом месте, у другого человека — у того, кто будет рад ему, кто выпьет его с удовольствием, кто не смотрит пустыми глазами в окно. Тэхён поправляет бутылочку ставит ровнее, по центру, как будто это важно, как будто расположение имеет значение, и отходит к своей парте. Сердце колотится быстро, гулко, как будто он сделал что-то запретное. Но это всего лишь напиток. Всего лишь дурацкое клубничное молоко, которое он мог бы выпить сам, например на завтрак, вместо того чтобы пить холодный чай из горла, но оставил другому. Через десять минут класс наполняется — сначала по одному, потом группами, потом становится шумно, как на базаре. Приходит Хосок плюхается на стул рядом, задевает его локтем, начинает рассказывать что-то про новую игру, про то, как он прошёл сложный уровень, и про то, что разработчики — идиоты. Следом приходит Богом садится с другой стороны, перебивает Хосока, вклинивается в разговор, начинает спорить о том, кто лучше — тот персонаж или этот. Их голоса сливаются в привычный фон, как радио, которое включено, но ты не слушаешь. Тэхён кивает, поддакивает, но не слушает. Он смотрит, краем глаза, стараясь не поворачивать голову, как Чонгук входит в класс. Входит медленно — тяжело, волоча ноги, как будто каждое движение требует усилия. Останавливается в дверях на секунду — оглядывает класс, ни на ком не задерживаясь, но Тэхён чувствует, как тот взгляд скользит по нему, и внутри всё сжимается. Потом Чонгук подходит к своей парте и замечает его. Замирает — весь, целиком, даже дыхание, кажется, останавливается. Смотрит на бутылочку — секунду, две, три. Берёт в руки — пальцы дрожат, и он придерживает упаковку второй рукой, чтобы не уронить. Вертит, разглядывает этикетку, читает состав — наверное, просто чтобы занять чем-то руки. Оглядывается по сторонам — медленно, внимательно, как будто ищет того, кто мог это оставить. Тэхён сидит, уткнувшись в учебник, и не дышит, буквы расплываются перед глазами, строчки кривые, но он не поднимает головы. Никто не смотрит на Чонгука. Его друзья ещё не пришли, Минхён и Чонхо, наверное, застряли в столовой или в коридоре, соседи по парте заняты своими делами. Чонгук кладёт молоко обратно — не пьёт, не открывает, не пробует. Просто оставляет на краю парты, как странный сувенир, как напоминание о чём-то, чего он пока не может понять. Тэхён отводит взгляд. В груди — что-то тяжёлое, ноющее, не то разочарование, не то усталость. Он не ждал, что Чонгук выпьет, не надеялся, нет, но этот отказ, это не прикосновение к напитку, просто подтверждение того, что всё плохо. Человек, который не может выпить молоко — клубничное, сладкое, безобидное, — этот человек не в порядке. Он хуже, чем «не в порядке». Он на грани, и эта грань с каждым днём становится всё тоньше. На перемене Хосок толкает его локтем — раз, другой, третий, пока Тэхён не поворачивается. — Ты чего такой задумчивый? — Хосок смотрит на него, прищурившись. — Опять не выспался? — Типа того. — Ты всю неделю не выспавшийся. — В голосе Хосока проскальзывает что-то похожее на беспокойство. — Может, к врачу сходить? — Может. Хосок смотрит на него ещё секунду, изучающе, как рентген, но не допытывается. Они идут в столовую через коридор, мимо кабинета директора, мимо стенда с объявлениями, мимо девчонок, которые шепчутся у окна. Встают в очередь, подносы гремят, ложки звенят, запах еды ударяет в нос, и Тэхён чувствует, как желудок сжимается, не от голода, от чего-то другого. Но он заставляет себя взять поднос, заставляет себя положить на него рис, суп, овощи — потому что надо, потому что нельзя не есть, потому что если он сейчас откажется от еды, Хосок точно начнёт задавать вопросы. За столом они садятся на свои обычные места, у окна, откуда видно почти всю столовую. Тэхён ковыряет рис ложкой — перемешивает, разминает, но в рот не берёт. Вкуса нет — рис кажется картонным, суп — тёплой водой, овощи — травой. Хосок с Богомом обсуждают что-то про экзамены, жалуются на учителя по математике, вспоминают, сколько задали на дом, строят планы на выходные. Тэхён кидает взгляд в сторону стола Чонгука. Там всё та же картина: друзья едят — набивают рты, смеются, гремят посудой, — а он сидит с очередным стаканчиком кофе, и это уже четвёртый за день, судя по тому, сколько пустых он оставляет на столе после уроков. Молока на парте уже нет — может, выкинул, может, убрал в сумку. Тэхён не знает. Он просто смотрит, как Чонгук делает глоток, пальцы дрожат, кадык дёргается, и чувствует, как что-то внутри него закипает. Не злость. Не жалость. Что-то другое, чему он пока не придумал названия — тягучее, горячее, поднимающееся из груди в горло. — Эй. — Хосок машет рукой перед его лицом. — Ты опять пялишься. — Никуда я не пялюсь. — Пялишься. Вон туда, — Хосок кивает в сторону стола Чонгука. — Ты уже который день на него смотришь. Втюрился, что ли? Богом оживляется — поворачивается, смотрит туда же, потом на Тэхёна, и губы расплываются в ухмылке. — В кого? В Чонгука? Ого. — Я не втюрился. — Тэхён чувствует, как краснеют кончики ушей, жар поднимается к лицу, и он опускает голову, делая вид, что сосредоточен на рисе. — Просто задумался. — Задумался в сторону красивого парня из богатой семьи, — усмехается Хосок. — Ага, бывает. Со всеми бывает. Вот я, например, часто задумываюсь в сторону автомата со снеками. — Ты просто любишь поесть, — говорит Богом, не отрываясь от своей тарелки. — А Тэхён, может, и правда... — Я сказал, я не втюрился, — перебивает Тэхён — резче, чем нужно, острее, чем планировал. Голос звучит грубо, и он сам морщится от этого звука. — Просто... он выглядит плохо. Вы не замечали? Хосок и Богом переглядываются — такой взгляд бывает, когда хотят что-то сказать, но не знают, как. Потом смотрят на Чонгука долго, изучающе, как будто видят его впервые. — Ну, бледный немного, — пожимает плечами Хосок. — Может, не высыпается. Выпускные экзамены же в этом году, все не высыпаются. — У него круги под глазами, — добавляет Богом. — Но это не наше дело. У него свои друзья есть, пусть они и беспокоятся. — Вот именно, — кивает Хосок и возвращается к своему обеду. — Ешь давай. А то у тебя рис остыл уже. Тэхён ест. Рис действительно остыл — сухой, рассыпчатый, застревает в горле. Суп покрылся плёнкой — когда он зачерпывает ложкой, плёнка рвётся, и это отвратительно. Овощи безвкусные, как трава. Он жуёт механически, челюсти двигаются, зубы перемалывают, но не чувствует ни голода, ни насыщения. И думает, что друзья правы — это не его дело. У Чонгука есть свои люди — Минхён, Чонхо, кто-то ещё, кто сидит с ним за одним столом, кто смеётся над его шутками, кто зовёт гулять после школы. Они должны заметить. Должны что-то сделать. А Тэхён — никто. Но он видит, что Минхён и Чонхо ничего не замечают. Или не хотят замечать. Сидят за тем же столом, жуют свои бургеры, обсуждают свои темы — девушек, игры, новые кроссовки, — и до Чонгука им, кажется, нет дела. Или они просто не видят, потому что не присматриваются, потому что привыкли, что их друг всегда такой — молчаливый, уставший, с кругами под глазами. Или думают, что это временно, ну, устал парень, ну, не ест, ну, пьёт кофе литрами, — с кем не бывает перед экзаменами? Все нервничают. Все не высыпаются. Всё пройдёт. Тэхён знает — не пройдёт. Знает это по себе. По тому, что осталось где-то глубоко внутри, в тёмной комнате, куда он не заглядывает, в воспоминаниях, которые он не трогает. Такие вещи не проходят сами — они разрастаются, как сорняк, как опухоль, и однажды занимают всё пространство, не оставляя места для ничего другого. На следующий день он снова покупает молоко. И на следующий. И ещё через день. Это становится рутиной — заходить в магазин у дома, брать с полки ту самую бутылочку, розовую, беря у кассы трубочку для него, расплачиваться, класть в рюкзак. Продавщица уже не улыбается, просто кивает, пробивает товар, берёт деньги. Может, привыкла. Может, ей всё равно. Тэхён кладёт его на парту — аккуратно, по центру, как в первый раз. Иногда добавляет салфетки обычные, белые, бумажные, в небольшой упаковке. Один раз — маленькую шоколадку, ту, что продаётся на кассе вместе с жевательной резинкой, в обёртке с орехами. Один раз — бутылку воды, обычную, без этикетки, просто из магазина у дома, которую он купил, потому что подумал: кофе — это не жидкость, кофе — это яд, если его слишком много. Вода — это то, что нужно, когда внутри всё горит. Сам не знает зачем. Может, чтобы посмотреть, что будет. Может, это просто жест, такой бессмысленный, детский, глупый, но он делает его, потому что не может не делать. Чонгук больше не выбрасывает молоко. Он складывает бутылочки в рюкзак — Тэхён замечает это случайно, когда проходит мимо его парты после урока, когда Чонгук вышел в туалет, а рюкзак остался на стуле, приоткрытый. Внутри — розовые крышечки, одна, две, три, уже целая коллекция. Он не пьёт их. Просто хранит. Как будто это что-то важное. Как будто это что-то значит. Или, может быть, Тэхён сам придумывает значение тому, чего у него нет. Может быть, Чонгук просто не хочет мусорить, а выкинуть некуда, а носить с собой просто легче. Может быть, ему всё равно на молоко и салфетки — он их даже не замечает, кладёт в рюкзак механически, не глядя, не думая. Может быть, он вообще не связывает эти вещи с Тэхёном, и думает, что это кто-то другой, какая-то старшекурсница, влюблённая, как в дорамах, или просто богатый поклонник, которому некуда девать деньги. Но Тэхён продолжает. Он не может остановиться. Это глупо, он знает. Это бессмысленно — молоко не спасёт человека от того, что с ним происходит. Не вытащит его из трясины, в которую он уходит с каждым днём всё глубже. Но Тэхён не знает, что ещё делать. Не знает, как помочь иначе, не знает, можно ли вообще помочь тому, кто не просит о помощи, кто не протягивает руку, кто просто сидит в тишине и смотрит в никуда. В пятницу Тэхён задерживается в школе позже обычного. Дополнительная консультация по истории — экзамены всё ближе, нужно подтягивать оценки, учитель сказал, что у него пробелы в знаниях о периоде Чосон, и это правда — он не слушал тогда, думал о другом. Теперь сидит в пустом кабинете на пятом этаже, и окна там большие, от пола до потолка, и видно, как темнеет небо, как зажигаются фонари на улицах, как город готовится к ночи. Учитель объясняет что-то про династию Ли, про реформы, про то, как важно знать историю своей страны, а Тэхён кивает, записывает, но не запоминает, мысли где-то далеко. Когда он выходит из школы, уже почти стемнело. Небо — тёмно-синее, почти чёрное, в редких облаках, которые подсвечиваются снизу огнями города. Воздух холодный, влажный, пахнет сыростью и выхлопными газами, и чем-то ещё, чем пахнет только вечером в их районе, чем-то неуловимым, домашним. На дорогах пробки: машины сигналят, водители нервничают, кто-то выезжает на встречку, кто-то кричит из окна. Где-то вдалеке играет уличный музыкант, кажется, на скрипке, что-то грустное, минорное, с долгими нотами, которые тянутся и затихают, и снова тянутся. Он почти доходит до станции метро, сворачивает в переулок, потому что так короче, потому что по привычке, потому что не думает, когда слышит шаги за спиной. Быстрые, неровные, догоняющие. Тэхён оборачивается. Чонгук. Он стоит в нескольких шагах, запыхавшийся, грудная клетка ходит ходуном, плечи поднимаются и опускаются. Как будто бежал — издалека, долго, не останавливаясь. Лицо всё ещё бледное, в темноте свет фонаря делает его ещё более осунувшимся, резче очерчивает скулы, запавшие щёки. Круги под глазами, синие, как синяки. Но взгляд — другой. Не пустой. Сосредоточенный. Прямой. Он смотрит на Тэхёна, и в этом взгляде — вопрос, на который он, кажется, уже знает ответ. — Это ты, — говорит Чонгук. Не спрашивает — просто констатирует факт, озвучивает то, что понял уже давно. Тэхён молчит. Не знает, что говорить — врать? Отпираться? Делать вид, что он не понимает, о чём речь? Бесполезно — они оба знают, о чём речь. Он просто стоит и смотрит — на чужое лицо, на дрожащие пальцы, которые сжимают ремень рюкзака, на кадык, который дёргается, когда Чонгук сглатывает. — Молоко, — продолжает Чонгук, и голос у него хриплый, уставший, надтреснутый, но твёрдый — в нём нет истерики, нет злости, только усталость и какое-то странное облегчение, как будто он ждал этого момента. — Салфетки. Шоколадка. Вода. Ты. Зачем? Голос не злится. Не благодарит. Просто хочет знать — почему? Зачем этот парень, который не его друг, не его знакомый, даже не сосед по парте, тратит на него время и деньги? Зачем кладёт эти глупые вещи на его стол каждое утро, как будто это что-то изменит? Тэхён переминается с ноги на ногу — ботинки скользят по мокрому асфальту, под ногами лужа, в которой отражается свет фонаря, разбитый на сотню осколков. Мартовский холод пробирается под куртку, за воротник, лезет в рукава, Тэхён ёжится, но не от холода, от этого взгляда. Он думает, что ответить. Думает, что правда — это слишком сложно, а ложь — слишком очевидно. — Я не хотел помогать, — говорит он наконец, и слова выходят неуклюжими, корявыми, не такими, как он хотел. — Серьёзно. Я вообще не собирался. Просто... я не могу смотреть, как ты себя губишь. Он не умеет так — говорить правду, вскрывать себя перед кем-то, кто может просто развернуться и уйти. Но это правда. Он действительно не собирался. Действительно не хотел влезать, не хотел брать на себя чужую боль, не хотел чувствовать ответственность за человека, который ему никто. Но что-то внутри него сильнее нежелания, сильнее логики, сильнее инстинкта самосохранения, то, что заставило его свернуть в тот переулок, то, что не дало пройти мимо, то, что теперь каждое утро толкает в магазин за очередным молоком. Чонгук смотрит на него. Долго. Очень долго, пока молчание не становится тяжёлым, как камень. Под фонарём его лицо кажется чужим, не тем, которое Тэхён видит в школе каждый день, а другим, настоящим. В глазах — что-то живое. Что-то похожее на понимание. На принятие. — Ладно, — говорит он наконец, и голос его становится тише. — Валяй. Помогай.Молоком своим. Салфетками. Любыми подачками. Чем хочешь. Тэхён моргает. Не ожидал такого ответа, не ждал, что его странная, бессмысленная, почти детская забота будет принята. Не ждал, что ему разрешат продолжать. — Но, — добавляет Чонгук, и голос его становится жёстче, в нём появляются нотки, которых раньше не было, — есть условие. Никому ни слова. О том переулке. Обо мне. О том, что ты делаешь. Вообще никому. Понял? Тэхён кивает — внутри всё сжимается, но он заставляет себя держать лицо. — Да. Я и так не собирался. — Хорошо. Они стоят молча ещё несколько секунд. Ветер треплет волосы, бросает в лицо водяную пыль — мелкую, холодную, как брызги. Где-то далеко сигналит машина, настойчиво, долго, как будто кому-то очень нужно проехать. Скрипач всё ещё играет, теперь что-то другое, более быстрое, но такое же грустное. Потом Чонгук отворачивается. Поднимает руку и почти сразу рядом тормозит такси, чёрное, блестящее, дорогое, с включённым жёлтым огоньком. Открывает дверь, но прежде чем сесть, оборачивается. — До понедельника, Тэхён. — До понедельника. Дверца захлопывается глухо, с металлическим звоном. Такси отъезжает, вливается в поток машин, исчезает за поворотом. Тэхён остаётся один на мокром асфальте, под фонарём, с пустыми руками и странным чувством внутри. Что-то тяжёлое, но не боль, не страх, не сожаление. Другое. Новое. Он идёт к метро, шагает быстро, но мысли медленные, вязкие, как патока. Спускается по ступенькам, эскалатор не работает, приходится идти пешком, и это хорошо, движение помогает не думать. Проходит через турникет — карточка пищит, он её почти не слышит. Садится в полупустой вагон, тот пустой, только несколько человек: старушка с сумкой, парень в наушниках, женщина с ребёнком на руках. За окном мелькают огни, станция за станцией, туннель за туннелем, и Тэхён смотрит на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо. Круги под глазами. Он тоже не высыпается. Он тоже почти не ест — не потому, что не может, а потому что некогда, потому что забывает, потому что голод притупился до фонового ощущения, как тихая музыка, которая играет где-то далеко. Он тоже странный — даже более странный, чем обычно. И этот день, наверное, войдёт в список самых странных в его жизни. Дома он скидывает ботинки, они падают с глухим стуком, ударяясь о стену. Бросает рюкзак у двери — тот падает набок, из него вываливается пенал. Ложится на кровать, даже не разуваясь, ноги свисают с края. Включает музыку громко, на полную, чтобы заглушить мысли, и закрывает глаза. Перед внутренним взором — лицо Чонгука под фонарём. Его слова: «Валяй. Помогай». Его условие: «Никому ни слова». Тэхён думает о том, что он согласился. Что теперь это — не просто его личная тайная миссия, не просто бессмысленная рутина. Теперь это что-то другое — с названием, которого он пока не знает, с правилами, которых он ещё не понял. Что-то, что связывает их теперь, даже если это всего лишь напитки. Даже если это глупо и по-детски. Он злится на себя — за то, что не смог пройти мимо. За то, что влез. За то, что продолжает влезать, даже когда ему сказали «валяй», даже когда он знает, что это ни к чему не приведёт. Никто не спасает никого при помощи клубничного молока. Это глупо. Это по-детски. Это смешно. И он смеётся, тихо. Но он знает, что в понедельник снова пойдёт в магазин. Снова купит ту самую розовую, небольшую бутылочку. Снова положит на чужую парту аккуратно, по центру, как будто это важно. И будет делать это снова и снова, и не потому, что это помогает, а потому, что не делать не может. Фонарь за окном моргает — не тот, другой, уличный, который давно пора починить. Раз. Два. Три. Тэхён считает про себя, сбивается на двенадцатом, начинает заново. И не спит до глубокой ночи, слушая, как ветер скребёт ветками по стеклу, как шумит вода в старых, ржавых трубах, с глухим стуком, как тикают часы на стене — каждую секунду, каждую минуту, каждую долгую, тянущуюся вечность. Март заканчивается, а весны всё нет, только холод, сырость, вечные сумерки. Но что-то внутри него уже тронулось в рост маленькое, хрупкое, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Он пока не знает, что из этого вырастет. Может, ничего. Может, что-то важное. Время покажет. А пока — просто молоко. Просто тихое «до понедельника», брошенное через плечо в темноту осеннего — нет, уже почти весеннего — вечера. И фонарь, который всё ещё моргает где-то на краю сознания — ритмично, настойчиво, как сердце. Как напоминание. Как обещание.