Лечение не поможет

Тэхён уже по привычке проходил мимо дорогих апатов, машин, небольших садов и не обращал на них никакого внимания. Его интересовала одна конкретная квартира, в которой жил один конкретный человек. Маршрут от метро до элитного квартала он выучил наизусть за эти месяцы: поворот у кофейни с зелёной вывеской, через арку с коваными воротами, которые никогда не запирались. Десять дней — это слишком много, за которые отец Чонгука стоял между ними, незримый и тяжёлый, как бетонная плита, и только вчера вечером уехал в очередную командировку. Тэхён узнал об этом из короткого сообщения от Чонгука. Значит, с утра пораньше, благо выходной, можно было не ждать обеда и поскорее приехать к Чонгуку. Он уже привычно нажал седьмой этаж в лифте и ждал, пока цифры сменяли друг друга. За эти десять дней он спал хуже обычного. Мысли о Чонгуке не давали заснуть: что он делает, как переносит присутствие отца, не сорвался ли снова. Они должны были встретиться ближе к обеду, чтобы погулять и немного позаниматься, но Тэхён не хотел ждать. Он хотел видеть своего парня здесь и сейчас. Дверь открыла горничная. Она сообщила, что вместе с госпожой они готовят обед на кухне, а Чонгук, насколько ей известно, в ванной. Она уже хотела пойти и позвать его, но Тэхён перебил, сказав, что нет необходимости и он сам справится. Тэхён ступил в коридор. Здесь пахло так же, как всегда: смесью дорогого кондиционера для белья и едва уловимого запаха старой бумаги от книжных полок. Его тапочки стояли на привычном месте, и он машинально переобулся, не глядя. — Чонгук? — позвал Тэхён подойдя к двери ванной. Из глубины комнаты донёсся звук воды. Чонгук точно был в ванной. Тэхён услышал, как стукнула пластиковая крышка, кажется, от стиральной машины или от корзины для белья, и затем голос, приглушённый расстоянием и закрытой дверью: — Тэхен? Что ты тут делаешь так рано? — Хотел тебя увидеть, - прошептал Тэхён так, чтобы его услышал только Чонгук за дверью, - Я скучал. — Я тоже. — Голос Чонгука чуть дрогнул. — Подожди в гостиной. Я скоро. — Хорошо, не торопись. Тэхён прошёл в гостиную, поправив на ходу край ковра, сбившийся у порога, привычка, выработанная в этом доме, где каждая вещь имела своё место и любое отклонение воспринималось почти физически. Гостиная тонула в утреннем свете. Окно выходило во двор, заставленный машинами, и солнце, поднявшееся достаточно высоко, било сквозь тюль под острым углом, разрезая комнату на параллельные полосы света и тени. На журнальном столике лежала раскрытая книга. Учебник по истории с глянцевой обложкой, заломленной на уголке. Вместо закладки Чонгук использовал синюю шариковую ручку, с обгрызенным колпачком. Тэхён скользнул взглядом по странице: учебник был раскрыт на разделе о Лондонской чуме 1665 года, и среди записей Чонгука выделялась одна, обведённая в кружок: «Врачи прописывали пустышки — лишь бы пациент думал, что его спасают», — прочитал он машинально и отвёл глаза. Чужие учебные записи всегда казались ему чем-то интимным, вроде дневника, и он не хотел нарушать границу, даже такую условную. Рядом с книгой стояла кружка. Чай в ней успел остыть заметил Тэхён по тому, как поверхность затянулась радужной мембраной, как бензиновая плёнка на луже. Чонгук пил чай без сахара. Давно уже, с тех самых пор, как отец обронил за ужином фразу о том, что сладкое расслабляет волю, и Чонгук, ничего не ответив, перестал класть сахар на следующее же утро. Тэхён помнил, как тот рассказывал ему об этом, как он морщился первое время, но упрямо пил до дна. Чонгук всегда прислушивался к словам отца, всегда, пока не встретил Тэхёна. Ким обвёл глазами комнату. Тяжёлые шторы, задёрнутые ровно на две трети, ни сантиметром больше, ни сантиметром меньше. Телевизор на низкой тумбе показывал всегда лишь чёрный экран, отражающий окно и часть потолка. Книжная полка во всю стену, забитая не столько книгами, сколько папками и коробками, отец Чонгука хранил там некоторые рабочие документы, и трогать их не разрешалось никому. И фотографии в рамках. Тэхён проходил мимо этой полки десятки раз. Он видел рамки боковым зрением, но никогда не всматривался. Они были частью интерьера, просто элементом фона, чем-то, на что глаз натыкается ежедневно и перестаёт замечать. Но сегодня что-то изменилось. Может быть, утренний свет упал иначе и один из лучей сместился, скользнул по стеклу, высветив лицо на снимке, или, внутреннее зрение Тэхёна, обострённое событиями последних дней, настроилось на другую резкость и теперь улавливало детали, прежде ускользавшие. А возможно, причина была куда проще: в последнее время Чонгук слишком часто отводил взгляд, когда разговор касался чего-то личного, и эта ускользающая тень в его глазах беспокоила Тэхёна сильнее, чем он готов был себе признаться. Он искал ответы везде, куда падал его взгляд. Он подошёл к полке. Рамка была деревянная, простая, без резьбы и украшений, такие обычно продаются в хозяйственных отделах, по три штуки в упаковке. Лак на углах чуть облупился, обнажив светлую древесину. Он протянул руку и взял её. Фотография под стеклом была не постановочная. Уличный снимок, сделанный, судя по освещению, летним вечером, когда солнце село очень низко, но лица еще было хорошо видно. Чонгук на фото выглядел моложе. Не на год, не на два — на целую жизнь, прожитую с тех пор. Волосы немного длиннее, уложены небрежно, чёлка падает на глаза. Он смеялся чуть запрокинув голову, приоткрыв рот, и смех этот был настолько живым, так обычно смеются люди, которые не знают, что их фотографируют, полностью отдавшиеся моменту, не думающие о том, как выглядят со стороны. Рядом с Чонгуком стояла невысокая девушка, макушка едва доставала ему до плеча. Круглое лицо, мягкие черты, длинные волосы, открывающие шею. Она смотрела не в камеру. Совсем не в камеру, её лицо было повёрнуто в профиль, и взгляд, мягкий, полный тихого обожания, был направлен на Чонгука. Тэхён перевернул рамку. На оборотной стороне, приклеенная скотчем, белела наклейка — маленький прямоугольник, вырезанный, кажется, из ценника или аптечного рецепта. На ней шариковой ручкой было написано: «Чонгук и Хэвон. Май». Чернила выцвели, но оставались читаемыми. Буква «Х» была написана с сильным нажимом, ручка оставила бороздку на бумаге, и Тэхён провёл по ней ногтем, ощутив рельеф. Хэвон. Девушка на фотографии улыбалась, не Чонгуку, нет, она улыбалась миру вокруг, тому, что Чонгук смеётся так заразительно, тому, что летний вечер тёплый, а впереди ещё целая жизнь. И глядя на эту мягкую, чуть смущённую улыбку с ямочкой на правой щеке, Тэхён почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Но это не ревность, скорее, странное родство, как будто она была частью истории, в которую он вошёл, не зная начала. Позади раздались шаги. В дверях стояла мама Чонгука. Он не слышал, как она вошла в комнату, поглощённый фотографией, не заметил ни шагов, ни дыхания. Теперь она стояла в проёме, в домашнем тёмно-синем платье с длинными рукавами и карманами на бёдрах, а через плечо у неё было перекинуто кухонное полотенце. Видимо, шла из кухни, вытирая руки, и замерла, увидев Тэхёна с рамкой. Несколько секунд она просто смотрела на него и на фотографию в его руках. Лицо её не выражало ни гнева, ни удивления. Тэхён опустил рамку, но не поставил обратно на полку. Ему хотелось сказать что-то — извиниться, объяснить, что он не рылся в чужих вещах, что рука сама потянулась, но нужные слова не находились. — Простите, — сказал он наконец. — Я не должен был... Госпожа Чон покачала головой, прядь ее волос сместилась, выбиваясь из пучка на затылке. — Ничего, — сказала она. — Ты не сделал ничего плохого. Она вошла в комнату, и остановилась у дивана, села на край, положив полотенце на колени. Пальцы её тут же принялись теребить махровую кромку. — Сядь, — сказала она Тэхёну. Тэхён немного напрягся, но опустился в кресло напротив дивана. Рамку он держал теперь обеими руками, пристроив на коленях. Мама Чонгука посмотрела на снимок. Ее взгляд изменился, привычная ей полуулыбка померкла. — Это Хэвон, — сказала она. Тэхён молчал, ожидая продолжения. Он чувствовал, что она хочет об этом рассказать, не ему конкретно, а вообще. Поговорить об этом впервые за долгое время, и не важно, кто будет слушателем. Он просто оказался рядом. — Они дружили с детства, — продолжила она. — В одном дворе росли. Жили в соседних подъездах, окна в окна. Чонгуку было семь, когда он впервые привёл её к нам. Вошёл, держа за руку, и сказал: «Это теперь моя лучшая подруга. Она будет ужинать с нами». Не спросил, а поставил перед фактом. Он всегда так делал, когда был в чём-то уверен. Она замолчала, и в тишине стало слышно, как в ванной перестала литься вода. Затем глухой стук, словно Чонгук переставлял что-то на полке. Госпожа Чон проводила звук взглядом, но не повернула головы. — Днём они носились во дворе, вечером сидели у нас, делали уроки за одним столом. Я ставила чай, резала бутерброды. Хэвон любила с сыром и маслом. Чонгук всегда отдавал ей свой. Тэхён слушал, не перебивая. Слова её были скупыми, почти сухими, но каждая фраза несла вес, сопоставимый с годами молчания. — Потом школа. Они всё время проводили вместе. Я думала — детская дружба, это пройдёт. Перерастут, разойдутся, найдут других друзей. Но не прошло. Лет в пятнадцать я заметила, что он смотрит на неё иначе. Знаешь, как смотрят, когда человек вдруг становится... видимым? Тэхён кивнул. Он понимал — слишком хорошо понимал. — Они не скрывались. Мы с мужем... мы были не против. Хэвон — хорошая девочка, добрая. Немного неуверенная в себе, с учёбой трудно, но добрая. Она смеялась так, что во всём доме становилось тепло. — Мама Чонгука коснулась пальцами уголка губ — жест, похожий на попытку удержать улыбку, которая уже исчезла. — Чонгук был её солнцем. А она — его. Она перевела дух. Полотенце на коленях было уже скручено в плотный жгут, пальцы работали сами, без участия сознания. — Мы думали, у них всё впереди. Школа, поступление, свадьба в будущем. Глупые, мы думали, что у детей не бывает настоящего горя. Что худшее, что может случиться, это двойка по математике или разбитая коленка. Она замолчала. Тишина в комнате стала плотной. Тэхён чувствовал, как она давит на плечи, на грудную клетку, мешая дышать. Солнце сместилось, одна из полос света переползла с ковра на ножку стола, и пылинки в ней закружились быстрее, потревоженные движением воздуха от дыхания. — А потом? — спросил Тэхён. Голос его прозвучал тихо, почти шёпотом. Госпожа Чон подняла на него глаза. Такие же тёмные, как у сына, но глубже посаженные, обведённые тонкой сеткой морщин. Зрачки её были расширены, несмотря на яркий свет из окна, видимо, воспоминания действовали на неё как темнота. — Примерно год назад, — сказала она, — Хэвон покончила с собой. Вода в ванной зашумела снова, на этот раз из крана. Звук ворвался в паузу, заполнил её, сделал почти невыносимой. — Чонгук нашёл её, — сказала она. Тэхён, кажется, перестал дышать. — Они поссорились накануне, — продолжила госпожа Чон, и голос её стал тише, будто она произносила что-то, о чём не принято говорить вслух. — Из-за ерунды, конечно. Он говорит, что не помнит уже, из-за чего. Но они не разговаривали весь день. Хэвон не брала трубку. Он звонил, писал, но она молчала. Он всю ночь не спал, метался по комнате, а утром встал и сказал, что поедет мириться. Тэхен не перебивал, слушал внимательно, запоминая каждое слово из прошлого Чонгука. — Он не хотел ждать. Думал, придёт, извинится, и всё будет как раньше. Она любила его, он это знал. Просто дулась. Он купил её любимые пирожные в кондитерской на углу, которые она обожала с детства, и поехал к ней. Дверь была открыта. Я помню, он стоял в прихожей, надевал куртку, и даже напевал что-то. Я спросила: «Ты уверен, что она захочет тебя видеть?» А он улыбнулся и сказал, что «Она всегда хочет меня видеть. Это не ссора, а так». Она перевела дыхание и посмотрела в окно, где ветер гнал облака. — А через час он позвонил мне. Я не сразу поняла, что случилось, — он говорил так странно, так... пусто и быстро. Напугано. Он сказал, что Хэвон больше нет. И я услышала, как в трубке бьётся его дыхание, как он пытается сказать что-то ещё и не может. Мы приехали с мужем сразу же. Скорая уже уносила тело. Женщина провела ладонью по скрученному полотенцу. — Но мне показалось, что вместе с ней они забрали и моего сына. Она замолчала ненадолго. Тэхен опустил взгляд, ему было больно смотреть на ее поддрагивающие руки и большие пустые глаза. — Я не знаю подробностей, — сказала мама Чонгука. — Он никогда не рассказывал, а я не спрашивала. Я видела его лицо, когда мы приехали. Этого было достаточно. Тэхён сжал пальцы на рамке. Дерево было тёплым, видимо нагрелось от его ладоней. — После этого, — продолжила она, — он замкнулся. Перестал спать и есть по началу. Снова начал, лишь только потому что надо. Я ставила перед ним тарелку, а он съедал. Убирала — он не просил добавки. Улыбаться вообще перестал. Месяцами я не видела его улыбки. Она подняла взгляд на потолок и несколько секунд смотрела в одну точку . — Мы думали — время лечит. Врачи так говорили. «Дайте ему время», «Переживёт», — говорили. Не вылечило. Время не лечит такие вещи. Оно... притупляет, да. Боль остаётся, но привыкаешь. Как привыкаешь к шраму, он ведь не исчезает, но ты всё равно перестаёшь замечать каждую минуту. А он не привык. Он просто закрылся от нас. Она опустила взгляд и снова посмотрела на фотографию в руках Тэхёна. — Он не говорил с нами. Ни с отцом, ни со мной. Отвечал, если спрашивали: «да», «нет», «нормально». Иногда мне казалось, что я говорю с его пустой тенью. Тэхён перевёл взгляд на фотографию. Девушка с ямочкой на правой щеке улыбалась ему со снимка. Смерть забирает не только тело. Она забирает и часть от тех, кто остался. Даты. Примерно год назад. Именно тогда, как он знал, Чонгук начал принимать. Связь замкнулась в сознании Тэхёна с тихим щелчком. Причина и следствие. Травма и способ с ней справиться — неправильный, смертельно опасный, но единственный, который Чонгук тогда нашёл. Тэхён сидел в кресле, сжимая рамку в руках, и лицо его оставалось спокойным. Спокойным настолько, насколько он мог его контролировать. Мышцы челюсти напряглись, желваки заходили под скулами, но он справился. Молчание было единственным, что он мог дать этой женщине, молчание и внимание. Мама Чонгука, кажется, не заметила его внутренней борьбы и продолжала. — Но в последнее время, — сказала она, — он изменился. Тэхён поднял глаза. — Не знаю, когда это началось. Может быть, пару месяцев назад. Может быть, чуть раньше. Он снова начал улыбаться. Не так, как раньше, но он улыбается. Выходит из дома не только в школу или в магазин. Задерживается где-то, возвращается, и я вижу, что он... теплеет. Не знаю, как объяснить. Будто лёд внутри него начал таять. Она посмотрела на Тэхёна. Взгляд её был изучающим, но не враждебным. — Я не знаю, что именно между вами происходит, — сказала она. — И не спрашиваю. Тэхён заметил, как она произнесла это с крошечной паузой перед «не спрашиваю», словно отсекая саму возможность вопроса. Он оценил её такт — молчаливое разрешение не объяснять, не оправдываться, не называть вещи своими именами. В другой семье, в другом доме этот разговор мог бы пойти иначе: с допросом, с требованиями, с угрозами. Здесь — нет. Здесь женщина, потерявшая слишком много, чтобы цепляться за условности, просто смотрела на него и говорила то, что видела. — Но с тобой он снова оживает, — сказала она. — Я это вижу. Отец, может быть, не замечает, но я... я же мама. Она замолчала и опустила взгляд на свои руки, всё ещё теребившие край полотенца, хотя теперь движения стали медленнее. — Я не знаю, надолго ли это. Не знаю, что будет завтра, но за эти месяцы я впервые увидела, что он хочет жить. Не просто существует, а хочет жить. Понимаешь? Тэхён кивнул. Горло сжало спазмом от осознания ответственности, которая легла на плечи в эту минуту. Госпожа Чон видела в нём спасение. Она не знала — не могла знать, — что он, Тэхён, каждый день ходит по тонкому льду над пропастью, в которую Чонгук может сорваться в любой момент. Что он не врач, не спасатель, не волшебник. Он просто человек, который любит. — Спасибо, — сказал он вслух. Слово вышло сухим, почти беззвучным, но она услышала. Может быть, она услышала в нём больше, чем просто вежливость. Где-то в коридоре раздались шаги. Тэхён поднялся и быстро подошёл к полке, откуда взял рамку. На деревянной поверхности остался светлый прямоугольник, то место, где лак не выцвел, потому что был защищён от солнца. Тэхён поставил рамку точно в этот прямоугольник. Поправил чуть-чуть, на миллиметр, чтобы идеально совпало. Пальцы задержались на верхнем крае на секунду дольше необходимого. Чонгук появился в дверях. Волосы его были влажными, капли воды ещё блестели на висках, и несколько тёмных прядей прилипли ко лбу. Ворот футболки намок по краю, видимо, умывался, наклоняясь над раковиной, и вода попала на ткань. Он переводил взгляд с матери на Тэхёна и обратно, и на лице его проступила лёгкая настороженность, даже попытка считать с лиц то, что он пропустил, пока был в ванной. — Всё в порядке? — спросил он, переводя взгляд с одного на другого. Голос его звучал обыденно, но Тэхён уловил в нём нотку напряжения. — Мы просто разговаривали, — ответила женщина, поднимаясь с дивана. Полотенце она перекинула через руку, предварительно расправив, уже без прежней нервозности. Она сделала шаг к двери, но задержалась. — Тэхён, ты останешься? Я приготовлю что-нибудь сама. — Спасибо, — сказал он. — Тогда я обязательно останусь, Чонгук говорил вы очень вкусно готовите. Женщина улыбнулась и посмотрела на сына, тот правда всё это время смотрел лишь на Тэхена. Он подошёл ближе и встал прямо перед Тэхёном и, не сводя с него глаз, вдруг быстро, почти нарочито, чмокнул его в губы. Мама Чонгука улыбнулась немного смущенной, но счастливой улыбкой. Видеть сына в таком настроении было для неё дороже любых условностей. — Ладно, идите занимайтесь, — сказала она. — Но только математикой. И вышла, направляясь на кухню. На ее лице снова расцвела привычная полуулыбка. Чонгук проводил её взглядом, потом снова повернулся к Тэхёну. — Точно всё хорошо? — спросил он тихо. Тэхён кивнул. — Пойдём заниматься. Чонгук подхватил учебник по истории и они ушли в комнату Чонгука, притворив за собой дверь.

***

После двух часов непрерывных формул и примеров, исписанных карандашом листов и нескольких попыток взять интеграл, который упорно не брался, мозг Чонгука начал закипать. Он отложил ручку и потянулся так, что аж хрустнули позвонки, не выдержав, он встал из-за стола. Два шага и он рухнул на кровать лицом вверх, раскинув руки. — Я сейчас взорвусь, — объявил он потолку. — Может, просто поваляемся? Тэхён обернулся от стола. Чонгук лежал, закинув одну руку за голову, и смотрел на него с выражением отчаянной надежды. — Не-а, Чонгуки, — Тэхён поднялся, подошёл к кровати и взял его за руку. Пальцы сомкнулись на запястье. — Давай-давай, вставай. — Он потянул на себя. — Вставай же. Чонгук не двинулся с места. Вместо этого он хитро улыбнулся и дёрнул Тэхёна на себя. Тэхён охнул, потерял равновесие и рухнул прямо на него, уткнувшись лицом в грудь. Чонгук тут же обхватил его обеими руками, прижал и замер, медленно поглаживая ладонью по спине, широкими кругами. — Вот так, — сказал он довольно. — Уже лучше. Тэхён лежал, чувствуя под щекой ткань футболки и тепло чужого тела, и не мог понять, как оказался в этой ловушке. Сердце колотилось где-то у горла. Он приподнялся на локтях, навис над Чонгуком. Тот смотрел на него снизу вверх. Они смотрели друг на друга долгую секунду, и Чонгук уже потянулся вперёд, чуть приоткрыв губы, как Тэхён резко вскочил, высвобождаясь из объятий. — Пошли гулять? — предложил он бодро, поправляя футболку. Чонгук замер с протянутой для поцелуя рукой. Моргнул, не понимая куда делась его цель. — Серьёзно? Сейчас? — Он приподнялся на локтях. — Может, поваляемся всё-таки? — Чонгук, я не хочу просто лежать. — Так мы не просто лежать будем. — Чонгук выгнул бровь. — Поверь, на кровати много чем можно интересным заниматься. Тэхён ничего не ответил, но кончики ушей у него стали красными — ярко красными, предательски красными. Он прочистил горло, отвёл взгляд и сказал, уже направляясь к двери: — Я пошёл за ветровкой. Жду тебя у выхода. За спиной послышался обречённый вздох и глухой стук — Чонгук упал лицом в подушку. Для прогулки они выбрали излюбленный парк. Здесь было тихо, несмотря на субботу, майское солнце уже не пекло, а мягко золотило верхушки деревьев, и людей на дорожках почти не было. Гравий шуршал под ногами, пахло цветами и влажной землёй, где-то вдалеке лаяла собака. Они шли медленно, плечо к плечу, и Чонгук рассказывал, как видит их жизнь после выпуска: квартира на двоих, маленькая кухня, где он будет учиться готовить, и книжные полки до потолка для Тэхёна. — Съедемся обязательно, — сказал он спокойно. — Сразу после школы. Без вариантов. Тэхён встал как вкопанный. Ноги просто перестали идти. Он смотрел на Чонгука и не мог понять не послышалось ли. — Ты чего отстал? — Чонгук обернулся. — Ты не шутишь? — Нет. — Чонгук засунул руки в карманы. — А ты не хочешь? Тэхён открыл рот, закрыл, снова открыл. Мысли разбежались, как утки с дорожки. — Я... я не знаю... — Он запнулся и вдруг выпалил: — Наверное, да. Да. Хочу. На лице Чонгука сразу появилась улыбка. Он шагнул вперёд и крепко обнял Тэхёна, всем телом, прижимая к себе. Тэхён обвил его руками, уткнулся носом в плечо и почувствовал, как быстро и сильно колотится чужое сердце, в такт его собственному. — Ты принимаешь лекарства, которые врач выписал? — спросил Тэхён куда-то в ткань его куртки. Чонгук немного дёрнулся в его руках, едва заметно, на долю секунды. — Да, — ответил Чонгук. — Да, конечно. — Хорошо. Они разомкнули объятия и пошли дальше. Несколько шагов в молчании, рукава соприкасаются, солнце бьёт сквозь листву. — У меня есть идея, — сказал Тэхён и остановился. Чонгук следом тоже остановился. Тэхён повернулся к нему, на его лице проступила игривая улыбка. — Какая идея? — спросил Чонгук. — Новый курс лечения. Поцелуи твоего красивого парня. Чонгук моргнул. — Что? — Поцелуи, — повторил Тэхён, и улыбка стала шире. — Регулярные. Трижды в день. Можно чаще, но не реже. Думаю, это усилит эффект лекарств. Чонгук коротко фыркнул, с примесью смеха и скепсиса. В носу защипало, то ли от смеха, то ли от комка, подступившего к горлу. Тэхён был так убеждён, что всё можно вылечить — любовью, шутками, поцелуями, и эта уверенность, обычно восхищавшая Чонгука, сейчас вызывала почти физическую боль где-то под рёбрами. — Это разве поможет? — спросил он. — Да, — сказал Тэхён и шагнул ближе. — Это лечение точно поможет. Я лично проверял. Он говорил с намеренной, чуть театральной иронией, но под иронией лежала нежность. Чонгук сделал шаг навстречу. — Доктор, — сказал он, и голос прозвучал легче, чем он ожидал, — мне кажется, вы нарушаете врачебную этику. — Я частный специалист, — отозвался Тэхён. — У меня свои методы. Их лица разделяли сантиметры. Воздух между ними уплотнился, стал почти осязаемым, казалось, его можно зачерпнуть ладонью. Тэхён поднял руку и коснулся щеки Чонгука костяшками пальцев, легко, будто он один из лепестков цветущей вишни. Кожа была прохладной после ветра, но под ней ощущалось живое тепло, пульсирующее в такт сердцу. — Ты красивый, — сказал Тэхён шёпотом. Шёпот этот был интимным, как признание, и громким одновременно, он заполнил всё пространство между ними, вытеснил ветер и шум листвы. Чонгук не ответил. Он прикрыл глаза и подался вперёд ровно настолько, чтобы преодолеть последние миллиметры. Их губы встретились, и Тэхён закрыл глаза. Чонгук знал, что недостоин, но всё равно целовал, потому что любил так сильно, что становилось страшно. Его губы двинулись первыми: нижняя дрогнула, прижалась к верхней губе Тэхёна, замерла на секунду. Затем он чуть отстранился и снова прильнул, уже плотнее, приоткрывая рот. Тэхён повторил движение, впуская его. Язык Чонгука коснулся кончика языка Тэхёна легко, почти невесомо, и тут же отступил, словно дразня. Тэхён издал тихий выдох и сам потянулся за поцелуем, углубляя его. Чонгук ответил: обвёл зубы, вернулся к губам и прикусил нижнюю, не больно, но ощутимо. Тэхён вздрогнул и прижался сильнее, запуская пальцы в волосы Чонгука. Тот тихо застонал в поцелуй и притянул Тэхёна за талию, так что между телами не осталось зазора. Поцелуй стал глубоким и медленным, влажным и жарким одновременно. Когда они отстранились, Чонгук переплёл их пальцы, поднёс руку Тэхёна к губам и поцеловал костяшки. — Ваше лечение действительно помогает, доктор. Тэхён не ответил, только сжал его ладонь крепче. Солнце уже садилось за дубами. Пора было возвращаться.

***

Домой Тэхён возвращался пешком. Автобус пришёл бы быстрее, но ему нужно было время, те сорок минут ходьбы, за которые мысли утрясутся. Он шёл через дворы, не срезая, а, наоборот, удлиняя путь. В голове его звучал голос госпожи Чон. «Он замкнулся. Перестал спать. Перестал есть. Улыбаться перестал». «С тобой он снова оживает».

Тэхён сжимал и разжимал кулаки в карманах куртки. Мама Чонгука возлагает на него надежду, которой он может не оправдать. Нет — не может. Он не имеет права не оправдать. Но что, если его присутствия недостаточно? Что, если его любовь — это не лекарство для Чонгука? Он свернул к своему дому. Тэхён поднялся по лестнице пешком, перешагивая через ступеньки, как учил его когда-то отец: «Хочешь не уставать — не считай этажи, просто переставляй ноги». Он еще не скоро поймет истинное значение этих слов. Из кухни тянуло запахом жареного лука и кажется, моркови и сладкого перца. Тэхён прошёл по коридору, мимо старого комода с фарфоровой статуэткой, мамина любимая, и остановился в дверях кухни. Мама стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде деревянной лопаткой. На ней был старый фартук, с выцветшим рисунком в горошек, и волосы собраны в узел, заколотый одной-единственной шпилькой, которая, казалось, вот-вот выпадет. Она обернулась на звук шагов и улыбнулась. — Голодный? — Пока нет, — сказал Тэхён. Он сел за стол на своё место, спиной к окну, лицом к холодильнику. Положение, к которому он привык с детства, менявшееся только когда приходили редкие гости, больше по праздникам. Тогда отец садился здесь, а Тэхён — напротив. Отец. Он отогнал мысль, но она вернулась, как всегда возвращалась, стоило оказаться на кухне и увидеть стул, на котором больше никто не сидел. Стул был обычный деревянный, с прямой спинкой, с подушкой, сшитой бабушкой из лоскутов ткани. Но пустота на нём ощущалась почти физически. Женщина выключила конфорку, накрыла сковороду крышкой и села напротив. Чайник ещё был горячий, поэтому она разлила чай по кружкам. Одна кружка была синяя, с надколотой ручкой, его любимая с подросткового возраста. Другая же белая, с бледно-розовыми цветами, мамина. Чай был свежезаваренный, с мятой и лимоном, мама пила такой по вечерам, чтобы лучше спать. Он обхватил кружку ладонями и сделал глоток, обжёг язык, и тут же поморщился. — Горячий, — сказал он. — Подожди, остынет, — отозвалась мама. Он смотрел на маму. На её руки, лежавшие на столе, обручальное кольцо, которое она так и не сняла, хотя прошло уже больше десяти лет. Он смотрел на морщины у глаз, ставшие глубже за последние годы, не от возраста, а от работы и забот. — Мам, — сказал он. Она подняла глаза. — Расскажи про отца. Рука её, державшая кружку, чуть дрогнула, чай колыхнулся, но не пролился. Она медленно поставила кружку на стол, словно давая себе время понять, что именно он хочет услышать. — Почему сейчас? — спросила она, просто уточняя. Тэхён провёл пальцем по краю стола, по старой царапине, оставленной ножом много лет назад. Он сам её оставил, когда ему было девять, и он пытался вырезать своё имя на столешнице. Мама застала его на середине буквы «Т», отобрала нож и отругала, не столько за стол, сколько за опасность порезаться. Царапина осталась. Теперь, касаясь её, Тэхён чувствовал себя тем девятилетним мальчиком, которому нужны ответы. — Мне нужно понять кое-что, — сказал он. Она посмотрела на него долгим взглядом, но не стала спрашивать, что именно ему нужно понять. Возможно, почувствовала: объяснения потребуют слов, которые он пока не готов произнести. — Твой отец был сильным, — сказала она наконец и снова взялась за кружку, но пить не стала, а просто держала, глядя на тёмную поверхность чая. — По-настоящему сильным. Не таким, как показывают в кино, с мускулами и громким голосом. Нет, я не об этом. Когда у нас случились трудности, денег нет, ты и сестренка маленькие, я болела, но при всём при этом он не паниковал. Вставал и делал. Я всегда знала: если он рядом, мы справимся. Тэхён слушал, не перебивая. В горле у него першило, может быть, от горячего чая, может быть, от осознания, что он почти не помнил отца таким. Память сохранила другой его образ, который до сих пор приходил к нему в кошмарах. А потом — тишина после похорон, долгая, глухая тишина, в которой мать училась жить заново. — После он потерял работу, насколько ты помнишь, — продолжила женщина. — Для него это была не просто работа, а место, где он проработал пятнадцать лет. Фирму закрыли, всех сократили. Дали выходное пособие — три оклада. Он отнёс эти деньги домой, положил на стол и сказал, что-то в духе : «Ничего, найдём что-нибудь», чуть виновато, будто извинялся за то, что мир устроен так несправедливо. Она отпила чай, маленький глоток, скорее символический, и продолжила: — Он искал новую работу. Месяц, два, полгода. Ездил на собеседования, рассылал резюме, звонил старым знакомым. Но возраст, ему было уже сорок семь. Специальность узкая — инженер-технолог на конкретном оборудовании. Его никуда не брали. Возвращался домой и молчал. А потом начал выпивать, — она опустила взгляд, — Поначалу — немного, вечерами. Рюмка-другая. Говорил, мол: «Это просто чтобы расслабиться, сбросить напряжение». Я верила. Хотела верить. Он же сильный, кто угодно, только не он. А потом заметила, что бутылка пустеет быстрее, чем должна. Она перевела дух и посмотрела в окно. За стеклом ветер гнал низкие, тяжёлые облака. Тени на кухне то сгущались, то расступались, и лицо матери то темнело, то светлело. — Когда он начал колоть эту дрянь? — спросил прямо Тэхён. Мать вздрогнула, только плечами, но Тэхён заметил. — Ты знал? — спросила она, в голосе не было удивления, только горечь подтверждения. — Догадывался. — Полгода после увольнения. Он связался с какими-то старыми знакомыми, сказал, они помогут найти работу. Встречались где-то, созванивались. Я радовалась, думала, у него появилась надежда. А вместо работы они дали ему... это. Мать замолчала и сделала ещё один глоток. Чай уже остыл, наверное, до комнатной температуры, но она не поморщилась — ей было всё равно. — Сначала я не понимала. Думала, он просто пьёт больше обычного. Но потом заметила следы на руках, он прятал, носил рубашки с длинными рукавами даже дома, но я видела. Видела, как у него дрожат пальцы по утрам. Видела, как он уходит в ванную и запирается на полчаса. Видела, как меняется его взгляд, становится стеклянным, отсутствующим, будто он не здесь, будто уплывает куда-то, где нет ни меня, ни тебя. Тэхён слушал и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он вспомнил отца, не того, сильного и спокойного, о котором рассказывала мама, а того, которого видел сам: с красными глазами, с голосом, срывающимся на крик без причины. Вспомнил, как прятался в своей комнате с сестрой, когда родители ссорились. Вспомнил, как однажды отец ударил мать, один-единственный раз, пощёчину, а потом сидел на полу и плакал, просил прощения, обещал бросить. — Он пытался бросить, — сказала мать, будто прочитав его мысли и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Дважды. Один раз продержался месяц, я уже поверила, что всё наладится. Он повеселел, начал выходить на прогулки, даже поехал на одно собеседование, правда, не взяли. Но через месяц сорвался. Я пришла домой, а он лежит на диване, и этот запах... и я поняла: всё сначала. Тэхён протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Пальцы у неё были холодные, чай уже не грел. — Ты не виновата, — сказал он. Слова вышли резче, чем он хотел. Они прозвучали как приказ и он смягчил тон, повторив: — Ты не виновата. Никто не виноват. Это же болезнь. Мама крепко сжала его руку в ответ. Она не плакала, наверное, выплакала все слёзы в те годы, когда он был маленьким и не понимал, почему отец то весёлый, то злой. — Я знаю, — сказала она. — Сейчас знаю. Тогда — нет. Тогда мне казалось, что я могу его спасти. Что любовь — это лекарство. — Она горько усмехнулась, одними губами, без звука. — А любовь — это не лекарство. Это просто... любовь. Она не лечит болезни. Она даёт силы ждать и прощать. И жить дальше, когда всё уже кончено. Тэхён смотрел на их переплетённые пальцы. Он подумал о Чонгуке. — Я не рассказывал тебе, — начал он, и слова дались труднее, чем он ожидал. Горло сжалось, язык стал неповоротливым. — У меня есть... человек. Он проходит через то же, через что проходил отец. Мама подняла на него глаза. Взгляд её стал другим, будто острее и внимательнее. Она не спросила: «Кто?» Не спросила: «Откуда ты знаешь?» Не спросила: «Что ты собираешься делать?» Она просто смотрела на него взглядом, в котором читалось понимание, купленное ценой многих лет. — Это трудно, — сказала она. — Очень. — Ты переживаешь за него? Тэхён кивнул. Кивок вышел коротким, почти судорожным, как будто голова дёрнулась сама. — Когда твой отец умер, — сказала она, и голос её снова стал ровным, как в начале разговора, — я думала, что не выживу. Не в том смысле, что умру вслед за ним. Я боялась, что сломаюсь, что не смогу заботиться о тебе. Что останусь одна внутри, даже если внешне всё будет нормально. За стеклом уже темнело небо наливалось густой синевой, и в домах напротив зажигались первые огни. — Выжила, — сказала она. — Не знаю как. Просто просыпалась каждое утро и делала то, что нужно. Иногда через силу, иногда на автомате, иногда плакала. Постепенно стало легче. Не потому что я перестала любить его. А потому что научилась жить с этой любовью как со... шрамом. Он всегда со мной, бывает я его не замечаю. Но он — часть меня. Тэхён молчал. Молчание его было наполненным, тем, что он не мог выразить словами. Благодарностью. Болью. Страхом. Надеждой. — Твой человек, — сказала мама, и в голосе её проступила осторожность, — он знает, что ты рядом? — Знает, — ответил Тэхён. — Этого может быть достаточно. А может и нет. Никогда не угадаешь, но ты должен помнить: ты не можешь его спасти. Те же слова, что он сказал ей минуту назад. Теперь они возвращались к нему, и он понял, насколько легче было произнести их, чем принять. Произнести — это просто выпустить воздух из лёгких. Принять — это впустить их внутрь, позволить им изменить что-то в себе. — Я знаю, — сказал он. — Знал бы, не спрашивал бы сейчас про отца. Мама слегка улыбнулась. — Ты можешь быть рядом, — сказала она. — Но ты не можешь заставить его захотеть выкарабкаться. Это решение он должен принять сам. Твой отец... он не выбрал такой путь. Или не смог. Не важно. Важно, что я ничего не могла изменить. Она допила чай, последний глоток, наверняка уже ледяной, и поднялась, чтобы убрать кружку в раковину. — Ты похож в этом на меня, — сказала она вдруг. Тэхён поднял голову. — Я тоже тащила на себе то, что не моё. Думала, что если сниму с него часть груза, ему станет легче идти. А он просто переставал идти сам. Она подошла и положила ладонь ему на плечо. Та легла мягко, но Тэхён почувствовал её вес, как будто мама передавала ему часть своей силы, той самой, что позволила ей выжить после смерти отца. — Если захочешь рассказать о нём я послушаю. Если не захочешь я не спрошу, но ты не должен нести это один. Ты слышишь? Он кивнул молча, потому что голос бы сорвался, и на секунду прижался щекой к материнской руке. Кожа была тёплой и пахла овощами и чаем. Мама провела другой ладонью по его волосам, как делала в детстве, когда у него была температура. — Может всё-таки будешь ужинать? — спросила она. — Да. Только чуть позже. Она кивнула, убрала руку и вышла из кухни. Шаги её стихли в коридоре, она прошла в спальню. Тэхён остался один в кухонном полумраке. Света от окна почти не осталось, только отблески фонарей с улицы, рисовавшие на потолке бледные полосы. Он сидел и смотрел в стену, мысли его текли в сторону Чонгука, неотвратимо, как река к морю. Слова матери звучали где-то внутри, но он отодвигал их, не желая примерять к себе. Он знал: ещё не поздно. Ещё можно. Они не повторят их историю, он поможет ему, потому что Чонгук тоже этого хочет. Но что-то в рассказе матери цеплялось за край сознания и не отпускало. Месяц. Чонгук держался уже почти месяц. Месяц — это много и мало одновременно. Много — чтобы гордиться собой. Мало — чтобы перестать бояться.